Черные ласточки

Весь следующий день Гермиона готовится к предстоящей вылазке с тщательностью и дотошностью, которые всегда отличали ее подход к любому делу. В этот раз им предстоит отправиться в совсем другую часть Ирландии — не на запад, к диким, пустынным берегам графства Мейо, а на юго-восток, в живописные, холмистые окрестности города Килкенни, где расположено большинство друидических захоронений, сохранившихся с древних времен. Именно там находится та самая пещера Плачущего камня, которую когда-то нашел Эйлвин Бинс и в которой спрятал колыбель Эха. Девушка проводит полдня в маггловской библиотеке, пользуясь интернетом, и выстраивает наиболее подходящий маршрут. Она старается учесть все — рельеф местности, погодные условия, которые в это время года в Ирландии могли измениться в любой момент, и расстояние, которое им предстоит преодолеть от ближайшей точки аппарации до самой пещеры. Гермиона распечатывает карты, сохраняет координаты, делает пометки в своем неизменном блокноте. Когда она выходит из библиотеки, в голове у нее уже есть четкий, продуманный до мелочей план. Теперь остается только надеяться, что он не развалится при первом же столкновении с реальностью. В больницу Святого Мунго она приходит в середине дня. Гарри выглядит лучше, чем когда-либо за последние дни — он уже сидит, а не лежит, и смотрит на нее с тем нетерпеливым, слегка раздраженным видом, который бывает у людей, которым до смерти надоело торчать в больнице. — Тебя завтра выписывают, — говорит Гермиона, устраиваясь на краю его кровати и привычным движением снимая его очки, чтобы починить едва заметную трещину на дужке. — Ты мог бы выглядеть чуть менее счастливым по этому поводу. Хотя бы из уважения к медицинскому персоналу. — Я счастлив ровно настолько, насколько уместно, — возражает Гарри и смотрит на нее без очков — близоруко и немного беззащитно. — Значит, ты планируешь навестить родителей? — Да, — она возвращает ему очки, не глядя в глаза. — Я не была у них уже довольно долго, и сейчас, когда у меня появилось свободное время, это кажется… довольно неплохой идеей. Ложь выходит ровно и спокойно, с той долей естественной небрежности, которая появляется, когда достаточно долго практикуешься. Гарри смотрит на нее секунду, и Гермиона выдерживает этот взгляд — смотрит на него открыто, чуть устало, именно так, как смотрит человек, которому нечего скрывать. Лицо Поттера светлеет, и он просит передать им привет, хотя прекрасно помнит, что они даже не подозревают о его существовании. Гарри уже не может дождаться, когда вернется домой, к Джинни и маленькому Джеймсу, которого он не видел уже целую вечность. В его зеленых глазах мелькает такая безграничная нежность, когда он говорит о жене и сыне, что у Гермионы перехватывает дыхание. Поттер просит ее навестить их, как только она вернется от родителей, и Гермиона соглашается. Она кивает, улыбается и обещает, что обязательно придет. И это еще одно обещание, которое она не знает, сможет ли сдержать. Еще одна не-совсем-но-все-таки-ложь, которая ложится на ее плечи новым грузом. В этот день она долго сидит у постели Сириуса, и рассказывает ему обо всем и ни о чем одновременно — о том, что они с Беллой завтра отправляются в Ирландию, и о том, что он должен вернуться, должен открыть глаза, чтобы жаловаться на больничную еду, таскать у нее маггловские сигареты и бесконечно пререкаться с Лестрейндж. Гермиона обещает ему, что все исправит, и очень просит его не переставать бороться. Сириус, конечно же, не отвечает — но она этого и не ждет. Грейнджер сидит еще немного, держит его руку, смотрит в окно на серое небо, и думает о том, что Блэк наверняка сказал бы что-нибудь колкое, если бы мог. Что-нибудь про дурацкую самоубийственную авантюру и про то, что она слишком умна, чтобы лезть в пещеры друидов и спать с безумными темными ведьмами. Она бы с ним поспорила.

***

Гермиона возвращается в особняк Блэков, когда солнце уже начинает клониться к закату, окрашивая мрачные стены старого дома в багряные, почти кровавые тона. Напряжение, которое она сдерживала весь день, понемногу отпускает, уступая место деловой сосредоточенности. Впереди еще много дел, и нужно успеть все, что запланировано. Честно говоря, Гермиона понятия не имеет, что ждет их в этих древних, вырубленных в скалах пещерах. Конечно же, у нее остался некоторый опыт исследования пещер из далеких детских вылазок с родителями — они часто ездили на природу, лазали по скалам, спускались в небольшие гроты, и тогда это казалось ей самым большим приключением в жизни. Но сейчас, когда Гермиона выросла и на своей шкуре ощутила настоящую опасность и тьму, она справедливо полагает, что маггловские пещеры и пещеры, которые служили убежищем для древних друидов, отличаются друг от друга так же, как детские игры в войнушку отличаются от настоящей битвы. Однако, несмотря на это, она раскладывает на полу совершенно маггловские вещи — непромокаемую сумку, несколько мощных фонариков со сменными батарейками, охотничий нож, который когда-то подарил ей отец, когда они впервые пошли в настоящий поход, спички и зажигалку на случай, если понадобится развести огонь, и еще небольшой запас еды и воды. Темная ведьма, конечно же, все время крутится рядом, отпуская едкие комментарии. — Ты серьезно собираешься тащить туда все это? — Беллатрикс оглядывает вещи с видом человека, который только что увидел что-то между трогательным и бессмысленным. — Да, — говорит Гермиона, складывая фонарики и борясь с желанием показать раздражающей ведьме средний палец и выставить ее из комнаты. — Нам доступна магия, Грейнджер. — Магия может отказать в самый неподходящий момент. — Гермиона кладет в сумку зажигалку. — Зажигалка — никогда. — Если в пещере друидов перестанет работать магия, — произносит Беллатрикс с тем терпеливым оттенком, с каким объясняют что-то очевидное, — зажигалка тебя не спасет. Максимум, что ты успеешь сделать — это осветить то, что тебя убивает. — Оптимистично, — говорит Грейнджер. — Но я все равно беру зажигалку. Гермиона заканчивает собирать сумку и критически оглядывает ведьму, которая одета в свое обычное корсетное платье и ботинки на высоком каблуке. Закусывая щеки, она спрашивает с максимально невинным видом, на который только способна: — Только не говори, что ты собираешься спускаться в пещеру в этом наряде. Раздраженно цокая языком, Беллатрикс переводит на нее глаза. — Ты имеешь что-то против моего платья, Грейнджер? Учитывая твой отвратительный выбор одежды… Я видела маггловских бездомных, которые одевались с большим вкусом. Ауч. Грейнджер стоически игнорирует насмешку. Конечно же, Гермиона имеет что-то против платья Беллатрикс, и это «что-то» имеет мало общего с практичностью или безопасностью. Она бы предпочла видеть темную ведьму без одежды вообще, или, в крайнем случае, с минимальным количеством одежды, если того требуют обстоятельства и правила приличия. Но сейчас речь не об этом, и она заставляет себя сосредоточиться на деле, а не на том, как шелк облегает бедра Беллатрикс и как при каждом ее движении каблуки щелкают по паркету, заставляя сердце биться быстрее. Грейнджер тяжело вздыхает. — Драккл тебя раздери, Белла, — говорит она, закатывая глаза, — мы собираемся спуститься в подземную пещеру, а не танцевать на чертовом Святочном балу. Там грязно, скользко, темно и очень легко споткнуться и сломать себе шею. Особенно если ты будешь на этих своих каблуках. — Я хожу на каблуках с двенадцати лет, — говорит Беллатрикс с таким достоинством, будто это закрывает вопрос. — Замечательно. По коридорам особняка — пожалуйста. По мокрым подземным камням — нет. — Ты недооцениваешь мои возможности. — Я реалистично оцениваю законы физики, — Гермиона скрещивает руки на груди. — О, детка, — Беллатрикс наклоняется к ведьме, сокращая расстояние между ними так, что Гермиона чувствует ее дыхание на своей щеке, — ты всегда можешь взять меня на руки и пронести через самые сложные участки. Ты же сильная, Грейнджер, я видела, как ты управляешься с этими тяжеленными книгами в библиотеке. Она игриво щелкает Гермиону по носу, и этот жест заставляет Грейнджер на мгновение потерять дар речи. — Но предупреждаю, — продолжает Беллатрикс, и в ее голосе появляются мурлыкающие нотки, — за такое удовольствие придется дорого заплатить. Я принимаю только галеоны или услуги. Услуги предпочтительнее. Гермиона смеется, не в силах сдержаться. — Если ты умудришься сломать ногу в пещере, — говорит она, — я оставлю тебя там в качестве экспоната для следующих искателей приключений. С табличкой. «Темная ведьма, начало двадцать первого века. Пала жертвой собственного дресс-кода». — Какая трогательная эпитафия, — отвечает Лестрейндж. — Хотя «пала жертвой чужой некомпетентности» звучит куда точнее. Грейнджер слегка качает головой, понимая, что эта перепалка может продолжаться бесконечно долго. Она делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и смотрит на платье Беллатрикс. Девушка тянется рукой к ткани, но останавливается на полпути. — Могу я…? — Гермиона проводит рукой вдоль фигуры ведьмы, намекая, что именно она собирается сделать. Беллатрикс смотрит на нее долгим, внимательным взглядом, в котором мелькает что-то, что Гермиона не может сразу распознать, и наконец произносит: — Валяй, но если ты нарядишь меня в какой-нибудь уродливый маггловский костюм, клянусь Мерлином, Грейнджер, я превращу тебя в скунса. И не надейся, что я передумаю, когда ты начнешь ныть. Гермиона ухмыляется, и в этой ухмылке столько торжества, что Беллатрикс, кажется, на мгновение сомневается в своем решении, но отступать уже поздно. Девушка проводит пальцами по платью Беллы, чувствуя под подушечками прохладный шелк — гладкий, скользкий, почти живой, — и мысленно прощается с этим прекрасным нарядом, который, наверное, стоит целое состояние и который, похоже, был сшит специально для ведьмы много лет назад. Проводит рукой вдоль талии, ощущая, как под корсетом напрягаются мышцы — Беллатрикс не привыкла, чтобы кто-то командовал ею, даже в таких мелочах. — Не бойся, — говорит Грейнджер. — Тебе понравится. Обещаю. Легким, отточенным движением Гермиона направляет палочку на платье ведьмы, и тяжелый черный шелк начинает меняться прямо на глазах. Ткань светлеет, становится более плотной, перестраивается, превращаясь в облегающий комбинезон из эластичной материи. Он обхватывает каждую линию тела ведьмы, подчеркивая его совершенство, но при этом не сковывая движений. Рукава, длинные и узкие, заканчиваются на запястьях, и Гермиона, повинуясь какому-то внутреннему порыву, добавляет на них тонкие, едва заметные серебряные молнии, которые блестят в свете магических светильников. Когда она заканчивает с платьем, то переводит взгляд на обувь — и высокие, изящные ботильоны трансформируются в грубые, тяжелые ботинки на толстой, рифленой подошве, которые, тем не менее, сохраняют ту же элегантность, что и все, что носит Беллатрикс. Гермиона опускает палочку и отступает на шаг, рассматривая свою работу, и в голове у нее проносится мысль, которую она тут же пытается загнать куда-нибудь в самый дальний угол сознания. Белла стала выглядеть еще сексуальнее, чем в своем корсетном платье. Если бы она сделала этот комбинезон латексным, то его можно было бы… — Грейнджер, — голос Беллатрикс вырывает ее из опасных размышлений, и Гермиона видит, что ведьма рассматривает себя в зеркале, поворачиваясь так и этак, оценивая новый наряд. — Теперь я похожа на ту самую Лару Крофт из дурацкого фильма, который ты заставила меня смотреть. Ту, которая скакала по джунглям с двумя пистолетами и совершенно нелепой прической. — Это ты сказала, что фильм тебе понравился, — напоминает Гермиона, все еще не в силах оторвать взгляд от отражения Беллатрикс, от того, как комбинезон облегает ее грудь, талию и бедра. Темная ведьма, кажется, замечает это, потому что на ее губах появляется знакомая опасная ухмылка, от которой у Гермионы екает сердце. — Я сказала, что он был не самым худшим из того, что ты мне показывала, — поправляет Беллатрикс, но в ее голосе нет обычной язвительности, и она продолжает рассматривать себя в зеркале, поворачиваясь, чтобы увидеть, как комбинезон сидит со спины. — И я не говорила, что хочу выглядеть как она. Это ты сама решила. — Ты выглядишь потрясающе, как и всегда, — вырывается у Грейнджер прежде, чем она успевает подумать. Она тут же понимает, что сказала лишнее, потому что Беллатрикс замирает, и их взгляды встречаются в зеркале. В глазах Лестрейндж загорается огонь, и Грейнджер чувствует, как щеки невольно заливает краской. Она откашливается, отводит глаза, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло, и добавляет уже более деловитым тоном: — То есть, это практично. Для пещеры. Ты не запутаешься в юбке, не сломаешь каблук, и если придется лезть по скалам, это будет намного безопаснее. — Конечно, — тянет Беллатрикс, и в ее голосе слышится насмешка. — Практично. Именно так я бы описала этот наряд, Грейнджер. Очень практично. Лестрейндж отходит от зеркала и делает несколько шагов по комнате, проверяя, как сидят ботинки, как движется ткань, и на ее лице появляется удовлетворенное выражение, которое она даже не пытается скрыть. — Я оставлю это, — говорит она, останавливаясь напротив Гермионы, и в ее глазах, черных и глубоких, мелькает что-то, что заставляет сердце девушки биться чаще. — На время. Если ты сможешь потом вернуть мне мое платье. — Конечно, — кивает Гермиона, чувствуя, как в горле пересохло, и она не может отвести взгляд от Беллатрикс, от того, как свет падает на ее плечи, как комбинезон подчеркивает каждый изгиб. Белла стоит прямо перед ней — сильная, опасная, невероятная, и в голове снова проносится мысль, которую Гермиона отчаянно пытается заглушить, но не может. Эта женщина, которая сейчас смотрит на нее с этим странным, новым выражением, стала для нее чем-то большим, чем просто напарницей, любовницей или временной союзницей. — Тогда, — Беллатрикс делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и ее голос звучит низко, почти интимно, — может быть, мы наконец закончим со сборами и пойдем ужинать? Потому что если я еще хотя бы минуту проторчу в комнате, наблюдая твои приготовления, я, кажется, начну разговаривать с Бинсом. Или с его чертовой коровой. Гермиона смеется. Она кивает, убирает палочку, и они вместе выходят из комнаты, оставляя на полу почти собранную сумку и разложенные карты.

***

Следующее утро, к большому неудовольствию темной ведьмы, начинается задолго до рассвета, когда небо за окнами особняка Блэков еще темное, усыпанное редкими и бледными звездами. Гермиона просыпается сильно заранее, натягивает теплую флисовую кофту, проверяет сумку в последний раз и отправляется будить Беллатрикс. Это оказывается задачей не из легких, потому что темная ведьма, укутанная в одеяло по самый подбородок, смотрит на нее с таким выражением, будто Гермиона только что предложила ей совершить самоубийство, и издает звук, очень похожий на рык разбуженного медведя. После нескольких минут уговоров, перемежаемых обещаниями и угрозами, Беллатрикс все же вылезает из-под одеяла. Еще через двадцать минут они встречаются в холле, и Грейнджер протягивает женщине кружку с дымящимся кофе. Опыт последних недель научил ее, что в первый час после пробуждения с темной ведьмой лучше не разговаривать. Беллатрикс смотрит на кружку. Потом на Гермиону. Потом делает глоток и молча идет к выходу, и это само по себе означает, что они договорились. Они трансгрессируют на окраину скрытого в утреннем тумане Килкенни, где Гермиона заранее присмотрела место для проката автомобилей. В наличии оказывается только один автомобиль — старый, видавший виды мерседес, который, судя по всему, помнил еще те времена, когда лошадь была единственным способом передвижения. Его обогреватель, к великому огорчению Гермионы, работает через раз, издавая при включении звук, похожий на предсмертный хрип. Беллатрикс, к ее огромному удивлению, молча обходит машину, открывает дверцу и забирается внутрь даже не поморщившись. Гермиона замирает на секунду, глядя на нее через лобовое стекло, и внутри разливается тепло, которое заставляет ее улыбнуться, прежде чем она садится за руль. Девушка заводит двигатель и выруливает на трассу, оставляя городок позади. Туман рассеивается медленно, по мере того как они поднимаются выше. Дорога сначала идет через небольшие деревушки — белые домики, живые изгороди, рыжие и золотые в утреннем свете, церкви с позеленевшими крышами, спящие поля. Вскоре деревушки заканчиваются и начинается то, ради чего стоит приезжать в эту часть Ирландии: холмы, широкие и пологие, покрытые вереском и высокой травой, которая в октябре стала золотисто-коричневой и двигается на ветру медленными волнами. Небо над ними светлеет, из темно-серого становясь сначала свинцовым, а потом серебристым, и где-то на горизонте появляется полоса бледного оранжевого цвета. Беллатрикс сидит, повернув голову к окну, и вертит в пальцах складной нож — тот самый, который Гермиона вложила ей в руку вчера вечером, заметив, как темная ведьма несколько раз задержала на нем взгляд. Она открывает лезвие, закрывает, снова открывает — не нервно, а с тем спокойным машинальным движением, с каким люди делают что-то привычное и успокаивающее. Лезвие негромко щелкает в тишине салона. Гермиона включает радио. Несколько секунд помех, потом — что-то старое, гитарное, с тем особым гулом, который бывает у записей шестидесятых годов. Беллатрикс слегка поворачивает голову, явно заинтересовавшись. — Роллинг Стоунз, — говорит Гермиона, отвечая на незаданный вопрос. — Я знаю, — в голосе Беллатрикс слышится привычная насмешка, и нож в ее руке на секунду замирает, прежде чем продолжить свой танец. — Откуда ты знаешь маггловскую музыку? — Гермиона спрашивает это легко, мимоходом, глядя на дорогу. Этот вопрос, который она давно хотела задать, наконец нашел подходящий момент. Темная ведьма задумчиво молчит, как будто выбирая, с какого места начать историю. — Был один учитель, — говорит она наконец, — по музыке. Старый волшебник-полукровка. Он давал нам уроки. Я изучала виолончель, а Энди и Цисси играли на рояле. — Ведьма делает паузу. — Он считал, что классического образования недостаточно, и нужно понимать, как музыка развивалась. Приносил маггловские пластинки. Отец был в ярости, когда узнал, и сразу же выгнал его, едва не отправив на тот свет. — Но ты все равно слушала. — Мы с Энди прятали виниловый проигрыватель в подвале и доставали его, когда родители уходили из дома, — подтверждает Беллатрикс, кивая головой и уставившись куда-то вдаль. — Некоторые мелодии были интересны. Ритмически сложны, но интересны. — Она снова щелкает ножом. — «Paint it Black» я разобрала сама. По памяти, потому что ноты достать было невозможно. Гермиона молчит некоторое время, глядя на дорогу. Думает о том, каково это — разбирать по памяти маггловскую песню в доме, где само слово «маггл» произносится с отвращением и брезгливостью. Беллатрикс делала это тайно, потому что что-то в этой музыке ее зацепило. Грейнджер хочет спросить, почему ведьма испытывает презрение к магглам, но все же слушает их музыку и смотрит их фильмы, но решает промолчать. Вместо этого она нажимает на газ, и машина набирает скорость. По радио играет что-то новое, более быстрое и более ритмичное, и Беллатрикс отвлекается от своих мыслей, возвращаясь к ножу, который снова начинает свой бесконечный танец. Через час они останавливаются на небольшой заправке с крошечным магазином, в котором неожиданно обнаруживаются горячие сэндвичи и приличный кофе. Гермиона паркуется и выходит размять ноги. Беллатрикс выходит следом и некоторое время стоит у машины, глядя на холмы, потом поворачивается к ней с выражением человека, которого жизнь поставила перед неловкой практической проблемой. — Мне нужно воспользоваться туалетом, — сообщает она. — Вон там, — Гермиона кивает в сторону магазина, — прямо и налево после стеклянной двери. — Я в курсе, где находится туалет, — раздраженно машет рукой Беллатрикс. — Проблема в другом. — Она выразительно смотрит вниз, на комбинезон. — Это. Совершенно. Не предназначено. Для справления. Естественных. Потребностей. Грейнджер прикусывает щеку, чтобы не рассмеяться. — Да, — говорит она. — Это известная особенность комбинезонов. — Ты могла бы предупредить. — Могла бы, — охотно соглашается Гермиона, даже не пытаясь скрыть улыбку. — Но ты зато выглядишь в нем неимоверно сексуально, так что это явно того стоит. Беллатрикс смотрит на нее секунду. Потом поднимает бровь — медленно, с выражением лица человека, который прекрасно осведомлен о своей привлекательности. — Грейнджер, — говорит она, сопровождая свои слова выразительной интонацией. — я Беллатрикс Блэк. Я буду выглядеть сексуально даже в мешке из-под картошки. Это не заслуга комбинезона. — Согласна, — говорит Гермиона без малейшей паузы, — ты будешь выглядеть сексуально даже в чертовом скафандре. — В чем? — Беллатрикс хмурится, и в ее голосе слышится искреннее недоумение. — Неважно, — смеется Гермиона, отворачиваясь и направляясь к машине. — Давай быстрее. Я хочу успеть вернуться в Лондон до темноты.

***

Горный хребет, в котором находится пещера Плачущего камня, оказывается ровно таким, каким его себе и представляла Гермиона. Суровый, величественный, выветренный веками и непогодами, с острыми, словно зубы дракона, скалами, которые поднимаются к небу на сотни футов. Воздух здесь холодный и прозрачный. Он пахнет хвоей, мокрым камнем и чем-то еще, древним, почти забытым, что пропитало каждый утес и каждую расщелину. Облака бегут по небу так быстро, что их тени скользят по земле, создавая причудливую игру света и тьмы. Грейнджер паркует мерседес на небольшом, едва заметном съезде с дороги, где колеи, оставленные когда-то чьими-то шинами, давно заросли травой и кустарником, и выключает двигатель. Ведьмы выходят из машины, и холодный ветер, дующий с гор, сразу же бьет в лицо и треплет волосы, заставляя щуриться. Гермиона забирает свою сумку со снаряжением и вместе с Беллатрикс подходит ко входу в пещеру. Он зияет в скале черным отверстием, похожим на раскрытую пасть древнего уснувшего чудовища. Вход обрамлен камнями, поросшими мхом, и кажется, что сама земля здесь пульсирует какой-то древней, забытой магией, от которой по коже бегут мурашки, а в груди разливается странное, тревожное чувство. Беллатрикс наклоняет голову в сторону входа. — После тебя, Грейнджер. — Такая вежливость. — Просто хочу посмотреть на твою задницу. — Да пожалуйста, — беззлобно огрызается Гермиона, закрепляя сумку на плече и делая шаг в темноту, которая сразу же обволакивает ее, как влажное одеяло. Под ногами хрустит мелкий камень, и запах мокрой земли и еще чего-то неуловимого заполняет ноздри. — Не отставай. Пещера встречает их сыростью и холодом, который пробирает до костей, несмотря на теплую одежду. Пол пещеры усыпан мелким, острым щебнем, который хрустит под ногами. Со стен капает вода — медленно, в нескольких местах сразу, и каждая капля звучит по-своему в зависимости от того, куда падает: на камень, в лужицу, на глину. Это и есть тот звук, который дал пещере название — не один плачущий камень, а целый хор тихих, терпеливых капель, который не прекращается никогда. Беллатрикс поднимает палочку. — Люмос. Ничего. Абсолютно ничего — ни искры, ни света, ни привычного отклика. — Что за хрень, драккл ее раздери! — выругивается Беллатрикс, и Гермиона едва сдерживает улыбку. Темная ведьма опускает палочку и поворачивается к Грейнджер, и хотя в темноте не видно ее лица, девушка чувствует на себе тяжелый взгляд. — Здесь не работает магия. Совсем. Я ничего не чувствую. — Я предполагала, что так может быть, — тихо говорит Гермиона и достает из своей сумки два фонарика, протягивая один из них Беллатрикс. — Поэтому я взяла фонарики. Она нажимает на кнопку, и яркий, белый луч света разрезает темноту, выхватывая из нее кусок каменной стены и руки Беллатрикс, которые сжимают фонарик с такой силой, что костяшки белеют. Грейнджер едва сдерживается, чтобы не сказать «Я же говорила», потому что понимает — сейчас не время для торжества, а Беллатрикс и так на взводе. Несмотря на отсутствие магии, темная ведьма на эмоциях вполне может столкнуть ее в какую-нибудь расщелину. Женщина включает свой фонарик, и два луча, пересекаясь, освещают пещеру чуть лучше, но тьма отступает неохотно. Они начинают исследовать местность, продвигаясь вглубь. Ведьмы идут медленно и осторожно, проверяя каждый шаг, потому что пол здесь скользкий, неровный, и кажется, что камни движутся под ногами. Гермиона понятия не имеет, где именно Бинс спрятал артефакт, но предполагает, что им придется пройти всю пещеру до конца, чтобы это выяснить. Они продолжают идти дальше, и Грейнджер поскальзывается на мокром камне, который, кажется, специально выскальзывает у нее из-под ноги. Девушка взвизгивает и машет руками, стараясь удержать равновесие. Мир начинает опасно кружиться. В последний момент сильная, цепкая рука Беллатрикс хватает ее за капюшон толстовки и дергает назад, не позволяя ей упасть. — Неуклюжая маленькая ведьма, — голос Беллатрикс звучит прямо над ухом. — Если ты сломаешь себе шею в этой пещере, клянусь, я оживлю тебя только для того, чтобы убить еще раз. — Спасибо, — выдыхает Гермиона, пытаясь восстановить равновесие, и чувствуя, как дрожат руки. Она делает глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. — Я в порядке. Можешь отпустить. Беллатрикс отпускает ее капюшон, но остается рядом. Они идут дальше, и постепенно стены пещеры начинают меняться — становятся более ровными, более гладкими, и на них появляются знаки, которые привлекают внимание Гермионы. Они не похожи на буквы ни одного известного ей алфавита — скорее на сочетание геометрических форм и чего-то более органичного, текучего, напоминающего ветки или корни. Рядом — каменный оберег, вделанный прямо в стену: круглый, с концентрическими кольцами и фигурой в центре, которую Гермиона не берется идентифицировать. Она проводит пальцем по краю одного из знаков. Камень прохладный и немного шершавый под подушечками пальцев, и в месте касания — она готова поклясться — что-то едва уловимо вибрирует. Не магия в привычном смысле — а что-то куда старше. — Как много ты знаешь о друидах? — неожиданно спрашивает Лестрейндж. — Не настолько много, насколько хотелось бы, — девушка неохотно убирает руку от древних знаков и продолжает путь, подсвечивая дорогу фонариком и чувствуя, как взгляд Беллатрикс буравит ее спину. — Не удивлена, — фыркает Беллатрикс. — С каждым годом образование в Хогвартсе становится все более и более примитивным. Кажется, что скоро юных волшебников будут учить только базовым заклинаниям для того, чтобы подтереть себе задницу и заварить чай, не расплескав его по столу. А история магии как предмет существует исключительно для того, чтобы студенты могли поспать на первой парте. Гермиона, уязвленная этим замечанием, чувствует, как внутри закипает привычное желание защитить свою школу и свои знания. Она тут же собирает в своей голове все, что она когда-то читала о друидах и их магии. — Ну, я знаю, что друиды — одни из древнейших представителей магического сообщества, — начинает перечислять девушка. — Они используют магию природы и окружающего мира, и их часто называют «учеными леса», потому что они имеют глубокое, почти мистическое понимание механизмов существования природы, циклов жизни и смерти, переплетения всего живого в единую, неразрывную сеть. Друиды понимают диких животных и волшебных существ и помогают им лечить раны и болезни. Они восстанавливают леса после пожаров и наводнений, возвращая земле то, что она потеряла. Девушка напрягает память, стараясь вспомнить что-нибудь еще, какой-нибудь факт. — Клиодна, например, — средневековая ирландская друидесса, которая стала знаменитой благодаря открытию свойств лунной росы, которую она собирала во время полнолуния и использовала для исцеления самых тяжелых и безнадежных больных. Говорят, что она могла поднять на ноги даже того, кого уже оплакивали близкие, и что после ее ухода в лесах, где она жила, еще долго цвели невиданные цветы, которые… — А ты когда-нибудь задумывалась, что с ними стало? С друидами, — перебивает Беллатрикс, и в ее голосе слышится непривычная серьезность. — Я… нет, на самом деле, нет, — Гермиона останавливается, и ей становится не по себе от того, что она никогда не задавалась этим вопросом и не интересовалась судьбой друидов. — Они просто… исчезли? — Не просто, — голос Беллатрикс наполняется неожиданной грустью. — Развитие маггловской цивилизации повлияло на многих волшебных существ, Грейнджер. Они не просто бестолковые и бессловесные твари, как считали многие, и не просто декорация для ваших дурацких учебников по уходу за магическими созданиями. Они были частью этого мира, частью этой земли, частью той магии, которая течет в наших жилах. А магглы… магглы вырубили леса, осушили водоемы, протянули везде высоковольтные провода и проложили дороги, начав ездить на своих автомобилях, которые отравляют воздух и землю. Темная ведьма замолкает, и в тишине пещеры, нарушаемой только звуком капающей воды и их дыханием, слышится что-то еще — эхо древней, забытой боли. — Все это привело к тому, что многие волшебные существа покинули свою привычную среду обитания. А вместе с ними ушли и друиды, потому что они были неразрывно связаны с этими существами. Они не могли остаться, наблюдая, как все, что они любили, уничтожают. И теперь их почти нет. А те, кто остался, прячутся, и вряд ли кто-то из них захочет делиться своими знаниями с теми, кто не смог их защитить. — Я не знала, — тихо говорит Гермиона. Ей действительно стыдно, что она никогда об этом не задумывалась. — Большинство не знает, — отвечает Беллатрикс, продолжая идти вперед. — Это не входит в программу Хогвартса. О том, что происходит на границе двух миров — не говорят. Это неудобная тема. — Но это не значит, — осторожно начинает Грейнджер, — что ответом должна быть война. Или что магглы по природе своей враги магического мира. Они не знают. Если бы знали… — Если бы знали, — перебивает Лестрейндж, и в ее голосе появляются знакомые острые нотки, — они бы испугались. Люди всегда уничтожают то, чего боятся, Грейнджер. Это не злой умысел — это рефлекс. И магический мир знает об этом лучше, чем ты думаешь. Именно поэтому существует Статут о секретности. Именно поэтому мы прячемся. — Мы прячемся, потому что у нас пока нет другого выхода, — говорит девушка. — Но это не значит, что сосуществование невозможно. — Сосуществование, — медленно тянет Беллатрикс. — Пока один мир растет и процветает, другой мир разрушается. Это не сосуществование. Это медленное вытеснение. — Она останавливается на секунду, обводит фонариком стену и идет дальше. — Я не говорю тебе, что думать. Я говорю тебе, что конфликт существует независимо от того, знаешь ты о нем или нет. И когда-нибудь тебе придется выбирать, к какому миру принадлежишь ты, Гермиона. Она произносит ее имя — и это само по себе звучит как что-то отдельное от остального разговора. Гермиона идет рядом и молчит. Она думает о том, что этот вопрос не новый, он существовал с того момента, как она в одиннадцать лет впервые переступила порог Хогвартса — обычная девочка из маггловской семьи, в которой неожиданно пробудилась магия. Она думает о том, что никогда по-настоящему не задавалась этим вопросом — просто жила в обоих мирах одновременно и считала, что это и есть ответ. Теперь Гермиона не уверена. Кто она? Уже чужая в мире магглов, и все еще не до конца своя в мире волшебников. Она думает о Беллатрикс — о том, что ее презрение к магглам всегда казалось ей просто высокомерием, слепым и жестоким. И это тоже правда, она не может от этого отказаться. Но за этим высокомерием, оказывается, есть что-то еще — что-то более старое и более сложное. Гермиона это понимает, но все равно не может принять, и это противоречие раздирает ее изнутри. Пещера продолжает вести их вглубь — проход петляет, сужается, снова расширяется, и они молчат. Только свет двух фонариков скользит по стенам, по сталактитам и знакам, которые появляются теперь все чаще — небольшие группы символов, каменные обереги, вделанные в трещины и выступы, один раз — целая панель, покрывающая стену от пола до потолка плотной вязью непрерывного рисунка. Гермиона замедляется у каждой, но не останавливается — они идут, и пещера разворачивается перед ними как история. Вскоре они натыкаются на препятствие. Проход, который до этого момента шел прямо, упирается в скалу — не постепенно, не сужаясь, а просто обрывается у стены, которая перекрывает его целиком. Скала не природная — Гермиона видит это сразу: по всей ее плоскости расположены символы с определенной логикой. Шесть знаков по горизонтали, четыре по вертикали, и некоторые из них слегка возвышаются над плоской поверхностью. — Это загадка, — говорит Гермиона. Она подходит ближе, поднимает фонарик, рассматривает знаки. Некоторые из них девушка видела раньше — на стенах по дороге сюда. Три знака повторяются в разных комбинациях, остальные уникальны. Выступающие элементы — четыре штуки — расположены в углах и в центре, и каждый из них, если надавить, судя по всему, должен менять положение. — Мне нужно понять логику, — она начинает размышлять вслух, — как они соотносятся друг с другом. Смотри — вот этот знак появлялся на первой панели у входа, и вот этот — на большой панели посередине. Если это не просто декорация, а система, то порядок должен отражать что-то, что мы уже видели. — Природные циклы, — говорит Беллатрикс, и Гермиона оборачивается к ней. — Друидическая магия строится на природных циклах — вода, земля, воздух, огонь, но не в маггловском смысле, а как состояния. Рождение, рост, угасание, возрождение. — Она поднимает фонарик и освещает левый верхний угол. — Вот этот — вода. Я видела его у входа, там, где вода капает с потолка. Он должен быть первым. — Логично, — Гермиона протягивает руку и нажимает на выступающий элемент в левом верхнем углу. Он поддается — не сразу, с сопротивлением и со звуком, похожим на короткий каменный выдох — и поворачивается на четверть оборота. — Теперь земля, — шепчет Лестрейндж, и уже шагает к нижнему левому углу, где расположен знак с горизонтальными линиями, — я видела его на полу, там, где глина выходила на поверхность. Она нажимает. Тот же звук, тот же поворот. Они разгадывают загадку вместе — Беллатрикс опознает знаки по тому, где и как они встречались по дороге, а Гермиона выстраивает последовательность, исходя из логики цикла. Иногда они не совпадают — темная ведьма уверена, что воздух должен идти третьим, Гермиона настаивает на огне, потому что тепло внутри земли предшествует воздуху снаружи. Вариант Беллатрикс не работает — центральный элемент, который должен активироваться после правильной последовательности, не двигается. — Огонь третьим, — говорит Гермиона, едва удерживаясь от язвительного комментария. — Не говори ничего, — глаза темной ведьмы горят недобрым светом, который видно даже в темноте пещеры. — Я молчу. — Ты молчишь с очень красноречивым лицом. Гермиона фыркает и нажимает на третий элемент. Он поворачивается — и что-то в стене меняется, как будто в огромном механизме сдвинулся первый зубец шестерни. Беллатрикс нажимает на четвертый, последний. Еще один поворот. И тогда центральный элемент начинает двигаться сам — медленно, без усилий с их стороны — и что-то в структуре скалы перераспределяется, меняет точку опоры. С тяжелым, низким и почти осязаемым звуком скала сдвигается в сторону, а ведьмы облегченно выдыхают. Проход открыт. Они продолжают путь внутри пещеры, и с каждым шагом потолок опускается все ниже, словно сама земля решила сомкнуться над ними, проверяя, насколько они готовы идти до конца. В этом давящем, почти гипнотическом пространстве, где каждый звук многократно отражается от камней и возвращается обратно искаженным, время теряет привычное течение, превращаясь в бесконечную тягучую ленту. Воздух здесь становится более влажным, тяжелым, пропитанным запахом застоявшейся воды и чего-то еще. Пещера внезапно раздваивается, и перед ними открываются два прохода — одинаково черных, безмолвных и уходящих в неизвестность. — Предлагаю разделиться, — голос Беллатрикс звучит удивительно громко в тишине пещеры. — Так мы сэкономим время. Я пойду налево, ты — направо. Если найдешь что-то — кричи. — Нет, — отрезает Гермиона, даже не задумываясь, потому что мысль о том, чтобы остаться одной в этой пещере, пугает ее больше, чем она готова признать. — Это плохая идея. — Боишься темноты, Грейнджер? — Скорее, того, что в ней скрывается, — девушка едва заметно дергает головой, — не хочу рисковать. Поэтому придется выбрать один путь. — И как ты собираешься выбирать? — Беллатрикс обводит фонариком оба входа, и лучи света, скользя по камням, выхватывают из темноты едва заметные, почти стершиеся символы, которые Гермиона замечает краем глаза, но не успевает рассмотреть. — Подбросишь монетку? Или у тебя есть более научный метод, достойный самой умной ведьмы своего поколения? Девушка пожимает плечами, стараясь, чтобы жест выглядел беззаботным, хотя внутри у нее все сжимается от ответственности, которая ложится на ее плечи вместе с этим выбором. — Доверюсь своей интуиции, — говорит она, и в ее голосе слышится вызов, который она бросает не столько Беллатрикс, сколько самой себе. Игнорируя надменное фырканье за спиной, она устремляется к правому проходу. Пещера постепенно расширяется, потолок поднимается, и кажется, что они вошли в огромный, подземный зал, стены которого покрыты все теми же древними символами, которые Гермиона видела в дневниках Бинса. В свете фонариков они кажутся почти живыми — они пульсируют, переливаются, словно кто-то невидимый водит по ним рукой, заставляя их сиять в такт дыханию земли. Но впереди, прямо перед ними, вырастает очередная скала, преграждающая путь, и Гермиона останавливается, чувствуя, как надежда сменяется горьким разочарованием. — Интуиция, значит, — голос темной ведьмы буквально сочится ядом. — Может быть, в следующий раз ты доверишься не своим ощущениям, а здравому смыслу? Гермионе очень хочется больно ущипнуть Беллатрикс, но вместо этого она делает глубокий вдох и проходит к скале, внимательно изучая ее поверхность. Ведьма за ее спиной продолжает что-то говорить — про интуицию, про случайность, про разницу между озарением и банальным везением — но Грейнджер уже не слушает, потому что видит то, что делает эту скалу не просто скалой. Поверхность слишком ровная. Не идеально ровная — она неровная настолько, чтобы казаться природной при беглом взгляде, — но если смотреть внимательно, видно, что ее выровняли. И в центре, там, где падающий свет фонарика создает тени под нужным углом — знаки. Не такие, как на предыдущей скале — они меньше, расположены плотнее, и определенно подчиняются другой логике. — Это не тупик, — говорит Гермиона. Беллатрикс замолкает. — Еще одна загадка, — продолжает девушка, проводя пальцем по краю одного из знаков. — Смотри — те, что были раньше, это была последовательность. Здесь другое. Видишь, как они расположены — не в ряд, а группами? И каждая группа немного отличается от остальных. Лучи света выхватывают из темноты группы знаков — они разбиты на несколько частей, расположенных симметрично, словно кто-то отразил их в зеркале. Беллатрикс подходит и останавливается рядом с ней. Их плечи соприкасаются, и Гермиона чувствует тепло, исходящее от ведьмы. Черные глаза Лестрейндж быстро пробегаются по символам, быстро добираясь до самой сути. — Вот эти три знака — они одинаковы и там, и там. А вот эти, остальные, — как будто перевернутые отражения, — объясняет Грейнджер, показывая Беллатрикс на левую и правую части. — Если присмотреться, можно увидеть, что каждый знак слева имеет пару справа, но этот «парный» знак выглядит иначе — он как будто вывернут наизнанку. — Зеркало, — коротко повторяет темная ведьма. — Именно, — кивает Гермиона, и в голове у нее уже начинает складываться картинка, потому что такие загадки она любила в детстве, когда решала головоломки в журналах и не могла успокоиться, пока не находила правильный ответ. — Если правая группа — это зеркальное отражение левой, то посередине, между ними, должна быть линия, ось, через которую они отражаются. И эта ось — центральный знак. Он один, у него нет пары ни слева, ни справа. Он — точка, где все сходится. Его нужно нажать последним. — А первым? — Оба крайних знака одновременно, — говорит Гермиона, показывая на самые дальние символы, расположенные по краям левой и правой групп. — Они симметричны друг другу. Если нажать их вместе, они должны сработать. А потом — двигаться от краев к центру, нажимая пары, пока не останется только центральный знак. Беллатрикс не спорит. Она просто подходит к левому краю скалы, занимает позицию и ждет, пока Гермиона встанет напротив нее, у правого края. Свет их фонариков — два дрожащих, неровных луча — перекрещивается где-то посередине. — Одновременно, — говорит Гермиона. — Я слышала тебя с первого раза, — раздраженно цокает ведьма. Девушка готова поспорить, что та наверняка закатила глаза так далеко, как только смогла. Они нажимают на крайние знаки одновременно, и камень поддается — с тем же глухим, тяжелым сопротивлением, что и на предыдущей преграде, с тем же ощущением, что что-то, очень долго неподвижное, наконец пришло в движение. Что-то внутри скалы отзывается — не звуком, а скорее вибрацией, которую Гермиона чувствует через подошвы ботинок, через кончики пальцев, прижатых к холодному камню, и этот отклик разливается по всему телу, заставляя каждую клеточку замереть в ожидании. — Теперь следующие, — командует она, перемещаясь к новой паре знаков, и Беллатрикс повторяет ее движение. Они повторяют движения, продвигаясь от краев к центру, пока перед ними не остается только один, последний символ — тот самый, который Гермиона назвала точкой равновесия, осью, через которую все отражается. Грейнджер подходит к центру скалы, поднимает руку и нажимает на него. Несколько томительных секунд ничего не происходит — тишину нарушает только звук воды, капающей где-то далеко, и стук ее сердца. А потом скала вздрагивает, и по ней пробегают трещины. Гермиона отшатывается назад. Камень начинает двигаться — так же тяжело и медленно, с тем низким, гулким звуком, который который вибрирует в костях. Проход открывается. Гермиона выдыхает — медленно, глубоко, и только сейчас замечает, что задерживала дыхание. Все это время, пока они нажимали знаки, она почти не дышала, боясь спугнуть удачу. Она переводит взгляд на Лестрейндж, и замечает, что темная ведьма выглядит удивленной. — Интуиция, — говорит Беллатрикс, проходя мимо девушки в открывшийся проем, — значит, все-таки правый. — Я же говорила, — самодовольно ухмыляется Гермиона, следуя за ведьмой. В глубине души ей невероятно приятно, что она снова оказалась права. — Ты говорила «я доверюсь интуиции», а не «там тоже будет загадка, нужно просто решить ее». — Это почти одно и то же, — Гермиона пожимает плечами, продолжая путь. — Это категорически не одно и то же, Грейнджер. Девушка игнорирует последнюю реплику, позволяя темной ведьме выйти победительницей из этой словесной дуэли. Ей вполне достаточно и того, что она оказалась права. В очередной раз.

***

Пещера снова меняется — становится шире, потолок уходит выше, и в этом дополнительном пространстве звук падающих капель звучит иначе, объемнее, как будто попадаешь из маленькой комнаты в большой зал. Теперь ведьмы идут рядом, а не друг за другом, и их фонарики бьют в разные стороны, пересекаясь где-то посередине. — Как ты думаешь, кто создал эти загадки? — спрашивает Гермиона, кивая назад в сторону скал. — Друиды или сам Бинс? — Бинс не смог бы, — почти не раздумывая, отвечает Беллатрикс. — Ты читала его дневники. Этот человек не мог систематизировать собственный завтрак, не говоря уже о загадках на основе друидической символики. — Она обводит фонариком стену, задерживается на группе знаков. — Это друиды. Бинс нашел пещеру уже такой. Возможно, они пускали его сюда — или он вошел, когда их уже не было. В любом случае, эти тайны ему не принадлежат. Они идут дальше, ориентируясь на знаки — здесь они плотнее, идут почти непрерывной полосой вдоль правой стены, и Гермиона следит за ними краем внимания, пока основная часть ее сосредоточена на том, куда ставить ноги. Вода появляется незаметно. Сначала это просто ощущение — подошвы чуть более мокрые, чем должны быть, — потом негромкое шлепанье при каждом шаге, а потом Гермиона опускает фонарик ниже и видит, что идет по тонкому слою воды, которая покрывает пол ровным блестящим зеркалом. Она ничего не говорит, просто идет осторожнее. Через несколько минут воды становится больше. Потом еще больше. А потом Гермиона делает шаг и проваливается почти по щиколотку. Сзади слышится резкое и очень выразительное высказывание Беллатрикс, в котором распознаются несколько слов, не предназначенных для высшего общества. Стискивая зубы, девушка продолжает идти вперед, радуясь, что заранее успела наложить на одежду и обувь заклинания, чтобы сделать их водоотталкивающими. Однако холод воды продолжает ощущаться даже через толстую кожу ботинок. Дальше они идут еще медленнее — каждый шаг выверенный, осторожный, потому что под водой пол неровный и скользкий. Свет фонариков дробится в воде мелкими бликами, и это выглядит красиво — она отмечает это машинально, тем краем сознания, который продолжает замечать красоту. Пещера начинает идти под уклон — сначала едва заметно, потом все ощутимее, и вода прибывает, потому что они спускаются ниже. Гермиона считает шаги — не специально, просто так получается — и на сто двенадцатом шаге проход заканчивается. Впереди — открытое пространство. Озеро появляется в свете фонариков постепенно: сначала ощущение, что стены расступились, потом — что потолок ушел выше, намного выше, чем был до сих пор, — а потом вода под ногами переходит в воду вокруг, и Гермиона понимает, что они стоят на краю подземного берега. Озеро невелико — может, метров тридцать в поперечнике, — но в замкнутом пространстве пещеры оно ощущается как нечто значительно большее. Вода абсолютно неподвижна, и в этой неподвижности есть что-то почти неестественное — поверхность как черное стекло, без единой ряби, без движения. В нее можно смотреть, как в зеркало, и свет фонариков отражается в ней идеально, удваивая их, так что кажется, будто в глубине воды есть еще источники света. Потолок над озером теряется в темноте, и это создает ощущение высоты. Воздух здесь другой. Он холоднее, с запахом, который Гермиона не может точно определить: что-то минеральное, что-то очень старое, что-то похожее на запах дождя перед грозой, хотя никакой грозы здесь быть не может. В центре озера находится небольшой островок с постаментом. Постамент невысокий, каменный, с почти плоским верхом, и на нем что-то стоит — но с такого расстояния предмет совершенно невозможно разглядеть. Она открывает сумку и достает последний дневник Бинса. Находит нужную страницу — один из рисунков, который она посчитала особенно бессмысленным: несколько концентрических полукругов, вертикальная линия посередине, что-то похожее на прямоугольник сверху. Постамент. Это постамент, нарисованный с берега, с той точки, где они сейчас стоят. — Похоже, нам туда, — говорит она, и голос ее звучит хрипло. Гермиона поднимает глаза на Беллатрикс, и в свете фонариков видит, как лицо ведьмы, обычно такое непроницаемое, застывает в выражении, которое она не может прочитать.

***

— Подожди меня здесь, — в который раз говорит Гермиона, и голос ее звучит тверже, чем она себя чувствует. Она видит, с каким ужасом Беллатрикс смотрит на черную, непроглядную воду этого подземного озера. Она понимает, что этот ужас не имеет ничего общего ни с холодом, ни с глубиной, ни с тем, что может скрываться в темноте. — Я могу переплыть озеро в одиночку. Забрать артефакт и вернуться. Тебе не нужно... — Нет, — обрывает Беллатрикс, и в этом коротком слове слышится такая решимость, что Гермиона на мгновение теряет дар речи. — Но Белла... — Я сказала, я справлюсь, — рявкает темная ведьма, и в ее голосе сейчас слышится что-то надломленное, что заставляет Гермиону ненадолго отступить. Девушка закатывает глаза, тяжело выдыхает и пинает камень, который с глухим стуком отлетает в стену и падает в воду. Этот звук — всплеск, такой громкий в тишине пещеры, — заставляет их обеих вздрогнуть. Они спорят уже двадцать минут. Ровно с того момента, как Гермиона обошла берег по периметру и убедилась в том, что уже знала — никакой лодки нет, никакого другого способа добраться до островка нет, и придется плыть. Она вспоминает, с каким ужасом Беллатрикс смотрела на черную гладь озера, и ее лицо на мгновение стало бледным, почти прозрачным, как у того, кто увидел призрака из своего прошлого. Тогда девушка впервые поняла, что ведьме страшно. Это животный, почти первобытный страх, который невозможно спрятать. Грейвс топил Беллатрикс в ванной комнате Азкабана — Гермиона прекрасно помнит, как очнулась внутри чужого кошмара. Но ведьма ни за что не признается в своем страхе, потому что для нее это было бы слабостью, а слабость в ее мире приравнивалась к смерти. — Я могу проплыть одна, — повторяет девушка, но внутри у нее все сжимается от мысли, что если она оставит Беллатрикс здесь, на берегу, одну, в этой темноте, с этим страхом, который пожирает ее изнутри, она никогда себе этого не простит. — Ты даже не заметишь, как я вернусь. — Я не останусь здесь, — Беллатрикс делает шаг к воде, и Гермиона видит, как дрожат ее руки. — Я иду с тобой. Это не обсуждается. — Белла, ты не обязана... — Заткнись, Грейнджер, — обрывает ведьма, и в ее голосе появляется привычная резкость, но за ней скрывается что-то еще. — Я сказала, я справлюсь. Не смей указывать мне, что делать. Гермиона смотрит на нее долгим, тяжелым взглядом, и в голове у нее проносится тысяча аргументов. Но она видит в глазах ведьмы такую решимость и отчаянную, почти безумную готовность идти до конца, что понимает — спорить бесполезно. Она вздыхает, кивает и делает шаг к воде. — Просто держись рядом со мной, — говорит девушка, и в ее голосе слышится просьба, которую она не может произнести вслух. На удивление вода оказывается не такой холодной, как она представляла, глядя на этот черный, непроглядный омут. Ведьмы плывут, держась рядом, и Гермиона чувствует, как руки Беллатрикс рассекают воду, и слышит ее размеренное дыхание за своей спиной. Это помогает ей не думать о том, что внизу может скрываться что угодно, и о том, что они совсем одни в этой темноте. Через некоторое время девушка ловит себя на странной мысли, что несмотря на все гребки, остров в центре озера не приближается, а она словно остается на месте. Озеро увеличивается в размерах, как будто кто-то невидимый растягивает его, не давая им достичь цели, и этот обман зрения, эта иллюзия, от которой кружится голова и темнеет в глазах, заставляет ее сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться. Гермиона подавляет приступ паники, который поднимается откуда-то из глубины, и заставляет себя думать рационально, но в голову лезут только самые страшные мысли. — Белла? — зовет она, поворачивая голову, чтобы взглянуть на ведьму, и с ужасом понимает, что ее нет рядом. — Белла! Тишина. Только вода, холодная, спокойная и равнодушная, плещется вокруг, и ее собственное дыхание, и отдаленный звук капающей воды. Гермиона разворачивается, оглядывается по сторонам, но вокруг только чернота и бесконечное, пустое пространство, в котором она одна. В висках начинает стучать кровь, и адреналин бьет по организму, заставляя мышцы напрягаться, а сердце — колотиться с такой силой, что, кажется, оно сейчас вырвется из груди. Она одна. Беллатрикс исчезла. Утонула? Отстала? Или это озеро, эта проклятая, древняя магия, разлучила их, заставила поверить, что они рядом, когда на самом деле они были далеко друг от друга? Гермиона заставляет себя сделать глубокий вдох, закрыть глаза и успокоиться. Если позволить страху взять верх, она утонет, и никто не найдет ее, а все жертвы будут напрасны. Она решает все же попытаться доплыть до островка, до этого клочка земли, который виднеется впереди, и потом уже искать Беллу. Если она будет метаться в темноте, то потеряет и ее, и себя. Грейнджер закрывает глаза и начинает плыть на ощущениях, не доверяясь тому, что видит, не поддаваясь иллюзиям, которые создает это проклятое место. Каждый гребок и каждый толчок ногами отзывается в теле усталостью, но она не останавливается. Если остановиться, то она не сможет начать снова. Через несколько томительно долгих минут, которые кажутся ей вечностью, Гермиона чувствует под коленями и руками камни — скользкие, мокрые и покрытые тиной. Она откашливается, выплевывая воду, и заползает на землю, тяжело дыша и дрожа от холода и напряжения. Как и ожидалось, озеро и маленький размер островка оказались оптической иллюзией — в реальности он куда больше, чем казалось с берега. Гермиона поднимается на ноги и оглядывается по сторонам, пытаясь понять, куда могла деться Беллатрикс. Она обходит островок целиком, вглядываясь в темноту и вслушиваясь в каждый шорох, но не находит никаких следов. Грейнджер зовет ее несколько раз, сначала тихо, потом громче, потом почти кричит, но ответа нет. Только многократно повторенное эхо возвращается к ней, словно насмехаясь над ее отчаянием. Гермиона уже почти теряет надежду, когда слышит за своей спиной едва заметный плеск. Не задумываясь, она бросается в озеро, туда, откуда донесся звук. В толще воды, черной и непроглядной, Гермиона с трудом находит Беллатрикс. Ведьма уже идет ко дну. Ее волосы разметались в воде, как темные водоросли, руки безвольно раскинуты в стороны, глаза закрыты, и она похожа на куклу, которую кто-то бросил в воду, чтобы избавиться от улик. Гермиона подхватывает ее, держа одной рукой за талию, а другой гребет к берегу. Это требует неимоверных усилий — ее легкие почти на пределе, каждое движение дается с трудом, и каждый гребок кажется последним. Она почти ничего не видит, потому что перед глазами пляшут темные пятна, но все же достигает берега, не выпуская свою ношу. Она вытаскивает Беллатрикс на землю, и с ужасом понимает, что та не дышит. Ее лицо бледное, бледное, словно из организма выкачали всю кровь, а губы синие. В этот момент сердце Гермионы почти останавливается. Она начинает делать искусственное дыхание — раз, два, три, нажимает на грудь Беллы, снова вдыхает, снова нажимает. — Дыши, — выдавливает Гермиона сквозь зубы. — Белла, черт тебя возьми. Дыши! Еще раз. Еще. Беллатрикс кашляет. Она выгибается, вода выходит изо рта, и ведьма заходится в судорожном кашле снова и снова. Гермиона придерживает ее, помогает повернуться на бок, и просто стоит на коленях рядом. Руки у нее трясутся так, что она не сразу это замечает. — Ты... — начинает она, но не может закончить, потому что голос срывается. Гермиона просто смотрит на нее и не может поверить, что все обошлось. Но Беллатрикс не отвечает. Она сидит на камнях, дрожит всем телом, и ее взгляд, обычно такой острый и насмешливый, сейчас безумный, совершенно дикий, полный такого ужаса, что Гермиона чувствует, как внутри у нее все переворачивается. Лестрейндж с ужасом хватает ртом воздух, не понимая, где находится. Ее руки трясутся, зубы стучат, и она похожа на загнанного зверя, который не знает, как выбраться из клетки. Грудная клетка поднимается и опускается слишком быстро, слишком мелко, и дыхание — не кашель, а именно это дыхание, поверхностное и частое — делает все хуже. Гермиона знает, что это такое. У нее случались панические атаки после войны. — Белла, — девушка берет ее за плечи и разворачивает к себе, заставляя ведьму сфокусировать взгляд. — Белла, посмотри на меня. Ты в безопасности. Дыши. Беллатрикс смотрит на нее, и в ее глазах, черных, бездонных, плещется такой страх, что Гермиона теряется. Она прижимает свой лоб к ее лбу, и чувствует, как женщина вздрагивает от этого прикосновения. — Дыши со мной, — голос девушки звучит тихо, ровно, успокаивающе, хотя внутри у нее все кипит от пережитого ужаса. — Вдох... выдох... вдох... выдох... Я рядом. Ты не одна. Они дышат вместе, и Гермиона чувствует, как постепенно напряжение отпускает тело Беллатрикс. Ее руки расслабляются, дыхание становится ровнее и глубже, а взгляд постепенно обретает осмысленность. — Ты в порядке? — спрашивает Гермиона, отстраняясь, и смотрит на нее, все еще не веря, что все кончилось. — Глупый... вопрос, — хрипит Беллатрикс, и в ее голосе слышится привычная резкость, но она кажется надломленной. — Не смотри на меня так, Грейнджер. Я жива. Гермиона тянется к своей сумке, которую бросила на камнях, и достает оттуда фляжку с огненным виски. Делает большой глоток, чувствуя, как обжигающий напиток разливается по телу, согревая изнутри, и протягивает фляжку Лестрейндж. Та берет ее дрожащими руками, отпивает, и на ее лице появляется что-то, похожее на облегчение. — Спасибо, — говорит она, и это слово, такое простое, такое неожиданное из ее уст, заставляет Гермиону замереть. Но потом Беллатрикс поднимает на нее глаза, и в них снова появляется знакомый, опасный блеск. — Но если кто-то об этом узнает, мне придется тебя убить. Гермиона усмехается. Она чувствует, как что-то внутри отпускает, потому что эта интонация означает, что темная ведьма вернулась к себе, и это сейчас самое важное. — Я никому не расскажу, — говорит она, поднимаясь на ноги и протягивая руку Беллатрикс, — если ты будешь вести себя хорошо. Темная ведьма смотрит на ее руку, потом на нее, и на ее лице появляется что-то, похожее на улыбку. — Идет, — говорит она, и хватается за руку Гермионы, пытаясь подняться, но тут же шипит от боли, когда опирается на правую ногу. Ведьма падает обратно на камни, и на ее лице появляется гримаса страдания, которую она не в силах скрыть. — Что случилось? — Гермиона опускается на колени рядом с ней. — Ничего, — отмахивается Беллатрикс, но девушка видит, как она бледнеет. На лбу ведьмы выступает пот, и она закусывает губу, чтобы не закричать. — Дай посмотреть. Она стаскивает ботинок с ноги Лестрейндж, и видит, что лодыжка опухла. От одного прикосновения ведьма шипит и пытается отдернуть ногу. Гермиона осторожно ощупывает кости, проверяя их целостность. — Скорее всего, это вывих, — говорит девушка, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я смогу его вправить, когда мы выберемся из пещеры и магия снова будет работать. А пока... тебе придется потерпеть. Беллатрикс угрюмо кивает, сжимая зубы, и Гермиона помогает ей подняться, обхватив за талию. Вместе они добираются до постамента и рассматривают лежащий там артефакт. Внешне он похож на небольшое светящееся яйцо, с разноцветными, переливающимися пятнами, которые пульсируют, словно дышат. В его глубине светится кристалл — прозрачный и чистый, как слеза. Гермиона невольно вспоминает описания яиц в дневниках Бинса. Похоже, таким образом чокнутый родственник ее бывшего профессора недвусмысленно указывал на форму колыбели Эха. Она бережно достает артефакт из выемки. К ее удивлению, он теплый на ощупь, теплее, чем должен быть камень в холодной пещере. Пульс внутри него чуть меняется при контакте с ладонями — становится чуть быстрее, чуть ярче. Она кладет его в сумку, застегивает молнию и поднимает взгляд. Пещера меняется. Это происходит не мгновенно, а постепенно — сначала она замечает, что свет в воде угас, что черное озеро за их спиной стало просто темнотой, а потом понимает, что эта темнота занимает гораздо меньше места, чем занимало озеро. Стены придвигаются — не угрожающе, а тихо, как убирают декорации после спектакля, — и через несколько секунд Гермиона видит, что выход из пещеры находится в десяти шагах от них. Она моргает. — Иллюзия, — тихо шепчет Беллатрикс рядом, и в ее голосе проскальзывает что-то похожее на мрачное восхищение. — Иллюзия, — кивает девушка, рассматривая изменившееся пространство. Они стоят так еще несколько секунд, отдавая почтение древней магии друидов. Потом Гермиона подставляет плечо, Беллатрикс опирается, и они идут к выходу.

***

Снаружи уже вечер. Это само по себе неожиданность — они потеряли счет времени там, внутри, и Гермиона не успела понять, когда именно день стал вечером. Небо за горным хребтом глубокого синего цвета, почти фиолетового у горизонта, где последний свет держится над холмами, и первые звезды уже проступают там, где синий переходит в темный. Воздух — настоящий воздух, не пещерный — обрушивается на нее сразу: запах травы, мокрой земли, вереска. Гермиона делает вдох и на секунду просто стоит с закрытыми глазами. Где-то вдалеке кричит ночная птица, и этот звук кажется ей самым прекрасным, что она слышала за последние несколько часов. Машина находится там, где они ее оставили. Гермиона видит ее и чувствует что-то, чего не ожидала — нечто похожее на нежность к этой старой рухляди с барахлящим обогревателем. После всего, что случилось, ей хочется обнять эту машину, как старого друга, который не подвел в трудную минуту. Они осторожно начинают спуск со склона — каждый шаг дается с трудом, камни осыпаются под ногами. Беллатрикс опирается на нее, и Гермиона придерживает ее за талию, чувствуя, как темная ведьма передает ей часть своего веса, как ее дыхание становится тяжелее, когда пострадавшая нога наступает на что-то неровное. Девушка почти расслабляется, предвкушая, что скоро окажется дома и сможет рассказать обо всем Гарри и Тонкс. А потом она видит их. На периферии зрения — справа, в тени скал у края грунтовой дороги. Темные плащи, темные маски, и их несколько. Она успевает заметить четыре силуэта раньше, чем понимает, что происходит, — четыре фигуры, сливающиеся с тенями, четыре палочки, уже направленные на них. Они выходят из тени плавно, как призраки, как кошмар, ставший явью, и кольцо замыкается прежде, чем Гермиона успевает сделать хотя бы шаг в сторону машины. Беллатрикс не произносит ни слова. Гермиона чувствует, как напрягается ее тело — мышцы становятся твердыми, как сталь, — и это напряжение передается ей, заставляя сердце биться быстрее, а кровь — бежать по венам с удвоенной силой. — Твою мать, — выдыхает девушка, и этот шепот, тихий и злой, теряется в вечернем воздухе. Она сжимает руку на плече Беллатрикс и чувствует, как та выпрямляется рядом с ней, расправляет плечи. Слабость уходит из ее осанки, исчезает, как будто ее и не было, и темная ведьма становится той, кем она умеет быть в таких ситуациях, несмотря на вывихнутую лодыжку, усталость и все то, что произошло за последние несколько часов. Гермиона чувствует, как руки, которые минуту назад устали и болели, наливаются силой — адреналин выжигает усталость, заставляет забыть о ранах, о боли, о страхе, о том, что совсем недавно она мечтала только о горячем душе и мягкой постели. Она занимает боевую стойку — ноги на ширине плеч, корпус чуть развернут, палочка направлена вперед. Она готова. Она готова дорого продать свою жизнь.