Черные ласточки

Кровь из раны на лбу застилает глаза, но Гермиона упрямо вытирает ее тыльной стороной ладони, размазывая по щеке, смешивая с потом и грязью. Порез неглубокий, она это знает, но такие раны всегда кровоточат непропорционально серьезности повреждения. Она сидит на земле, привалившись спиной к старому мерседесу. Крыло автомобиля у нее за плечом все еще слегка теплое от заклятия, которое прошло по касательной и оставило длинный оплавленный след в металле, рядом с несколькими другими отметинами, которые она заметила краем зрения. Под ногами хрустит разбитое стекло, а воздух пахнет озоном и выжженной травой. Во рту ощущается тошнотворный металлический привкус — вкус крови, смешанной с адреналином, — и Гермиона сплевывает на землю, не глядя, куда попадает слюна с красными прожилками. Осторожно проводит языком по зубам — бережно, потому что уже знает, что там что-то не так, — и морщится, когда один из них отзывается на прикосновение тупой пульсирующей болью. Шатается. Не сильно, но достаточно, чтобы понять, что получила она хорошо. Тот ублюдок действительно бил в полную силу. Удивительно, что нос не сломан — она ощупывает переносицу свободной рукой, морщась от прикосновения. Нет, не сломан, просто болит так, что кажется сломанным. Правая скула начинает наливаться теплом, которое через несколько часов превратится в лиловый синяк. Рукав на левой руке разорван и слипся с кожей там, где режущее заклятие прошло по предплечью — неглубоко, но достаточно, чтобы кровоточить всю схватку и продолжать кровоточить сейчас. На правом бедре похожее — там ткань штанов распорота и потемнела от крови, и при каждом движении нога напоминает о себе тупой ноющей болью. Гермиона закрывает глаза и откидывает голову назад. Затылок встречается с крылом машины с глухим звуком, и она не пытается смягчить удар — просто сидит так, чувствуя холодный металл, ощущая, как сердце начинает замедляться от той сумасшедшей скорости, на которой работало последний час. Она облажалась. Снова, черт возьми, облажалась. Гарри был прав — ей с самого начала стоило держаться от всего этого подальше, сидеть в своей библиотеке, перебирать архивные записи, делать вид, что она может помочь, не рискуя собой и другими, что ее интеллект — достаточное оружие в борьбе с тьмой. Она не аврор, не лучшая дуэлянтка, не героиня чертовых маггловских боевиков, которые в одиночку расправляются с десятками врагов, выходя сухими из воды. Она всего лишь Гермиона Грейнджер — девушка, которая уже дошла до своего физического и морального предела, которая каждый день заставляет себя вставать с кровати и делать вид, что она может что-то изменить, которая тащит на себе груз ответственности, непосильный даже для самого сильного волшебника. Всего лишь наивная, глупая девчонка. Ей не помогла даже ее способность вызывать адское пламя — та самая, о которой она думала, что она делает ее сильной, особенной, неуязвимой. Она облажалась, и пожиратели забрали последний артефакт. Кровавая луна всего через неделю, а это значит, что теперь для них все кончено. У них нет артефактов, нет времени, нет плана, и все, что они делали последние недели, — эти поиски, эти сражения, жертвы — оказалось напрасным. Она подвела себя, свою семью, друзей, подвела Беллатрикс, подвела весь волшебный мир, который надеялся на нее, даже не зная об этом. Она подвела всех. На щеках появляется что-то горячее, и девушка сердито вытирает это рукой — той же, которой только что вытирала кровь. Кровь и слезы смешиваются на тыльной стороне ладони в нечто, на что она не хочет смотреть. Она не имеет права плакать. Не сейчас, не после того, что произошло по ее вине… — Вставай. Гермиона не сразу понимает, что это не ее собственные мысли. Поднимает голову — медленно, потому что голова отзывается на движение неприятным головокружением, — и смотрит. — Чего? — собственный голос кажется ей чужим, хриплым, как будто она не пила несколько часов. — Поднимайся на ноги. — Беллатрикс смотрит на нее сверху вниз. — Они кое-что оставили. И мне нужна твоя помощь.

***

Часом ранее. — Пробирайся к машине, Грейнджер. — Голос Беллатрикс звучит у самого ее уха. — Я прикрою. Им нужен артефакт. Не дай им его получить. Гермиона поворачивает голову и встречает черные глаза, в которых сейчас нет ничего, кроме острой, сосредоточенной готовности. Что-то сжимается в груди с такой силой, что она не сразу находит слова. — Я тебя не оставлю, — говорит девушка. — Я… — Не будь идиоткой. — Беллатрикс больно хватает ее за руку. — Им нужна не я. — Но… — Черт возьми, — рычит темная ведьма, и в ее ониксовых глазах вспыхивает что-то злое и яростное, — у нас нет времени на твои моральные терзания. Пошла! Живо! Невербальное заклинание — резкое, точное — отталкивает Гермиону в сторону, и она едва удерживает равновесие. Беллатрикс уже разворачивается навстречу приближающимся фигурам, перекидывает палочку из руки в руку с той небрежной точностью, которая дается только очень долгой практикой. Она стоит прямо и гордо, несмотря на поврежденную ногу — боль, которую она явно чувствует, но игнорирует, — с таким видом, будто четыре пожирателя смерти являются не угрозой, а досадной помехой, развлечением, которое она вынуждена терпеть. — Ну что, сосунки? — тянет темная ведьма, и в ее голосе слышится то специфическое удовольствие, которое она испытывает в ситуациях, которых другие люди предпочли бы избежать. — Кто хочет поиграть с мамочкой? Первые вспышки разрезают воздух раньше, чем Гермиона успевает выдохнуть. Она блокирует — первое заклинание уходит вверх, рикошетит от скалы и гаснет, второе Гермиона отражает вбок, и оно оставляет на земле дымящуюся борозду. Краем глаза она замечает, как трое из четырех пожирателей смерти разворачиваются к Беллатрикс, сжимая круг. Четвертый остается перед ней, и Гермиона наконец видит его достаточно хорошо, чтобы понять, что фигура кажется ей знакомой — что-то в манере держать палочку, в ширине плеч, в том, как он двигается, — но у нее нет времени думать об этом сейчас. Первое проклятие от него прилетает внезапно — не спереди, а снизу, по касательной от земли, обходя щит, — и Гермиона уходит перекатом, чувствуя, как камни впиваются в спину. Заклинание проходит над ней, опаляя воздух, и она уже на ногах, уже контратакует — Ступефай, Петрификус тоталус, Экспеллиармус, — но пожиратель смерти уверенно блокирует все три, отступая на шаг, и в его движениях чувствуется опыт. — Не ожидал, что ты так быстро среагируешь, грязнокровка, — голос пожирателя, искаженный маской, звучит глухо, но в нем слышится насмешка, и Гермиона чувствует, как внутри закипает ярость. — Но это только начало. Он атакует снова — и теперь заклинания летят одно за другим, быстрые, точные, смертоносные, и Гермиона уклоняется, чувствуя, как каждое движение дается ей с трудом, а дыхание сбивается. Она пропускает одно режущее заклинание — и оно рассекает кожу на предплечье, оставляя глубокую, кровоточащую рану, и от боли темнеет в глазах. Второе — задевает бедро, и она чувствует, как кровь течет по ноге, пропитывая джинсы. Гермиона шипит от боли, но не останавливается, потому что если она остановится, все будет кончено. В ярости, которая поднимается откуда-то из глубины, из того места, где живет та самая тьма, которую она так боялась в себе, она выпускает серию заклинаний — мощных и разрушительных. Они заставляют пожирателя отступить, укрыться за щитом, и Грейнджер слышит, как он ругается сквозь зубы. Это придает ей сил. Краем глаза девушка замечает, как сражается Беллатрикс — отчаянно, со всей яростью, на которую та способна, и эта чужая ярость заставляет ее сердце биться быстрее. Ведьма мечется между тремя противниками, уворачиваясь, атакуя и парируя. Гермиона видит, как ее заклинания достигают цели, заставляя пожирателей отступать. Она с удовольствием замечает, что трое пожирателей не в силах одолеть даже раненую женщину. В этом есть что-то почти поэтичное — танец смерти, в котором Беллатрикс все равно остается королевой. Пожиратель, с которым сражается Гермиона, меняет тактику — вместо атакующего заклинания он применяет Инкарцеро, и Грейнджер не ожидает этого, потому что до этого он использовал только агрессивную магию. Толстые магические веревки вырываются из его палочки, как живые змеи, и одна из них обвивает ее ногу, резко дергая, опрокидывая на землю. Гермиона теряет равновесие, неуклюже падает, ударяясь плечом о камни — боль простреливает от плеча до кончиков пальцев. Она чувствует, как веревка подтягивает ее к нему, волоча по земле, сдирая кожу на локтях. — Ах ты, маленькая дрянь, — рычит пожиратель, нависая над ней, и в его глазах, видимых через прорези маски, горит злорадство. — Думала, что сможешь победить? Он бьет ее кулаком в лицо со всей силы, и этот удар заставляет мир вокруг взорваться болью — острой, обжигающей, всепоглощающей. Гермиона чувствует, как кровь заливает рот, и она сглатывает ее, ощущая, как желудок сжимается. Голова дергается в сторону, на секунду темнеет в глазах, и она почти теряет сознание, но какая-то часть ее, та самая, что никогда не сдается, не позволяет ей отключиться и уйти в спасительную темноту. Удар вызывает у Грейнджер приступ ярости — слепой, животной, из тех, что не оставляют места для мыслей. Адское пламя вырывается из ладони — она даже не произносит слова вслух, просто выпускает его, — и оно достигает пожирателя раньше, чем тот успевает среагировать. Веревка, державшая Гермиону, исчезает, и девушка подскакивает на ноги, чувствуя, как мир перед глазами плывет. Ей некогда удерживать заклинание адского пламени, поэтому она отпускает его, и пожиратель катается по земле, стараясь сбить огонь. Гермиона уверена, что ублюдок получил серьезные ожоги, и он будет мучиться еще долго, но он точно выживет, к ее сожалению. Она оборачивается. Беллатрикс дышит тяжело — девушка видит это по тому, как поднимаются и опускаются ее плечи, как расширяются ноздри. Ведьма передвигается медленнее, чем в начале, припадая на поврежденную ногу, но все равно держит пожирателей смерти в напряжении, не давая им приблизиться. Ей удалось отправить в нокаут одного из нападавших — он лежит далеко на земле без движения, и его маска сбилась, открывая бледное, испуганное лицо с закрытыми глазами, которое Гермиона не узнает. Два оставшихся пожирателя поворачивают голову в ее сторону. Один из них кричит, голос его срывается от ярости и неожиданности: — Твою мать, держи девчонку! Эта маленькая сука опаснее, чем я думал! Путь к машине чист. Гермиона в два прыжка преодолевает расстояние и уже тянется к ручке автомобиля, ощущая под пальцами холодный металл, когда слышит крик Беллатрикс. Одному из пожирателей все же удалось добраться до ведьмы и выбить палочку из ее руки, захватив Лестрейндж в плен. Гермиона замирает, не в силах пошевелиться, наблюдая, как темную ведьму грубо заламывают, вынуждая опуститься на колени. Ее поврежденная нога подгибается, и Белла падает на землю. — Стой, где стоишь, грязнокровка, — голос пожирателя звенит, как натянутая струна. — Еще шаг — и она умрет. Они сходятся — медленно, давая ей время это осознать. Один тащит Беллатрикс, держа ее под прицелом палочки, второй идет к Гермионе. Ведьма выглядит плохо — очень плохо, хуже, чем в пещере: смертельно бледная, с разбитой губой, и почти не наступает на поврежденную ногу. — Как насчет сделки, грязнокровка? — говорит тот, что держит Беллатрикс. — Ты отдаешь нам артефакт, а мы оставляем в живых твою подружку. Грейнджер молчит. Она смотрит на Беллатрикс, и та смотрит на нее — прямо, с тем напряженным вниманием, которое означает, что она пытается что-то передать без слов, — и едва заметно качает головой. Нет. Не соглашайся. Ее рука лежит прямо на ручке машины. Девушка считает — машинально, как всегда считает, — и понимает, что у нее есть секунды три, чтобы прыгнуть внутрь и завести двигатель, и они не успеют ее остановить. Пожирателям нужен чертов артефакт. Если она сейчас прыгнет в машину и уедет, то колыбель Эха им не достанется. Она сможет спасти волшебный мир и защитить тех, кого любит. Но Беллатрикс останется здесь. Гермиона размышляет об адском пламени — и немедленно отвергает эту идею. Она знает, что пожиратель использует Беллу как живой щит, а если она промахнется хоть на сантиметр, они оба сгорят, и это совершенно… — Ты слишком долго думаешь, грязнокровка. — Голос пожирателя спокойный и почти скучающий. — Может быть, это поможет тебе принять решение? Удар — тяжелый, намеренный, точно по вывихнутой лодыжке — и Беллатрикс корчится на земле с криком, от которого сердце Гермиона почти останавливается. — Нет! — она дергается вперед. Пожиратели переглядываются через маски, и Гермиона видит, как их глаза сужаются в жестоком удовлетворении. — Я же говорил, что сработает. Беллатрикс поднимает голову — с усилием, которое видно даже отсюда — и смотрит на нее. Ее губы двигаются почти без звука: Гермиона. Не надо. Тот, что держит ведьму, запускает руку в ее волосы и тащит вверх, вызывая стон боли, — медленно, намеренно, давая девушке время это видеть. — Поторопись. Иначе я сломаю ей ногу, — говорит он, и его ботинок поднимается над лодыжкой Беллатрикс, — прямо сейчас. Черные глаза встречаются с карими, и Гермиона понимает, что она не сможет. Не сможет от нее отказаться, не сможет ее оставить, не сможет пожертвовать ею ради артефакта, даже если это правильно, даже если это спасет жизни. Черт возьми! Это отвратительное решение, это решение, которое может стоить судьбы целого мира, и все ее рациональные доводы кричат ей, что она совершает ошибку. Но это ее выбор, и никто сейчас не сможет ей помочь, никто не скажет, права она или нет. — Нет, — собственный голос звучит неожиданно хрипло. — Отпустите ее. Я отдам артефакт. Дрожащие непослушные пальцы легко находят колыбель Эха на дне сумки. Артефакт кажется неимоверно тяжелым, будто он весит не несколько граммов, а целую жизнь. Он жжет ладонь, словно раскаленный уголь. Гермиона смотрит на пожирателя смерти и говорит, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри все дрожит: — Отпусти ее. — На счет три, — отвечает тот и скалится под маской — Гермиона видит блеск зубов, неестественно белых в прорезях. От неприкрытого удовольствия в его голосе девушку почти тошнит, и она чувствует, как желудок сжимается. — Раз. Грейнджер смотрит прямо в черные провалы маски. — Два. Беллатрикс тихо стонет, когда ее снова дергают за волосы. Гермиона видит, как на ее глазах выступают злые слезы, которые ведьма не может сдержать. — Три. Она бросает артефакт. Он летит по короткой дуге, пульсируя синим и золотым, и пожиратель, стоящий ближе, ловит его — неловко, двумя руками, как что-то неожиданно тяжелое. Второй пожиратель в тот же момент отпускает Беллатрикс, грубо толкая ее на землю к ногам девушки. Гермиона падает на колени рядом с ведьмой и поднимает палочку для защиты, но пожиратели уже не атакуют. Двое мужчин подхватывают третьего — обожженного, который едва ковыляет, — и секунду спустя их нет. Похоже, ублюдки каким-то образом использовали порт-ключ, чтобы убраться отсюда. Гермиона опускает палочку и смотрит на Беллатрикс. — Ногу, — говорит она, — дай мне посмотреть на ногу. — Ты отдала им артефакт, — шепчет темная ведьма. Девушка не отвечает. Она осторожно ощупывает кости, проверяя, насколько ухудшилось состояние после удара. — Гермиона. — Я слышу тебя. — Ты отдала им… — Я знаю, что я сделала, — резко говорит Гермиона. — Держи ногу прямо. Она произносит заклинание — магия снаружи пещеры работает, и за это она сейчас благодарна больше, чем за что-либо другое, — и чувствует, как кость встает на место под ее руками, слыша короткий острый выдох Беллатрикс, смесь облегчения и боли. Несколько минут тишины. Пахнет выжженной травой и озоном, и небо над холмами окончательно потемнело, а первые звезды стали ярче, зажигаясь одна за другой, как крошечные фонарики в бесконечной темноте. Гермиона сидит на земле рядом с Беллатрикс, и руки у нее наконец перестают трястись. Она поднимается и делает пару шагов по направлению к мерседесу. Осознание того, что она сделала, накрывает ее с головой, как холодная волна, выбивая воздух из легких.

***

— Вставай. Голос Беллатрикс снова звучит над ней — требовательный, резкий, не терпящий возражений. Гермиона чувствует, как вибрация этого слова отдается в ее разбитой голове. — Зачем? — девушка не поднимает голову, чтобы не встречаться с ней глазами. — Все кончено. Мы проиграли. — Если ты собираешься сидеть здесь, жалеть себя и думать, как ты облажалась, то у нас нет на это времени, — Беллатрикс не двигается с места, но в ее голосе слышится такое напряжение, что Гермиона чувствует, как каждая клеточка тела сжимается. — Но я действительно облажалась, — Грейнджер шмыгает носом, вытирая кровь с лица. — Я просто сдалась. Как последняя… Голос прерывается. Ей противно от себя самой, и она совсем не хочет, чтобы Белла видела ее в таком состоянии — но она ничего не может с этим поделать. После того, как схлынул адреналин, остались усталость, боль и то ощущение, которое бывает, когда долго держишься и наконец падаешь в пропасть. Больше всего на свете Гермиона хочет исчезнуть — раствориться в этом ирландском вечере, в запахе выжженной травы и холодного камня, — и не думать ни об артефакте, ни о пожирателях, ни о том, что теперь все кончено. По ее вине. Беллатрикс опускается на колени рядом с девушкой, берет ее за подбородок и разворачивает к себе. Гермиона шипит от боли, когда чужие пальцы касаются ушибленной скулы, и чувствует, как слезы снова подступают к глазам. Теперь совершенно невозможно избежать этого взгляда — черного, глубокого, в котором сейчас нет ничего, кроме решимости и какой-то странной, почти болезненной нежности. — Глупая маленькая ведьма, — зло шепчет Белла, разглядывая ее лицо, и пальцы сжимают подбородок Грейнджер еще крепче, не давая дернуться. — Ты даже не потрудилась залечить свои раны. Только посмотри на себя, ты похожа на актрису из дешевого фильма ужасов. Девушка вяло пытается оттолкнуть ее, но темная ведьма держит крепко, не давая отвернуться и отвести взгляд. Потом Лестрейндж прижимает палочку к ее щеке и произносит исцеляющее заклинание. Грейнджер чувствует, как магия проникает в тело — не мягко и бережно как у профессиональных целителей, а грубо, почти болезненно, заставляя мышцы напрягаться, а кожу — гореть. Выбитый зуб с хрустом встает на место, и это ощущение заставляет ее зажмуриться и стиснуть челюсть еще сильнее. Боль резко простреливает в череп, отдает в висок, и, кажется, пронзает самое нутро. Порезы на руке и бедре вспыхивают одновременно — острая, нестерпимая секунда, в которую боль становится больше, чем была, прежде чем стать меньше. Гермиона непроизвольно дергается, ударяясь затылком о крыло машины. Черт возьми, с нее как будто заживо сдирают старую кожу, прежде чем нарастить новую. — Белла, драккл тебя раздери, это было больно! — шипит Гермиона, отталкивая ведьму и чувствуя, как руки дрожат от пережитого потрясения, а в животе сворачивается тугой, болезненный ком. — Зато эффективно, — мрачно ухмыляется та, поднимаясь на ноги. — Извини, из меня дерьмовый целитель, но я сделала, что могла. — Ведьма убирает палочку и смотрит на Гермиону сверху вниз. — А теперь, если ты закончила пускать сопли и заниматься самобичеванием — вставай и иди за мной. Я знаю, как все исправить. Но мне нужна помощь. Грейнджер поднимается на ноги — медленнее, чем хотелось бы, потому что голова все еще кружится с той противной пульсирующей настойчивостью, которая бывает после удара. Она следует за Беллатрикс, которая ведет ее куда-то к пещере, прочь от разбитой машины и выжженной травы. Девушка напрягает взгляд в темноте — солнце окончательно ушло за горизонт, и холм теперь освещается только звездами и отдаленными огнями долины, — и с удивлением замечает лежащую на земле фигуру, связанную магическими веревками. Черт возьми. Она совсем забыла, что их было четверо. Гермиона подходит ближе. Она ожидала увидеть кого угодно — например, одного из тех громил, что были с Грейвсом в Лондоне. Или еще кого-то из старых пожирателей с их отработанной жестокостью опытных людей, которые давно выбрали, на чьей они стороне, и давно перестали об этом думать. Она не ожидала увидеть то, что увидела. Мальчишка, чертов мальчишка. Она присаживается на корточки рядом с парнем, рассматривая незнакомое молодое лицо, с которого еще не до конца сошла юношеская припухлость. На нем еще нет тех глубоких морщин, которые оставляет война, и нет той жесткости, которая появляется у тех, кто видел слишком много смерти. Он слишком молод для этого — слишком молод для маски, слишком молод для черной мантии, слишком молод для проклятий, которые, наверное, уже узнал. У юноши светлые, почти белые волосы, пушистые, как у одуванчика, и пухлые губы, что неожиданно напоминает ей о Драко. Отсутствие усов делает парня еще более беззащитным, еще более чужим в этой черной форме пожирателя смерти. Сколько ему лет? Восемнадцать? Двадцать? Что, черт возьми, он здесь забыл? Она думает о том, что в этом возрасте он должен переживать о других вещах — о свиданиях, о поступлении в магический университет, о том, чем хочет заниматься в жизни, о первых самостоятельных решениях, которые кажутся невероятно значительными. О гулянках с друзьями, о ночных разговорах, о первой любви. Она думает о том, что кто-то дал этому мальчику плащ и маску, сказал ему нужные слова о крови и величии, и он полетел сюда, в Ирландию, в темноту, и теперь лежит связанный на холодной земле. Она думает о том, что он не сам до этого дошел. Никто в его возрасте не доходит до такого самостоятельно. Гермиона чувствует, что ее начинает тошнить. — Почему они не забрали его с собой? — спрашивает девушка, поднимая голову. — Похоже, их порт-ключ был рассчитан на троих человек, — Беллатрикс кивает в сторону потрепанного нимбуса, который валяется на земле в нескольких метрах, и в ее голосе слышится равнодушие, смешанное с усталостью. — Этот недоумок прилетел на метле. — Ты знаешь его? — Гермиона всматривается в лицо парня, пытаясь найти хоть какие-то знакомые черты. — Нет, — темная ведьма отрицательно качает головой. — Скорее всего, кто-то из детей пожирателей смерти. Не удивлена, что они не изменяют своим традициям и вербуют своих наследников задолго до того, как те освоят ночной горшок. — И что с ним делать? — спрашивает Гермиона, рассматривая парня, который начинает подавать признаки жизни — веки его подрагивают, губы шевелятся, и он тихо стонет, пытаясь прийти в себя. Беллатрикс молчит, глядя куда-то в сторону. В этом молчании и ее застывшей позе есть что-то, что заставляет сердце Гермионы биться быстрее, а потом замереть в ожидании. Осознание ударяет болезненно и остро, как нож, и она вскакивает на ноги. — Черт возьми, Белла, ты же не собираешься пытать его Круциатусом? — Гермиона смотрит на темную ведьму с мольбой. — Пожалуйста. Он же совсем ребенок. Он наверняка запутался, его используют, он, возможно, даже не понимает до конца, во что ввязался, и… — Этот ребенок, — перебивает ее Беллатрикс, и в ее голосе слышится холод, от которого у Гермионы бегут мурашки по коже, — с огромным удовольствием размазал бы твои и мои мозги вдоль всего горного хребта, если бы ему представилась возможность это сделать. Не стоит его жалеть, Грейнджер. Он не жертва, он палач. Он сделал свой выбор, когда надел эту маску. Девушка замирает. Смотрит на поднятую палочку. Думает — быстро, лихорадочно, — что должна сделать сейчас и что может сделать сейчас, и это не одно и то же. — Белла, я прошу тебя подумать… — начинает она, протягивая руки к ведьме, — он молодой, он еще… — Твою мать, Грейнджер! — Лестрейндж выходит из себя, и ее голос звенит от напряжения. — Не собираюсь я его пытать, во имя Мерлина! Я хочу применить к нему легилименцию, только и всего. Заглянуть в его голову, понять, что они задумали и где держат артефакты. За кого ты меня, черт возьми, принимаешь? Гермиона не отвечает, медленно опуская руки. На секунду ей становится неловко — не стыдно, именно неловко, потому что она знает, что у Беллатрикс есть основания обидеться, и она все равно не уверена, что ее страх был полностью беспочвенным. Это противоречие она оставляет висеть в воздухе, не решая. — Помоги мне посадить его, — говорит Белла, кивая в сторону связанного парня. Вместе они усаживают пожирателя, опирая его спиной о ствол старого дерева, которое растет прямо у входа в пещеру. Гермиона чувствует, как бьется его сердце — слишком быстро, слишком сильно, как у загнанного зверька. Девушка придерживает парня за плечо, пока Беллатрикс обеспечивает устойчивость. Потом темная ведьма коротко бьет его по щекам — без злобы, почти деловито. — Привет, котенок. Проснись и пой. У нас к тебе есть пара вопросов, — ласково тянет Лестрейндж. Парень распахивает глаза, и Гермиона видит, как ужас, первобытный, животный ужас, заливает его лицо. Зрачки расширяются, поглощая радужку, становясь черными и бездонными, а губы бледнеют, теряя цвет. Он видит Беллатрикс и Гермиону. Осознает, что руки связаны, и понимает, что остался один. Его губы начинают дрожать — сначала нижняя, потом подбородок, — и в глазах собираются слезы, которые он пытается сдержать, но не может. Девушка отворачивается, потому что не хочет на это смотреть. Ее начинает тошнить — не от сотрясения, а от этого зрелища. Она видит перед собой не врага, а ребенка, которого загнали в угол. Это нелепое чувство — смесь жалости и отвращения — разрывает ее изнутри. Она ненавидит, когда совсем молодые люди, такие как этот парень, становятся игрушкой в руках взрослых волшебников, которые насаждают им нереалистичные идеалы и заставляют обманом и угрозами идти за собой. Заставляют убивать, пытать, умирать за дело, которого они до конца не понимают. Она ненавидит, что они не видят другого пути, не знают, что есть другие способы жить, другие способы быть частью этого мира. Она ненавидит, что кто-то решает за них, как им жить, во что верить, кого ненавидеть. И она ненавидит себя за то, что не может ничего изменить, не может спасти этого мальчика от тьмы, которая, возможно, уже поглотила его навсегда. Потому что и сама Гермиона — тоже часть этой тьмы. — Имя? — рявкает Беллатрикс, и парень вздрагивает. — Р-р-роланд, — выдыхает он, и голос его срывается. — Роланд Гринграсс. — Гринграсс, — Беллатрикс хмурится. — Это многое объясняет. Ваша семья всегда была в первом ряду тех, кто поддерживал Темного Лорда. Парень молчит, и Лестрейндж, не дожидаясь ответа, прижимает палочку к его виску и произносит заклинание. Гермиона невольно дергается. Легилименция не выглядит эффектно — в этом всегда состоит ее особенность. Никакой вспышки, никакого видимого усилия. Беллатрикс просто смотрит на него, и на долю секунды в ее глазах что-то меняется — концентрация такой плотности, что она кажется почти физической. А парень вздрагивает, как вздрагивают от внезапного громкого звука. Гермиона стоит в стороне и наблюдает, и это одно из самых неприятных зрелищ, которые она когда-либо видела. Не потому что происходит что-то видимо жестокое, а именно потому что не происходит. Просто человек сидит, прислонившись к дереву, и темная ведьма смотрит на него. А где-то внутри — в той части, которая недоступна снаружи и которую нельзя защитить кулаками, — происходит вторжение. Это нарушение чего-то фундаментального, и девушка это знает, но сейчас она готова принять это как необходимость. На лбу у парня выступает пот, и из носа начинает идти кровь. Тонкая, алая струйка, которая стекает на губы и подбородок, пачкая черную мантию. — Белла, — шепчет Гермиона. — Белла, достаточно. Беллатрикс открывает глаза, убирает палочку, и ее лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас выражает что-то, похожее на удовлетворение, смешанное с усталостью. — Они в заброшенном поместье Гринграссов, — говорит она, и в ее голосе слышится напряжение. — В одной из комнат, под защитой, которую я не смогла разглядеть. Но через два дня они планируют переместить их в другое место. Более безопасное. Мы должны успеть до этого. Роланд тяжело дышит, и его тело конвульсивно дергается — мелкая дрожь, которую он не может контролировать. Гермиона видит, что он пытается прийти в себя, но его глаза закатываются, и он, кажется, теряет сознание. Что ж, может, это и к лучшему. Ему совершенно незачем знать, что они собираются делать дальше. — Мы должны рассказать Гарри, — говорит она, оборачиваясь к Беллатрикс. — Нужно вызвать Аврорат, организовать операцию, взять штурмом поместье, пока они не успели уйти. — Можем обсудить позже, — перебивает Беллатрикс, кивая в сторону парня. — Сначала разберемся с этим. — Что с ним делать? Они смотрят друг на друга. В этом взгляде — молчаливый быстрый разговор, из тех, которые бывают, когда люди уже достаточно долго знают друг друга, чтобы обходиться без половины слов. — Он не опасен сейчас, — говорит Гермиона. — Мы можем… Она не успевает закончить. Парень, который, казалось, был без сознания, с неожиданной, почти нечеловеческой скоростью освобождает одну руку из веревки. Не теряя ни секунды, он хватает палочку, которая лежала у него за пазухой, и направляет ее на Грейнджер. Время замедляется. Гермиона видит, как Беллатрикс реагирует — молниеносно, как хищница, для которой доли секунды имеют значение, и с ее палочки срывается заклинание. Парня отбрасывает в сторону, ударяя о скалы, и его палочка вылетает из руки, падая в темноту. Девушка выдыхает — и только сейчас понимает, что задерживала дыхание. В этот момент, когда палочка Роланда была направлена на нее, она не дышала, и сердце ее, кажется, остановилось, а потом забилось снова. — Я же говорила, — Беллатрикс сплевывает на землю, и в ее голосе слышится усталость, смешанная со злостью, — не стоит жалеть этих ублюдков. Они не заслуживают жалости. Они заслуживают только смерти. — Он… — начинает Гермиона, но голос ее срывается, и она замолкает, не зная, что сказать, потому что Беллатрикс права. Этот юноша, который вызывал у нее жалость минуту назад, только что пытался ее убить, и если бы Белла не среагировала, она была бы мертва. — Забудь о нем, — Лестрейндж подходит к парню, который лежит без движения, но дышит. Ведьма прижимает палочку к его виску — на этот раз с другой стороны. — Обливиэйт. Тело парня расслабляется, лицо становится безмятежным, и он погружается в глубокий, беспамятный сон. Беллатрикс с отвращением выдирает у него пару волосков, убирает их в свою сумку. Потом темная ведьма забирает метлу — тот самый нимбус, потрепанный, с несколькими сломанными прутьями на хвосте, — и подходит к Гермионе. — Пора сваливать отсюда. — Но погоди, а как же он? — Гермиона смотрит на неподвижную фигуру у скалы. — У него есть палочка, у него есть ноги, — резко отвечает Беллатрикс. — Черт возьми, он справится. Ты сама видишь, что маггловская жестянка неисправна. Она машет рукой в сторону машины, и Гермиона с неудовольствием признает, что темная ведьма права. Старый мерседес выглядит так, как выглядит машина после боевого столкновения с применением магии: лобовое стекло разбито, на капоте несколько глубоких оплавленных вмятин, одна дверца перекошена, и из-под нее что-то капает на траву. Гермиона думает о владельце проката в Каслбаре с тем чувством тихого ужаса, который бывает перед неприятным разговором. Что вообще можно сказать, когда твоя машина пострадала в магической дуэли с пожирателями смерти? — Ты идешь или нет? — Беллатрикс начинает терять терпение, наблюдая за колебаниями девушки, и перекидывает метлу из руки в руку. — Я… да, — Гермиона делает шаг в ее сторону и чувствует, как ноги дрожат, и слабость разливается по телу. Она не хочет признаваться, что просто ненавидит летать на метле. Всегда ненавидела — с первого урока в Хогвартсе, когда метла послушалась ее с таким явным нежеланием, что это было заметно абсолютно всем. Невилл потом утешал ее полчаса, шепотом рассказывая на ухо, что у него получилось еще хуже. У него и правда получилось хуже, потому что его метла была хуже — старая, сломанная, она едва-едва держалась в воздухе от старости. Это был единственный раз, когда Гермиона оказалась лучше Невилла в чем-либо физическом. — Как у тебя обстоят дела с полетами на метле? — спрашивает Беллатрикс, и в ее голосе слышится подозрение, смешанное с насмешкой. — Хреново, — неохотно признается Гермиона, и чувствует, как щеки заливает жаром стыда. — Я ненавижу летать. Я никогда не умела. В школе я была худшей на уроках полетов. Я падала больше, чем летала. Если честно, я до сих пор не понимаю, как мне удалось сдать экзамен. — Почему я не удивлена, — ухмыляется Белла, и в этой ухмылке слышится столько торжества от того, что она, наконец, нашла что-то, в чем Гермиона уступает ей, что это почти смешно. — Это… это прекрасно. Я буду вспоминать этот момент в трудные минуты жизни. Она садится на метлу, ловко, грациозно, как будто делала это всю жизнь — с той естественной легкостью, которая дается только природным талантом или многолетними тренировками. Гермиона видит, как ее тело находит идеальное равновесие, а руки ведьмы, такие сильные и уверенные, сжимают древко. Беллатрикс смотрит на девушку: — В Хогвартсе я была охотницей. Девушка замирает. — Охотницей? В квиддиче? — Лучшей охотницей Слизерина за двадцать лет, — кивает ведьма с той интонацией, с которой говорят о фактах, не требующих подтверждения. — Нас три раза подряд выгоняли с поля за нарушение правил. Разные составы, одна традиция. — Она смотрит на Гермиону. — Так когда ты последний раз летала на метле? — Давно, — неохотно вздыхает Грейнджер, скрещивая руки на груди. — Не было необходимости. — Не было необходимости, — передразнивает Беллатрикс. — Запрыгивай, детка. Я покажу тебе, что значит настоящий полет. Гермиона неохотно обходит метлу, ощущая, как сердце колотится где-то в горле, а ладони потеют. Она садится за спиной ведьмы, крепко прижимаясь к ней и обнимая ее за талию, чувствуя, как под руками напряжены мышцы. Тело Беллы вибрирует в такт с метлой, готовой взлететь. Через секунду они отрываются от земли. — Держись крепче! — кричит Белла, но ветер уносит ее слова, превращая в неразборчивый звук. Они уходят вверх — резко, с той стремительностью, которую Гермиона ненавидит в полетах, потому что желудок остается где-то у земли, а все остальное уже в воздухе. Она вцепляется в Беллатрикс обеими руками с силой, которую потом будет стесняться вспоминать, и зажмуривается. За закрытыми веками — чернота и свист ветра, и холод, настоящий горный холод, который бьет в лицо без предупреждения. — Открой глаза, — кричит ей темная ведьма, стараясь заглушить шум ветра, и ее голос доносится до Гермионы, как сквозь вату. — Нет! — Грейнджер! — Нет! Метла делает что-то — резкий вираж влево, потом вниз, потом снова вверх, описывая в воздухе немыслимую траекторию, — и Гермиона коротко вскрикивает, сжимая руки еще крепче. Она слышит смех Лестрейндж — низкий, вибрирующий, полный искреннего, настоящего веселья. — Ты это специально! — кричит она в спину Беллатрикс. — Разумеется! Петля. Гермиона чувствует, как земля и небо меняются местами где-то за закрытыми веками, и желудок снова совершает кульбит. Девушка едва заставляет себя сдержаться от ругательств, которые вертятся на языке с тех самых пор, как только она села на эту чертову метлу. — Белла! — Петля Иммельмана, — отзывается Беллатрикс с очевидным удовольствием, — классика. — Я тебя убью! — Сначала открой глаза. — Не открою! — Тогда я сделаю еще одну петлю. Это, думает Гермиона, самый настоящий шантаж. Беллатрикс Лестрейндж шантажирует ее петлей Иммельмана, и это — вершина всего абсурда, что случилось с ней за последние несколько часов. Она открывает глаза. И на секунду — только на одну секунду, прежде чем вновь успевает испугаться, — она видит это. Ирландия внизу — не та дневная Ирландия с заправками и грунтовыми тропинками, а другая, ночная, которая существует только сверху: огни в долинах, далекие и желтые, как звезды, упавшие на землю. Холмы — темные силуэты под небом, которое здесь, на высоте, оказывается совершенно другим. Оно глубокое, почти фиолетовое там, где еще тлеет почти угасший закат, и черное там, где уже ночь. Все это засыпано звездами с такой щедростью, которая невозможна в городе — слой за слоем. Звезд множество — и яркие, и едва видимые, и Млечный путь бледной полосой от одного края неба до другого. Ветер — настоящий, не тот, что бывает на земле, а тот, что принадлежит воздуху, — треплет волосы, бьет в лицо, приносит запах травы и холода и чего-то, что не имеет названия, но что есть только здесь, только на этой высоте. Теперь Беллатрикс летит плавно. Никаких петель — просто долгая, ровная дуга над холмами, и метла почти не качается. Этот опыт совсем не похож на опыт полета, который Гермиона испытывала раньше. Это похоже на что-то другое. — Видишь? — говорит Беллатрикс, и в ее голосе нет ни торжества, ни насмешки, только что-то спокойное, почти нежное. — Вижу, — отвечает Гермиона, еще крепче прижимаясь к ведьме. Она смотрит на звезды и думает, что хотя последние несколько часов были настоящей катастрофой — все пошло не так, как планировалось, все рухнуло, — в этот миг все не имеет никакого значения. Просто потому, что сейчас у нее есть Белла, есть ночной ветер и это невероятное чувство свободы и адреналина, которое смешивается в крови в острый и чувственный коктейль, ударяя в голову сильнее любого алкоголя. Беллатрикс делает долгий плавный вираж, и земля внизу медленно поворачивается. Гермиона видит, как очертания ночной долины и гор проплывают под ними, как тени меняют форму, перетекая одна в другую. Она позволяет себе — просто позволяет, без сопротивления, без борьбы — почувствовать, что это красиво. Что она жива. Что пока не все потеряно. — Мне почти жаль, — едва слышно шепчет девушка, когда вдали начинают появляться первые огни города, — что это когда-нибудь закончится.

***

Едва ведьмы переступают порог особняка Блэков, как тяжелая дубовая дверь захлопывается за ними с глухим, окончательным звуком, отсекая холодный ветер и запах города. Тишина дома наваливается на плечи, как мокрое одеяло, — густая, давящая, полная невысказанных слов и нерешенных вопросов. Гермиона тут же вцепляется в руку Беллатрикс, и ее пальцы сжимают чужое предплечье с неожиданной силой. — Ты сказала, у тебя есть идея, как все исправить. Расскажи, — ее глаза горят лихорадочным огнем. — Не сейчас, Грейнджер, — Беллатрикс вырывает свое запястье из хватки девушки, проходя дальше в гостиную. — Мне нужно помыться и переодеться, да и тебе тоже не помешает привести себя в порядок. Выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку. — Белла, черт возьми, это важно! — Гермиона идет за ней, не давая увеличить расстояние, и в ее голосе слышится отчаяние. — Я должна связаться с Гарри и рассказать ему, что мы узнали. У нас есть два дня, и каждый час на счету, и если мы сейчас потратим время на… — Это хреновая идея, — говорит Беллатрикс, не оборачиваясь, и ее голос звучит ровно, почти равнодушно, как будто она обсуждает погоду или выбор вина к ужину. — С чего бы? — перебивает Гермиона, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное со страхом. — Гарри — аврор, у него есть ресурсы, и он может организовать… — Хорошо, — Беллатрикс кидает быстрый взгляд на часы. — Сейчас почти двенадцать ночи. Допустим, ты напишешь Поттеру. — Она разворачивается всем телом и смотрит на Гермиону с тем выражением, которое бывает у нее, когда она собирается разнести чужой план по частям. — Как ты планируешь объяснять ему, откуда ты узнала, где пожиратели смерти хранят артефакты? Соврешь, что была на свидании с Роландом Гринграссом, и он был так бесконечно любезен, что проболтался? Или честно признаешься, что врала своему другу все это время? Гермиона прикусывает язык, и слова, готовые сорваться с губ, застревают в горле, потому что она совершенно об этом не подумала. Выяснение отношений с Гарри посреди ночи, когда она должна радоваться тому, что он жив и здоров, а не впутывать его в очередную авантюру, — это последнее, чем бы ей хотелось заниматься в настоящий момент. — Идем дальше, — беспощадно продолжает темная ведьма, собирая волосы в узел на затылке с помощью волшебной палочки. В этом жесте, таком будничном и привычном, есть что-то почти гипнотическое. — Допустим, Поттер не слетит с катушек и даже согласится тебя выслушать. Что ты можешь предложить ему, кроме местоположения особняка? Мы не знаем, где конкретно хранят артефакты, какая там защита, сколько их там, что за ловушки расставлены по периметру. Я не могу быть до конца уверенной, что воспоминания в башке этого юного идиота — не ложные. Вполне возможно, что это просто ловушка или отвлечение, рассчитанные на мракоборцев. Девушка снова молчит. К ее стыду, ей даже в голову не пришло, что воспоминания Роланда Гринграсса могут быть ложными, что его могли специально оставить, чтобы он рассказал все, что знает, и заманить их в ловушку. Гермиона мысленно ругает себя за беспечность — и когда только она успела растерять весь свой хваленый ум и способность мыслить аналитически? Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, и ногти впиваются в ладони, оставляя на коже белые, быстро краснеющие полумесяцы. — Сколько времени требуется Аврорату, чтобы организовать подобную операцию по штурму особняка? — спрашивает Белла. — Минимум сутки, — тяжело вздыхает Грейнджер, скрещивая руки на груди, и чувствует, как усталость, накопившаяся за долгий день, давит на плечи, заставляет тело тяжелеть, а мысли — замедляться. Она понимает, что ни Гарри, ни министр не будут рисковать жизнями мракоборцев, пока не просчитают реальную угрозу, не соберут данные и не разработают план. Прошлая вылазка за артефактом едва не унесла в могилу сразу нескольких людей, и никто не захочет повторять этот опыт. Но у них просто нет столько времени в запасе — планы пожирателей могут измениться в любую минуту, и тогда вся эта информация, которую они добыли с таким трудом, станет бесполезной. — Полагаю, теперь ты сама можешь ответить на вопрос, почему не стоит сломя голову бежать за подмогой к Поттеру, — холодно заканчивает Беллатрикс. — И что ты предлагаешь делать в таком случае? — хмуро спрашивает девушка, опускаясь на край дивана. В глубине души она уже знает ответ, и знает, что он ей не понравится. Беллатрикс опускается на диван рядом с ней — близко, так близко, что их бедра почти касаются. Гермиона чувствует тепло ее тела, и это тепло, смешанное с запахом дыма и крови, действует на нее странно — успокаивает и в то же время заставляет сердце биться быстрее, пульсировать в висках, сбиваться с ритма. — Все просто, — голос темной ведьмы звучит ровно и спокойно, будто она объясняет что-то элементарное. — Артефакты будут работать только в связке. Без одного элемента вся конструкция рухнет, и пожиратели не смогут завершить то, что задумали. Гермиона кивает, осознавая, к чему клонит женщина, и чувствует, как сердце начинает биться быстрее, а в груди разливается странное, тревожное тепло. — И в моих, и в твоих интересах, чтобы этим артефактом оказался Арканум, — продолжает Беллатрикс, и в ее голосе слышится сталь. — Тогда его не смогут случайно уничтожить или украсть, когда авроры все же доберутся до пожирателей. — То есть, твой план заключается в том, что мы проберемся в заброшенный особняк Гринграссов и просто украдем Арканум? — Гермиона не успевает подавить нервный смешок, который вырывается сам собой. Почему, черт возьми, Белла так спокойно говорит об этом? — Нет, Грейнджер, — Беллатрикс смотрит на нее, словно на умственно отсталого гоблина. — Я пойду туда в обличье Роланда и заберу Арканум. Одна. Без приставучей девчонки, которая любит совать свой нос куда не надо и путаться под ногами. Девушка смотрит на нее несколько секунд, и в голове у нее происходит что-то, что можно описать только как внутреннее землетрясение — не разрушительное, но достаточно сильное, чтобы все привычное сдвинулось с места. — Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь, — говорит она наконец, зарываясь пальцами в волосы, и чувствует, как пряди путаются, застревают между пальцами, а голос ее срывается на шепот. — Это безумие. Это самоубийственное безумие. — А похоже, что я шучу? — Беллатрикс откидывается на спинку дивана, скрещивая ноги в лодыжках, и в этой позе — расслабленной, почти ленивой — чувствуется такое спокойствие, какое бывает только у людей, которые уже все для себя решили. — Белла, нет! — девушка искренне надеется, что в ее голосе не прорываются истерические нотки. — Я пойду с тобой! Когда ты в прошлый раз ушла одна, тебя чуть не… — Гермиона обрывает фразу, не решаясь закончить ее до конца, и вскакивает с места. — Грейвс мертв, — сухо отвечает темная ведьма, и в ее голосе нет ни сожаления, ни радости — только констатация факта. — И мой план ничего не испортит, если ты дашь мне его осуществить. Я наложила на Роланда заклятье — теперь он три дня будет думать, что он — горный козел. И вести себя соответственно. Этого достаточно, чтобы я успела использовать его личность, пока никто не хватился. — Почему должна идти ты? — спрашивает Гермиона, и в ее голосе слышится такое отчаяние, что она сама себя не узнает. — Потому что я знаю этих людей. Знаю их жесты, их привычки, их слабости. Я двадцать лет была одной из них. Гермиона молчит, и ее бьет ощутимая дрожь от собственной беспомощности. Она знает, что Беллатрикс права, но ее эмоциональная часть не может принять такой расклад событий, не может смириться с тем, что нужно сидеть здесь, в безопасности, пока кто-то другой рискует жизнью. Она боится. Чертовски боится. Однако темная ведьма считывает ее молчание совсем иначе. — Признайся, Грейнджер, — говорит Беллатрикс, и в ее голосе что-то меняется. — Дело в том, что ты просто мне не доверяешь? — Нет, — вырывается у Гермионы прежде, чем она успевает подумать, и это слово взрывается в тишине гостиной, заставляя Беллатрикс замолчать. — Нет, черт возьми, я просто боюсь тебя потерять! Девушка закрывает рот ладонью. Поздно. Слова уже повисли в воздухе между ними, и уже нельзя сделать вид, что этого не было. Она чувствует, как щеки горят, — не от стыда, от чего-то более сложного. Она сказала правду вслух в ситуации, когда правда была последним, что нужно было говорить. Черт. Черт, черт, черт. Она с раздражением пинает ногой диван, вымещая на нем то, что не может вымесить больше ни на чем. Диван воспринимает это стоически. Темная ведьма молча смотрит на нее. В ее лице что-то происходит — Гермиона видит это даже сквозь собственное смятение — что-то, что она не успевает распознать, прежде чем оно уходит обратно. — Я все решила, — говорит Лестрейндж, и голос ее снова ровный и непроницаемый. — Не вынуждай меня запирать тебя в доме, как нашкодившего ребенка. Она поднимается и уходит к себе в комнату. Ее шаги затихают где-то в коридоре, оставляя Гермиону одну в гостиной, среди старых портретов, которые, кажется, смотрят на нее с укором. Девушка стоит посреди комнаты, сжимая кулаки, и чувствует, как внутри разгорается огонь — не тот, холодный и разрушительный, который она использовала в бою, а другой, горячий и обжигающий, который сжигает ее изнутри, не оставляя места ни для чего, кроме боли и бессилия. Грейнджер злится на себя, на свою глупость, на свою слабость, на то, что позволила своим чувствам вырваться наружу, нарушила негласное правило, которое сама же себе установила в тот день, когда поняла, что между ними что-то меняется. «Не говорить о чувствах, не задавать вопросов, не строить планов». Простое, чистое правило, которое помогало ей не сходить с ума. И она нарушила его. Она сказала. Она призналась. И теперь уже ничего не вернуть. Она думает о том, что все вечно стремятся убрать ее с дороги — Гарри, Тонкс, Сириус и даже Беллатрикс. Ее всегда отодвигают в сторону, пытаются защитить от самой себя, от опасностей, от решений, которые она должна принимать, от последствий, которые она готова нести. Ее вечно прячут за спину, как ребенка, который не способен постоять за себя. Поднимаясь в свою комнату, она скидывает грязную одежду на пол, даже не глядя на нее, и забирается в душ, собираясь смыть с себя этот день. Горячие струи обрушиваются на нее, обжигают кожу, заставляют вздрагивать, но она не делает воду холоднее, потому что ей нужно это тепло. Девушка трет себя мочалкой отчаянно и яростно, будто пытается соскрести с себя не только кровь и грязь, но и память о том, что она сказала. Вода, смешиваясь с потом и слезами, стекает вниз, унося с собой в канализацию остатки сегодняшнего кошмара. Дверь ванной комнаты открывается, впуская внутрь поток холодного воздуха, который заставляет ее вздрогнуть и обернуться. Гермиона выглядывает из-за шторки: — Какого?.. Ее гневная тирада обрывается, не успев начаться, потому что она видит Беллатрикс — обнаженную, стоящую прямо напротив нее, с влажными волосами, которые еще не успели высохнуть после душа. — Можно? — тихо спрашивает Белла. Гермиона на секунду застывает с приоткрытым ртом. Беллатрикс Лестрейндж раньше никогда не спрашивала разрешения. Она просто брала то, что хотела. — Да, — выдыхает девушка, и это слово срывается с губ прежде, чем она успевает подумать. Беллатрикс заходит в душ, и горячая вода струится по ее телу, заставляя кожу блестеть. Гермиона смотрит на нее, не в силах отвести взгляд. Темная ведьма берет мочалку из ее рук, и их пальцы соприкасаются. От этого прикосновения, такого короткого и случайного, по телу пробегает дрожь. — Повернись, — говорит Белла, и Гермиона послушно поворачивается, чувствуя, как мочалка скользит по ее спине, по плечам и лопаткам. Прикосновения Беллатрикс заставляют ее забыть обо всем на свете — о страхе, о боли, об отчаянии, о том, что ждет их завтра. Девушка закрывает глаза и позволяет ей делать все, что хочется. Ведьма медленно водит мочалкой по ее телу, и Гермиона чувствует, как напряжение, которое сжимало ее все это время, понемногу отпускает. Потом Беллатрикс разворачивает ее обратно, и Гермиона видит, как вода стекает по ее лицу и груди. Она поднимает руку и касается щеки Беллы — осторожно, почти испуганно, как будто боится, что та исчезнет, растворится в воздухе, как мираж. Ведьма тянется к ней, и их губы встречаются. Этот поцелуй медленный, глубокий и полный такой нежности, что у Гермионы перехватывает дыхание. Руки Беллы скользят по ее телу, гладят грудь, живот, бедра, и Гермиона отвечает ей тем же, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, и как сбивается чужое дыхание. Беллатрикс прижимает ее к стене — кафель холодный, и когда он касается спины, Гермиона вздрагивает, но не от холода. Все ее тело горит, потому что губы Беллы вновь касаются ее шеи, а руки делают с ней то, от чего мир перестает существовать. Она тихо стонет, когда Белла входит в нее двумя пальцами, и голос ее, смешанный с шумом воды, звучит почти нереально. Девушке кажется, что она попала в какой-то фантастический сон. Они двигаются в ритме, который задает вода — струи бьют по телам, смешиваются, стекают, кружатся в водовороте у ног, — и Гермиона забывает, что случилось, забывает, где находится, и кто она. Есть только Белла, ее руки, ее губы и ее дыхание, только этот момент, который она хочет продлить навсегда. Их голоса сливаются в один — низкий стон, прерывистый вздох, сорванный крик, — и мир вокруг них, кажется, тоже замирает, задерживает дыхание, давая им эту минуту. Когда все заканчивается, и последние судороги удовольствия проходят, они замирают в объятиях друг друга, прижимаясь мокрыми телами. Беллатрикс кладет голову ей на плечо, и ее дыхание, тяжелое и прерывистое, касается шеи девушки. Гермиона обнимает ведьму, чувствуя, как бьется ее сердце — ровно, сильно, как будто оно хочет вырваться наружу, — и старается не думать о том, что будет завтра.

***

— Все будет хорошо, — шепчет темная ведьма, помогая девушке выйти из душа и оборачивая ее огромным пушистым полотенцем. Вранье. Гермиона чертовски ненавидит эту фразу. Ее говорят, когда больше нечего сказать, и она не дает абсолютно никаких гарантий. Но прямо сейчас у нее нет ни сил, ни желания препираться, потому что день, который остался позади, был слишком длинным, слишком тяжелым, и все, что от нее осталось — это усталость, которая лежит на плечах как гора драконьего навоза. Поэтому она молчит. Молча позволяет Беллатрикс высушить ее заклинанием, молча идет за ней в спальню, молча забирается под одеяло и натягивает его до подбородка. Комната темная, только из-за неплотно задернутых штор просачивается уличный свет. Старшая ведьма дожидается, пока девушка залезет под одеяло, и опускается на край ее кровати. Конечно же, она не собирается ночевать здесь, с горечью думает Гермиона, глядя на ее профиль, освещенный тусклым светом ночника, и чувствуя, как внутри разливается пустота. Даже после всего, что между ними произошло, Беллатрикс удается держать эту дистанцию. Это больно, но это отрезвляет. Возможно, Грейнджер стоит взять с нее пример. — Белла? — зовет Гермиона, и голос ее звучит тихо, почти неслышно. — М? — Если ты сбежишь, не дождавшись, пока я проснусь, я приду за тобой. И плевать на пожирателей. Беллатрикс смотрит на нее, и в темноте Гермиона не может разобрать выражение ее лица — только контур. — Я не собираюсь никуда сбегать, Грейнджер, — тяжело вздыхает она, перекидывая влажные волосы за спину. — В конце концов, запасы оборотного зелья есть только у тебя, и мне в любом случае понадобится твоя помощь, чтобы его найти. Я не буду копаться в твоих маггловских вещичках голыми руками. Всегда есть риск подцепить что-нибудь неприятное. — Вот и славно, — говорит Гермиона и переворачивается на другой бок, отворачиваясь от ведьмы. Одеяло теплое, и кровать мягкая, и под закрытыми веками наконец начинает темнеть по-настоящему. — Тогда проваливай в свою комнату. Мне нужно выспаться. — Выставляешь меня из моего же дома? — в голосе Беллатрикс, однако, нет угрозы, только та интонация, которую девушка за последние недели научилась отличать от настоящего раздражения. — Именно так. — Дерзкая маленькая сучка. — Спокойной ночи, Белла, — отвечает Гермиона. — Закрой за собой дверь, как будешь уходить. Несколько секунд тишины, потом — шорох, легкое движение воздуха, и шаги, которые Гермиона уже умеет отличать от любых других шагов, уходят в сторону двери. Дверь закрывается. Гермиона лежит в темноте и слушает, как затихают шаги в коридоре. Потом тишина становится полной, и в ней остается только дом — его дыхание, его скрипы, его привычный ночной язык, который она за эти недели выучила почти наизусть. Третья половица у лестницы. Сквозняк из окна в конце коридора. Часы в комнате, которые отбивают каждый час с той педантичной точностью, которая раздражала ее первые несколько ночей, а потом стала чем-то успокоительным. Беллатрикс будет здесь, когда она проснется. Это последняя мысль, которую она успевает додумать перед тем, как провалиться в сон.