Черные ласточки

5 дней до Кровавой луны. Идея с трансфигурацией приходит к девушке под утро, когда она лежит без сна, уставившись в потолок, и перебирает в голове все «что, если», которые могут случиться, когда Беллатрикс отправится в заброшенный дом Гринграссов. Мысли путаются, сталкиваются, множатся, не давая покоя. Если Беллатрикс войдет в особняк в обличье Роланда и просто заберет Арканум — пожиратели заметят пропажу немедленно. Но если на месте Арканума окажется точная копия, достаточно убедительная, чтобы выдержать беглый осмотр, — у них будет время. Пораженная своей идеей, Гермиона выскакивает из кровати и бежит по коридору босиком. Она не чувствует холода старых половиц под ногами, не помнит, что на ней только тонкая хлопковая футболка, которая играла роль пижамной, и мягкие домашние штаны, в которых она спала. Она не стучится. Врывается в спальню Беллатрикс как ураган, совсем забыв о том, сколько сейчас времени. — Белла! Я придумала! Мы можем сделать подделку — точную копию Арканума, и ты подменишь его, когда пойдешь в особняк, и они даже не заметят, потому что… — Грейнджер, — голос Беллатрикс звучит хрипло и зло. — Твою мать, ты совсем сдурела? Который час? — Шесть утра, но это неважно! — Важно, — рявкает темная ведьма, хватает подушку и запускает ее в Гермиону с такой силой, что та едва успевает пригнуться. — Проваливай отсюда, пока я не убила тебя на месте. Гермиона ловит вторую подушку на лету, сжимает ее в руках, чувствуя запах сандала и дыма, который въелся в ткань. — Я приму это за согласие! — Делай, что хочешь, только исчезни отсюда. Не обращая внимания на бормотание ведьмы, Грейнджер вылетает обратно в коридор. Она находит потрепанную книжку с описанием семейных артефактов Блэков, с которой все началось. Сейчас ей кажется, что тот вечер в доме Андромеды был когда-то давно, в другой жизни. Девушка с почти болезненной дрожью принимается за работу, открывая книгу на заложенной странице и вглядываясь в изображение Арканума, пытаясь запомнить каждую деталь. Трансфигурация одного объекта в другой — особенно в тот, который она видела только на картинке, особенно с таким уровнем детализации, который требуется для обмана опытных магов, — отнимает у девушки немало сил и требует высокой концентрации. Это не та трансфигурация, которой учат в Хогвартсе на шестом курсе, где достаточно превратить спичку в иголку и получить «превосходно». Здесь нужна точность до долей миллиметра, до мельчайших царапин, до каждой зацепки на металле. Вскоре голова начинает болеть — тупая пульсирующая боль в затылке, которая становится сильнее с каждым движением, с каждой попыткой сосредоточиться. В глазах противно двоится, когда она слишком долго смотрит на одну точку, вглядываясь в мельчайшие детали рисунка. Гермиона несколько раз бросает все и начинает с начала, раздражаясь на свою медлительность и неаккуратность. Пальцы не слушаются, а очередной деревянный кубик то рассыпается в труху, то превращается в нечто, отдаленно напоминающее артефакт. Время растягивается, словно жевательная резинка. Гермиона сидит на ковре посреди гостиной, скрестив ноги и согнувшись над предметом, который она уже в сотый раз пытается превратить в точную копию Арканума. Она уже не помнит, сколько времени прошло с тех пор, как она встала — час, два, три, — и не помнит, сколько чашек кофе выпила, потому что счет давно потерялся, а горечь во рту стала привычной. Кажется, Пинки появлялся в гостиной минимум пять раз — каждый раз с новым подносом, но она только отмахивалась, не поднимая головы, и эльф уходил, недовольно поводя длинными ушами. Именно в таком виде — всклокоченную, в пижаме, с растрепанными волосами и совершенно недовольной результатами своих трудов — ее застает Беллатрикс, которая, не изменяя привычкам, выходит из своей спальни ближе к одиннадцати утра, потягиваясь словно кошка. Темная ведьма оглядывает гостиную, оглядывает Гермиону, оглядывает разложенные на журнальном столике многочисленные попытки трансфигурации — от относительно удачных до откровенно плохих — и поднимает бровь. — Ты завтракала? — спрашивает она. — Некогда было, — бросает Гермиона, не поднимая взгляда, и продолжает колдовать над новой заготовкой. — Сколько ты уже этим занимаешься? — Несколько часов, — отвечает девушка, не поднимая взгляда от очередной попытки. — Не мешай, я почти… — Угол скругли, — комментирует Беллатрикс, садясь на диван и закидывая ногу на ногу. — Правый нижний. И добавь матовости на верхней трети. Гермиона делает, как сказано — проводит палочкой по нужным местам, добавляет матовую шероховатость, и чувствует, как предмет поддается, становится мягче, податливее. Смотрит на результат. Уже лучше. Сильно лучше. Еще через несколько сложных преобразований, сопровождаемых едкими комментариями Беллы, у нее выходит идеальная копия Арканума. Действительно идеальная, если сравнивать с изображением в книге. Гермиона выбивается из сил, пока темная ведьма неторопливо разбирается с завтраком, который эльф принес прямо в гостиную. — А сейчас получилось похоже? Я добавила то, что ты просила, — разгибая затекшие пальцы, девушка раскрывает ладонь и демонстрирует Лестрейндж результат своих упражнений в трансфигурации. Сощурив глаза, Беллатрикс пристально смотрит на артефакт, лежащий на ладони Гермионы. Молчит секунду. — Нет. Все еще недостаточно реалистично. Дай сюда. — Она выхватывает маленький предмет и делает едва уловимое движение палочкой — одно, почти небрежное, которое занимает меньше секунды. — Вот теперь то, что нужно. Даже сам папаша не различил бы, где оригинал, а где подделка. — Она возвращает предмет и смотрит на Гермиону с той легкой улыбкой, которая означает, что она наслаждается ситуацией. — Какой, говоришь, у тебя был балл по трансфигурации? — Белла, это нечестно! — взрывается Гермиона, вскакивая со своего места и чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Ты добавила всего одну маленькую трещину, о существовании которой я даже не знала! Черт возьми, я по зарисовке воссоздала артефакт, который никогда не видела в жизни, а ты… — Ты сама вызвалась помочь, Грейнджер, — улыбается Беллатрикс, откидываясь на диване и отодвигая от себя чашку с недопитым чаем. — Идея и правда была неплохой, но вот реализация подкачала. Гермиона обиженно разглаживает несуществующие складки на пижаме и скрещивает руки на груди — жест, который она позаимствовала у Андромеды и который теперь стал почти рефлекторным. Смотрит на подделку, которая теперь лежит на столике и выглядит убедительнее, чем все ее пять попыток вместе взятые, — и думает о том, что это несправедливо, и Белла была не права. Но именно эта работа — нудная, кропотливая, требующая полной концентрации, — позволяет ей не погрузиться в пучину тревоги, которая поднимается каждый раз, когда она думает о том, что Беллатрикс может не вернуться. Едва притронувшись к завтраку, она предпринимает несколько попыток переубедить женщину, до хрипоты отстаивая свою позицию в споре с темной ведьмой, приводя аргументы, которые кажутся ей железными. Однако Лестрейндж отбивает доводы один за другим — с той же легкостью, что и ее атаки в дуэли когда-то ранее. Единственного, чего ей удается достичь в этом споре, — разрешения подождать Беллатрикс в лесной хижине неподалеку от заброшенного особняка Гринграссов. Гермиона радуется этой маленькой уступке, как ребенок, который получил долгожданную игрушку. Это крошечная победа. Ничтожная. Но Грейнджер принимает ее, потому что это лучше, чем ничего. Потому что альтернатива — сидеть в особняке Блэков и не знать ничего, и для Гермионы такая перспектива хуже, чем что угодно. То, что ее безумно злит — и злит все сильнее по мере того, как полдень превращается в день, — это не сам план. Это Беллатрикс. Темная ведьма ведет себя так, будто ничего не происходит. Шутит. Язвит. Сидит на диване, изящно скрестив ноги, и листает какую-то книгу с видом человека, которому предстоит легкая прогулка, а не проникновение в укрепленный особняк, полный пожирателей смерти. Она не выглядит ни взволнованной, ни сосредоточенной, ни даже собранной — просто спокойной, как бывают спокойны люди, которых не тревожит то, что должно тревожить. Гермиона смотрит на нее и думает, что это либо очень хорошая маска, либо что-то значительно хуже. Как будто Беллатрикс действительно не придает этому значения, и жизнь для нее давно стоит меньше, чем следует. Оба варианта одинаково невыносимы. — Ты не хочешь что-нибудь сделать со своими волосами? — голос темной ведьмы вырывает ее из потока мыслей. — Выглядишь так, будто тебя протащили по всем ирландским полям и болотам. — Пауза. — Ах да. Именно так и было. Гермиона машинально проводит рукой по своим волосам, стараясь пригладить непослушные пряди, которые, кажется, живут своей жизнью и не подчиняются никакой логике. Она с неудовольствием бросает взгляд на идеально уложенные кудри Беллатрикс, которая всегда умудряется выглядеть так, будто провела несколько часов в парихмахерской. Как она вообще может такое говорить? Кто, черт возьми, думает о чужих волосах, когда на кону стоит его судьба? Грейнджер стискивает зубы, чувствуя, как желваки напрягаются. Она начинает ходить туда-сюда по гостиной — от камина до книжного шкафа, от книжного шкафа до окна, — чтобы сбросить напряжение, которое, кажется, вот-вот разорвет ее изнутри. — Перестань мельтешить, — говорит Беллатрикс, не поднимая взгляда от книги, и в ее голосе слышится легкое раздражение, смешанное с усталостью. — Ты мешаешь мне читать. — Мне все равно, — зло шипит Гермиона, не собираясь сбавлять обороты, и ее ноги продолжают вышагивать по ковру, словно заводные. Ее начинает потряхивать — мелкая дрожь, которую она не может контролировать, которая сотрясает все тело, заставляя кулаки сжиматься еще сильнее. — Грейнджер. — Что — Грейнджер? — она останавливается и смотрит на темную ведьму почти в упор. — Неужели тебе совсем не страшно? Неужели ты вообще не думаешь о том, что можешь не вернуться? Потому что ты сидишь здесь и читаешь книгу, как будто ты идешь на чертову увеселительную прогулку, а не в дом, где тебя убьют, если что-то пойдет не так, а что-то всегда идет не так, и… — Гермиона. — Не перебивай меня! — Гермиона, — повторяет Беллатрикс, и в голосе ее что-то меняется. Она закрывает книгу, кладет ее на подлокотник и смотрит на девушку — прямо, внимательно, без обычной насмешки. — Я вернусь. Обещаю. Тебе нужна гарантия? Ты ее получишь. Темная ведьма тяжело вздыхает — так вздыхают люди, которые не привыкли объяснять что-то другим, но сейчас готовы сделать усилие, — поднимается со своего места и подходит к Гермионе. В ее плавных, кошачьих движениях есть что-то почти гипнотическое, что заставляет девушку замереть на месте, не дышать, боясь спугнуть этот момент. Беллатрикс берет ее за плечи и разворачивает к себе. — Гермиона, посмотри на меня, — говорит Белла, и ее голос звучит тихо, почти нежно. В этом тоне, таком непривычном для нее, слышится столько всего, что слова не нужны. Девушка неохотно поднимает голову, встречаясь с ониксовыми глазами, и чувствует, как сердце сжимается, на секунду сбиваясь с ритма. — Я вернусь, — повторяет Беллатрикс. — И вот твоя гарантия. Она снимает со своего пальца одно из колец — то самое, с которым Гермиона видела ее десятки раз, которое темная ведьма носила, не снимая, даже в Азкабане. Девушка внимательно разглядывает его. Кольцо небольшое, из темного серебра, с гравировкой по ободку — тонкой, почти неразличимой на первый взгляд, похожей на переплетенные ветви или на руны, которые она знает, но не может сразу прочесть. В центре — камень, глубокого синего цвета, такого, каким бывает небо прямо перед рассветом, когда уже не совсем ночь, но еще не утро. В его глубине, если смотреть достаточно долго, угадываются едва различимые темные прожилки, похожие на трещины в льду. Беллатрикс надевает кольцо Гермионе на палец — на средний правой руки, — и кольцо оказывается впору, как будто было сделано специально для нее, что само по себе немного странно. Девушка смотрит на украшение, на тонкую серебряную вязь, на камень, который, кажется, светится изнутри, и чувствует, как по телу разливается тепло, а страх отступает, уступая место чему-то другому. — Что это? — Кольцо. — Кольцо? — глупо переспрашивает Гермиона, чувствуя, как щеки заливаются румянцем. В голове проносится мысль, которую она тут же прогоняет, потому что это не может быть правдой. Беллатрикс закатывает глаза, наблюдая за растерянным и удивленным видом Гермионы. — Расслабься, Грейнджер. Это не предложение руки и сердца, — Гермиона чувствует, как щеки начинают гореть, и старательно смотрит вниз, но темная ведьма, кажется, замечает это. — Это кольцо поможет мне найти тебя, где бы ты ни находилась. Смотри. Она берет руку девушки и подносит к своему лицу, и Гермиона чувствует, как ее губы, теплые, мягкие, касаются камня и ее пальцев. Беллатрикс что-то шепчет — тихо, почти неслышно, и в этом шепоте слышится магия, древняя и почти забытая, которая, кажется, проникает в самый центр кольца, заставляя его оживать, пульсировать в такт чьему-то сердцу. Гермиона видит, как по камню пробегает маленькая красная искра. Она вспыхивает и гаснет, оставляя после себя легкое, едва заметное свечение, и кольцо начинает вибрировать — сначала чуть-чуть, потом сильнее. Девушку обдает волна тепла, такого приятного и успокаивающего, что она закрывает глаза, позволяя этому теплу разлиться по телу, согревая изнутри. — Видишь? — спрашивает Беллатрикс, слегка отстраняясь, и в ее голосе слышится удовлетворение, смешанное с гордостью. — Это твоя гарантия. Пока в кольце горит эта искра, это значит, что я жива. И где бы я ни была, оно приведет меня к тебе. Или тебя ко мне. Гермиона кивает, ничего не говоря, потому что слова застревают в горле. Она не хочет, чтобы Белла видела ее такой — слабой, ранимой, испуганной. А еще она не хочет отпускать руку Беллатрикс, но заставляет себя сделать это. Разорвать тактильный контакт, пока ее снова не захлестнули эмоции, которым здесь не место. — Спасибо, — выдыхает девушка. — Я буду беречь его. — И не вздумай забыть его в какой-нибудь уборной, — усмехается Беллатрикс, отстраняясь и делая шаг назад. — Это еще одна семейная реликвия. Если ты его потеряешь, бабуля Блэк будет лично преследовать тебя в кошмарах до конца дней. — Тогда мне придется быть осторожной, — серьезно обещает Гермиона, чувствуя, как уголки губ ползут вверх. — И ты вернешься. Чтобы забрать его. Хорошо? Лестрейндж молча кивает, и ее взгляд устремляется куда-то за пределы комнаты.

***

Лес, в который они аппарируют ближе к вечеру, встречает их сыростью, плотной стеной деревьев и такой кромешной тьмой, что даже свет палочек кажется жалкой, беспомощной искрой в этой непроглядной чаще. Они продираются сквозь заросли — ветви деревьев больно хлещут по лицу, кустарники цепляются за одежду, корни то и дело норовят подставить подножку. Гермиона начинает подозревать, что Беллатрикс нарочно затащила ее так далеко в лесную глушь, чтобы та, если у нее возникнет мысль отправиться на поиски, заблудилась в этих местах и не смогла наделать глупостей. Девушка почти не видит темную ведьму впереди, только слышит ее уверенные шаги и время от времени ловит на себе насмешливый взгляд, когда та оборачивается проверить, не отстала ли она. Лесная хижина оказывается вовсе не хижиной в привычном понимании этого слова, а домиком на дереве — небольшим, примостившимся в развилке ветвей старого, раскидистого дуба, который, кажется, помнит те времена, когда в этих лесах водились единороги. Гермиона смотрит на него снизу вверх, на деревянные ступеньки, прибитые к стволу, на крошечные окна, за которыми угадывается темнота, и чувствует странное, почти ностальгическое умиление. Такие домики она видела только на картинках в детских книжках, и никогда не думала, что в магическом мире тоже есть что-то подобное, такое уютное, такое почти… маггловское. — Откуда ты знаешь это место? — спрашивает Гермиона, когда они забираются внутрь, и она оглядывается, пытаясь привыкнуть к полумраку. — Кому оно принадлежит? — Никому, — Беллатрикс проводит рукой по стене, смахивая многолетнюю пыль. — Мы с детьми Гринграссов нашли его, когда были маленькими. Облазили все окрестности, пока родители думали, что мы учим историю магии с фамильными репетиторами. — И вы устроили здесь свое тайное убежище? — Гермиона крутит головой, разглядывая убранство домика. — Что-то вроде того, — пожимает плечами Беллатрикс. — Мы приносили сюда сладости, книги, иногда спиртное. Прятались от взрослых, от обязательств, от того, что нас ждало внизу. Это было… хорошее время. Домик на дереве оказывается небольшим, но довольно продуманным — здесь есть все необходимое, чтобы переждать ночь или спрятаться от непогоды: маленькая печка-буржуйка в углу, грубый деревянный стол, пара стульев и старый, продавленный диван. Здесь пахнет сухим деревом, пылью и чем-то еще, сладковатым, почти фруктовым — может быть, старыми духами, может быть, давно забытыми воспоминаниями. Гермиона подходит к одному из окон, и когда глаза привыкают к темноте, видит вдали, на другом краю леса, большой темный силуэт. Старый особняк Гринграссов. Он стоит на небольшом возвышении, окруженный высокими деревьями, и кажется заброшенным — ни одного огонька в окнах, ни одного признака жизни. Девушка вглядывается, пытаясь разглядеть хоть что-то, и внутрь снова закрадывается холодное, липкое сомнение. А что, если наводка оказалась ложной? Если пожиратели уже перевезли артефакты в другое место? — Что будем делать, если там никого не окажется? — спрашивает она, не оборачиваясь, и голос ее звучит глухо, почти безразлично, хотя внутри все сжимается. Беллатрикс уже успела очистить стол взмахом палочки — пыль исчезает, не успев подняться в воздух, — и теперь выкладывает на него приготовленное: мужскую одежду, черную мантию пожирателя смерти, серебряную маску, которая слепо смотрит в потолок пустыми глазницами, тщательно изготовленную подделку Арканума, пузырек с мутным оборотным зельем и маленький, завернутый в пергамент пучок светлых волос Роланда Гринграсса. Она смотрит на этот арсенал, и на ее лице нет ни тени сомнения — только холодная, расчетливая уверенность. — Ничего, — отвечает она, опираясь руками на хлипкий столик. — Вернемся к себе и начнем сначала. Время до Кровавой луны еще есть. — Погоди, — Гермиона всматривается в полутемное здание, и на секунду ей кажется, что она увидела что-то — вспышку, движение или тень. Она прищуривается, вглядывается, и сердце пропускает удар. — Там кто-то есть. Беллатрикс оказывается рядом с ней мгновенно, почти отталкивая от окна, и ее движения заставляют Гермиону вздрогнуть. Ведьма вглядывается в темноту несколько долгих, томительных секунд, и Грейнджер видит, как ее лицо постепенно расслабляется, уступая место холодному удовлетворению. — Они там, — говорит Лестрейндж, отходя обратно, и в ее голосе слышится сталь. — Мне пора. Гермиона чувствует, как в груди снова собирается беспричинный страх — тот самый, который она не может подавить, как бы ни старалась. Она смотрит на Беллатрикс и думает о том, что это может быть последний раз, когда она видит ее живой. — Белла… Беллатрикс подходит к ней и берет ее за подбородок. Ее холодные пальцы сжимают лицо так, что невозможно отвернуться и избежать этого взгляда. Она наклоняется и целует Гермиону. Медленно и чувственно, словно стараясь задержать момент. Это не просто поцелуй. Это поцелуй-обещание, это клятва, которую она, возможно, не сможет сдержать. — Жди меня три часа, не больше, — говорит ведьма, отстраняясь. — Если я не вернусь к этому времени — убирайся отсюда и отправляй патронуса Поттеру, чтобы он готовил штурм. И Мерлина ради, — ее глаза опасно темнеют, — не вздумай соваться туда в одиночку. Это не милый домик Джейн. Тебя размажут по дорожке еще до того, как ты подойдешь к ограде поместья. Не дожидаясь ответа Лестрейндж отходит к столу, и начинает раздеваться. Снимает платье — через голову, небрежно, и бросает его на стул. Гермиона смотрит на ведьму, не в силах отвести взгляд, на ее обнаженное тело, на бледную кожу, на синяки, которые еще не до конца прошли после прошлой схватки, на шрамы, старые и новые. Беллатрикс переодевается в мужскую одежду, и девушка наблюдает за этой сценой с каким-то тупым оцепенением, не решаясь пошевелиться. Затем темная ведьма откупоривает склянку с оборотным зельем, добавляет туда светлый волос, и зелье в тот же миг меняет цвет — становится бледно-золотистым, почти прозрачным. Она выпивает его залпом, и по ее телу проходит дрожь — черты начинают меняться, искажаться, перестраиваться. Гермиона видит, как темные волосы светлеют, лицо теряет свою резкость, а фигура удлиняется, становится выше и шире в плечах. Через несколько минут перед Гермионой стоит юный светловолосый пожиратель, с той же невинной, почти детской улыбкой, которая, кажется, совершенно не вяжется с черной мантией и маской, зажатой в руке. Роланд — а точнее, Беллатрикс, — уверенным движением прячет во внутренний карман брюк поддельный артефакт и направляется к выходу, но забывает пригнуться, и его макушка с глухим стуком встречается с низко расположенной балкой. Грязное ругательство, вылетевшее из уст светловолосого юноши, звучит так неожиданно, так… органично, что Гермиона не может сдержать нервного смешка. — Ненавижу перевоплощаться в мужчин, — бросает ведьма через плечо, потирая ушибленный лоб, и в ее низком чужом голосе все равно слышатся знакомые насмешливые нотки. — Бестолковые, неповоротливые тела. Сплошные неудобства и никакой грации. Она ставит ногу на лестницу и, не оборачиваясь, бросает: — Три часа, Грейнджер. Три часа. Если я не вернусь — уходи. Гермиона кивает, хотя понимает, что Беллатрикс уже не видит ее, и провожает взглядом высокого юношу, который спускается вниз и исчезает в темноте. Она обнимает себя обеими руками, пытаясь согреться, но холод, который разливается по телу, не имеет ничего общего с погодой. Девушка подходит к окну, чтобы разглядеть темную фигуру, но опустившиеся на лес сумерки размывают все вокруг, превращая мир в одно большое, мутное пятно. Она не может с точностью сказать, была ли это Беллатрикс, или просто движение ветки дерева, или игра света, или ее собственное воображение, которое рисует то, чего нет. Грейнджер накладывает на дом маскирующее заклинание — легкое, почти невесомое, которое должно скрыть их присутствие от чужих глаз, — и начинает изучать обстановку, чтобы хоть чем-то себя занять. Домик на дереве оказывается настоящей капсулой времени, с вещами, которые, наверное, никто не трогал с тех пор, как дети Гринграссов выросли и разъехались. На стенах — старые плакаты с квиддичными командами, выцветшие, пожелтевшие по краям, газетные вырезки о полетах на метлах и турнирах по дуэлям. На полках — школьные учебники по зельеварению и трансфигурации, с потертыми корешками и рисунками на форзацах, какие любят рисовать дети. В углу валяется плюшевый дракон с оторванным крылом и кривым хвостом, который явно был пришит детскими руками. Среди всего этого хлама — старые игрушки, карты, какие-то засушенные листья, которые когда-то были гербарием, лежит стопка пожелтевших писем, перевязанных ленточкой. Гермиона берет одно из писем, разворачивает его, но не читает — это чужое, слишком личное, и она кладет его обратно, чувствуя себя почти преступницей. Она думает о том, что дети чистокровных волшебников, которых она привыкла считать другими, на самом деле не так уж отличаются от детей магглов. Они тоже прятались от взрослых, тайком читали книжки под одеялом, строили шалаши и находили секретные места, где можно побыть собой, свободным от обязательств, от ожиданий, от того, кем они должны были стать. Она обнаруживает на одной из полок книгу — старую, потрепанную, с выцветшей обложкой, на которой почти не разобрать название. Открывает ее, и понимает, что это сказка. Девушка садится на диван, поджимает ноги под себя и начинает читать — механически, не вникая в смысл, но постепенно слова начинают обретать форму. История о красавице и чудовище, только волшебная версия, немного другая: здесь чудовище не превращается в принца в конце, оно остается чудовищем — просто красавица перестает видеть его таким. Это, думает Гермиона, честнее обычного варианта. Потому что настоящие люди не превращаются. Они остаются собой. Просто иногда появляется кто-то, кто видит их иначе, и это все меняет. Книжка заканчивается как всегда, как все сказки — «жили они долго и счастливо», — и Гермиона закрывает ее, задумываясь над тем, что на самом деле скрывается за этой фразой. Что значит «долго и счастливо»? Это значит, что они не ссорились? Ничего не боялись? Или это просто красивые слова, за которыми стоит та же самая жизнь, с ее страхами, болью и потерями, просто в ней есть место для любви? Может ли «долго и счастливо» быть у них с Беллатрикс, когда все закончится? Когда не будет больше артефактов, пожирателей, Кровавой луны, когда она вернет память родителям. Сможет ли Беллатрикс остаться? Захочет ли она остаться? Или исчезнет так же внезапно, как появилась, оставив после себя только запах жженого дерева и корицы? Гермиона бросает взгляд на свои наручные часы — винтажные Casio, которые родители подарили ей на пятнадцатилетие. Часы тикают, и каждая секунда отдается в груди глухим, тяжелым ударом. Прошло уже два с половиной часа. Два с половиной часа она сидит здесь, и эта невозможность повлиять на происходящее сводит ее с ума. Чтобы унять тревогу, которая поднимается откуда-то из глубины и грозит захлестнуть ее с головой, Гермиона достает из кармана помятую пачку маггловских сигарет. Пальцы дрожат так сильно, что с первой попытки зажигалка не слушается. Щелчок, второй, третий — на четвертый огонек наконец вспыхивает. Она затягивается глубоко, жадно, и чувствует, как горький дым заполняет легкие. Девушка смотрит в окно, на заброшенный особняк, который кажется еще более безлюдным, чем раньше. Только темнота и тишина, только бесконечная, выматывающая неизвестность. В этот момент за ее спиной раздается едва заметный звук — скрип половицы и шорох ткани. Гермиона мгновенно разворачивается, направляя палочку в сторону входа, одновременно гася сигарету и отбрасывая ее на пол. В проеме двери стоит темная фигура — высокая, в черной мантии пожирателя смерти, в серебряной маске, которая слепо смотрит на нее пустыми глазницами. Гермиона не может сказать, кто это — Беллатрикс, или тот, кто нашел ее убежище и пришел ее убить. Палочка в ее руке вибрирует, и она делает шаг назад, готовясь к атаке. — Тише, тише, — фигура поднимает руки в защитном жесте. — Это я. Пожиратель смерти стягивает с себя маску, и Гермиона видит знакомое юношеское лицо, которое принадлежит Роланду Гринграссу. Но девушка прекрасно знает, что нельзя слепо доверять всему, что видишь. Пожиратели могли захватить Беллатрикс и теперь прислали настоящего Роланда, чтобы разобраться с ней. Эта мысль заставляет ее сжать палочку еще крепче, не опуская оружия. — Докажи, — говорит Гермиона. — Скажи мне то, что может знать только Беллатрикс. — Похвальная осторожность, детка, — Роланд облизывает нижнюю губу — жест, очень присущий Лестрейндж, тот самый, который она делает, когда нервничает или когда хочет поддразнить. — Дай-ка подумать… Мужское лицо хмурится, изображая задумчивость, и Гермиона видит, как Беллатрикс передразнивает юношескую мимику, утрируя, делая ее почти карикатурной. — Ты любишь, когда тебя слегка тянут за волосы во время оргазма, — продолжает Роланд, и голос его звучит все ниже, все интимнее, — а еще твоя киска на вкус как… — Белла, хватит, — Гермиона опускает палочку и делает шаг навстречу ведьме, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а внутри поднимается волна смущения, смешанная с облегчением. — Я поняла, что это ты. Могла бы выбрать что-то менее… откровенное. Криво ухмыляясь, Беллатрикс в обличье Роланда падает на диван, вытягивая длинные ноги и наваливаясь на спинку. Гермиона стоит на месте, ожидая, пока темная ведьма заговорит, и чувствует, как сердце колотится в груди. — Все получилось, — выдыхает Беллатрикс, и в ее чужом, низком голосе слышится такое облегчение, что Гермиона почти позволяет себе выдохнуть. — Артефакт у меня. Она достает из-за пазухи маленький сверток, разворачивает его. На свет появляется Арканум Мемори — точно такой же, как тот, который они создавали этим утром, с той же трещиной, с той же матовой поверхностью, с тем же слабым, внутренним свечением магического кристалла. Гермиона подается вперед, рассматривая его, и не может поверить, что это произошло. Они потратили столько месяцев, столько сил, и все ради этого момента — ради того, чтобы снова иметь хоть какой-то шанс. — Как тебе это удалось? — спрашивает девушка, опускаясь на диван рядом с Беллатрикс и чувствуя, как тело, наконец, разрешает себе расслабиться. — Все просто, — пожимает плечами темная ведьма. — Гораздо легче работать в одиночку, когда под ногами не мешается целая стайка раздражающих гриффиндорцев, которые думают, что они умнее всех, и лезут туда, куда не просят. — Ты говоришь это специально, просто чтобы позлить меня, — Грейнджер слегка толкает Лестрейндж локтем в бок, и Беллатрикс усмехается, но эта усмешка выходит какой-то блеклой, далекой. — Расскажешь, как все прошло? — спрашивает девушка. Беллатрикс ничего не отвечает. Гермиона замечает, что лицо Роланда, такое молодое, такое живое еще минуту назад, становится смертельно бледным, почти прозрачным, как у тех, кто вот-вот потеряет сознание. Взгляд стекленеет, зрачки расширяются, и девушка чувствует, как в воздухе, который еще секунду назад казался таким спокойным, начинает пульсировать знакомая, почти забытая дрожь. Искажение магии, предвестник приступов, которые сопровождают проклятие Волан-де-Морта. Кажется, таких припадков не было уже очень и очень давно — она даже не помнит, когда это случилось в последний раз. — Белла? — девушка вскакивает с дивана. — Белла, что мне делать? Пожалуйста, скажи мне, что делать! Беллатрикс не отвечает. Тело Роланда начинает бить мелкая дрожь — сначала пальцы, потом руки, потом все тело сотрясается, как в лихорадке. Гермиона бросается к ней, хватает за плечи, трясет, надеясь вывести из ступора, но Беллатрикс смотрит сквозь нее. — З-з-зелье, — выдавливает она, и голос ее срывается, становится почти неслышным. — В моей… сумке. Гермиона бросается к вещам темной ведьмы, которые лежат на стуле. Она раскрывает сумку, опускает руку и натыкается на кучу стеклянных флаконов — холодных, гладких, одинаковых на ощупь. Мерлин, сколько их здесь? Ее пальцы дрожат, она хватает первый попавшийся, бросается к Беллатрикс, которая уже почти теряет сознание, открывает ей рот и медленно, очень медленно вливает туда зелье, придерживая голову, чтобы та не захлебнулась. Сердце колотится как сумасшедшее, и каждая секунда этой бесконечной, выматывающей паузы кажется ей вечностью. Беллатрикс откашливается, делает судорожный, глубокий вдох, и на ее лице, таком бледном, таком чужом, появляется что-то, похожее на жизнь. Она с трудом поднимает руку, показывает три пальца. — Еще… три… — выдыхает она. Гермиона бросается обратно к сумке, выхватывая еще три флакона, и вливает их один за другим. Тело Беллатрикс перестает дрожать, и к ней постепенно возвращается ее внешность — темные волосы, резкие черты, бледная, но живая кожа. Дыхание темной ведьмы выравнивается, дрожание магии проходит, и Грейнджер чувствует, как напряжение, которое сжимало ее все это время, понемногу отпускает, уступая место облегчению. Она смотрит на Беллатрикс, которая откидывается на спинку дивана, закрыв глаза, и тяжело дышит. В ней закипает злость. — Белла, — голос Гермионы дрожит. — Почему ты не выпила это зелье заранее? Мерлина ради, ты же могла умереть! А что, если бы приступ застал тебя в доме Гринграссов? — Потому что оно не сочетается с оборотным зельем, ты, умница, — вяло огрызается темная ведьма, отталкивая ее руки. — Ты сама видела, что случилось. Если бы я выпила его заранее, я бы не смогла принять облик Роланда. Выбор, знаешь ли, был небогат. — То есть, ты знала, что это может произойти, и все равно пошла на такой риск? — Гермиона не может поверить, что слышит это. — Не читай мне нотации, Грейнджер, — Беллатрикс открывает глаза, и в них мелькает что-то, похожее на раздражение. — Этот риск вполне себя оправдал. У нас есть Арканум. Все остальное — детали. Гермиона делает глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Она смотрит на Арканум. Потом на Беллатрикс. И задает вопрос, который беспокоил ее все это время: — Как много зелья тебе приходится пить, чтобы контролировать приступы? — Не твое дело, Грейнджер, — отвечает темная ведьма, поднимаясь на ноги и слегка пошатываясь. Она делает шаг к окну, к выходу — куда угодно, только бы не смотреть на девушку. — Помоги мне собраться. Мы уходим отсюда. Гермиона открывает рот, чтобы возразить, но понимает, что сейчас не время. Подходит к столу, начинает складывать вещи — аккуратно, методично, потому что руки должны чем-то заниматься, пока голова справляется с тем, что только что произошло. Арканум она убирает последним, обертывая тканью, и кладет в сумку осторожно, как что-то, что легко разбить. Вскоре ведьмы снова стоят в густой темноте осеннего леса, готовясь к аппарации.

***

Белла все еще выглядит хреново, когда они возвращаются домой. Лицо ее бледное, почти серое, под глазами залегли тени, а движения стали вялыми, замедленными, как будто каждый шаг дается ей с титаническим трудом. В свете магических светильников, которые зажигаются сами при их появлении в гостиной особняка, Гермиона видит, как дрожат ее руки, и это зрелище заставляет сердце сжиматься. Огрызнувшись в ответ на предложение помощи, темная ведьма быстро поднимается по лестнице, исчезая на втором этаже. Гермиона остается глупо стоять посреди гостиной, слыша звук закрывшейся двери спальни Беллатрикс, и пытается осмыслить происходящее. Она достала Арканум. Беллатрикс Лестрейндж достала Арканум, и теперь они смогут вернуть память ее родителям. Они смогут остановить возрождение Волан-де-Морта, и, может быть, когда все закончится, мир снова станет прежним, или хотя бы похожим на прежний. Это же хорошие новости, да? Это просто отличные новости. Она должна быть счастлива. Должна прыгать от радости, должна смеяться, должна звонить Гарри и кричать в трубку, что они сделали это, что у них есть шанс, что все будет хорошо. Но почему-то счастье — это последнее, что Гермиона сейчас испытывает. Счастье — это слишком громкое слово для того, что творится у нее внутри. Внутри у нее только пустота и страх, и какое-то тяжелое, липкое чувство, которое она не может назвать. Она закрывает глаза, опускаясь на диван, и чувствует, как усталость, накопившаяся за этот бесконечный день, наваливается на нее. В голове мелькает воспоминание — та самая картинка, которая застряла в памяти и не уходит, как бы она ни старалась ее прогнать. Куча маленьких склянок в сумке Беллатрикс. Когда она опустила туда руку, она не считала, сколько их было — тогда было не до счета, — но сейчас, в тишине гостиной, девушка перебирает в памяти каждую секунду того момента и понимает. Четыре флакона. Ведьма приняла сразу четыре флакона, чтобы приступ, который едва не убил ее, прекратился. Четыре. И Гермиона не знает, сколько обычно нужно Беллатрикс, чтобы контролировать проклятие, сколько она принимает каждый день или каждую неделю, но она знает, что четыре — это много. Это слишком много. Ни одно зелье, даже самое безопасное, не рассчитано на такие дозы без последствий для организма. Грейнджер прогоняет эту мысль, потому что она слишком реальная, слишком невозможная. Если бы только Белла сказала правду… Если бы она разрешила ей помочь, все могло бы быть намного проще. Вместе они могли бы найти способ справиться с этим проклятием, могли бы обратиться к целителям, могли бы… Но Беллатрикс не хочет помощи. Упрямая ведьма предпочитает страдать в одиночестве, отгородившись от всего мира, вместо того чтобы позволить Гермионе быть рядом. Девушка достает из сумки Арканум — вынимает его осторожно, как самую большую драгоценность, и кладет на ладонь, внимательно разглядывая и взвешивая. Совсем небольшая сфера, чуть больше мячика для гольфа, с матовой, шершавой поверхностью, на которой едва заметны тонкие, серебристые прожилки, похожие на трещины или на молнии, застывшие в камне. Внутри, в самой глубине, пульсирует слабое, теплое свечение — то золотистое, то голубоватое, — и Гермиона чувствует, как от артефакта исходит легкая вибрация. Сложно поверить, что от этой небольшой вещицы зависит судьба ее родителей. Взмахом палочки Грейнджер подзывает к себе книгу с артефактами Блэков. Ей нужно разобраться, как использовать Арканум, чтобы скорее отправиться в Австралию. Девушка начинает читать, но строчки плывут перед глазами, и она через силу заставляет себя сосредоточиться. Едва она успевает прочитать текст на первый раз, как в комнату залетает патронус Гарри — серебристый олень, высокий, грациозный, светящийся в полумраке гостиной своим холодным и ровным светом. Гермиона замирает, чувствуя, как сердце начинает биться сильнее в предчувствии новостей. Олень открывает рот, и из него раздается голос Поттера — взволнованный, сбивчивый, но невероятно счастливый. — Гермиона, Сириус пришел в себя! — говорит патронус, и эти слова словно заполняют собой все пространство комнаты. Девушка подскакивает на диване, отбросив книгу, и чувствует, как внутри поднимается неимоверная волна облегчения и радости — такая сильная, что на глазах выступают слезы. Сириус. Сириус очнулся. И теперь все будет хорошо. Блэк очнулся, а у нее есть артефакт. Все просто обязано быть хорошо. Судьба не может быть настолько жестокой, чтобы подарить надежду и снова отнять. Не может. Она поднимается с дивана, на ватных, подгибающихся ногах, и уже собирается аппарировать прямо из гостиной, но на полпути к выходу останавливается. Она не может уйти, не сказав Беллатрикс. Девушка почти бегом преодолевает ступени, перепрыгивая через одну — адреналин гонит ее вперед, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться, — и неуверенно замирает перед закрытой дверью спальни Лестрейндж. Наверное, она должна постучать. По правилам приличия, по логике вещей, по тому, как принято в обществе. Но их отношения с темной ведьмой давно перешагнули всякие грани приличия. Делая глубокий вдох, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, Гермиона осторожно приоткрывает дверь и делает шаг в темную комнату. — Белла? — неуверенно зовет она, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте, которая кажется здесь более плотной, более густой, чем в коридоре. — Я могу войти? — Ты уже вошла, Грейнджер, — голос темной ведьмы звучит приглушенно. — Чего тебе? Наощупь пробираясь к кровати, Гермиона врезается бедром в один из шкафов, и острая боль простреливает ногу, заставляя ее зашипеть и едва слышно выругаться. Беллатрикс усмехается — коротко, почти неуловимо. Гермиона слышит этот звук, и на секунду ей становится легче, будто ничего не изменилось. Когда глаза привыкают к темноте, она может различить лицо Беллы. Ведьме все еще не очень хорошо — ее черты заострились, неестественно бледная кожа кажется почти прозрачной, под глазами залегли глубокие, темные тени, а губы выглядят пересохшими, потрескавшимися, как у тех, кто долгое время был обезвожен. Волосы разметались по подушке, и в этом беспорядке есть что-то такое, от чего сердце Гермионы болезненно сжимается, а к горлу подступает ком. — Сириус пришел в себя, — тихо говорит девушка и садится на край кровати, чувствуя, как матрас прогибается под ее весом. — Я собираюсь отправиться в больницу. — Я же говорила, что Блэк выкарабкается, — улыбка Беллатрикс выходит слабой, вымученной, почти невидимой в этом полумраке. — Блэки всегда были живучими, как тараканы. Его не так-то просто убить. — Она замолкает. — Ты собираешься рассказать Поттеру, что мы достали Арканум? Гермиона медлит с ответом. Она еще не задумывалась об этом. — Да. Думаю, да, — говорит она наконец. — Он должен об этом знать. — Хорошо, — задумчиво кивает темная ведьма, не глядя на нее, уставившись куда-то в темноту. — Тогда иди. Мне нужно отдохнуть. — Ты будешь в порядке? — спрашивает Гермиона, подаваясь вперед. Она находит в полутьме руку холодную руку Беллатрикс и сжимает ее в своей. — Я буду в порядке, — отвечает Беллатрикс, и в ее голосе слышится раздражение. — Иди. Передай привет Блэку. Рука Лестрейндж выскальзывает из ее руки. Беллатрикс поворачивается на бок, спиной к Гермионе, и кутается в одеяло, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Белла, — зовет девушка тихо, почти шепотом. — Спасибо тебе. За все. Беллатрикс не отвечает. Молчание в комнате становится густым, почти осязаемым, и Гермиона понимает, что ей пора уходить. Она поднимается с кровати и на цыпочках выходит из комнаты, закрывая за собой дверь так тихо, как только может. В коридоре она прислоняется к стене, и несколько секунд просто стоит, прикрыв глаза, пытаясь собрать себя заново.

***

Гермиона толкает дверь палаты 412 — легко и уверенно, потому что теперь за этой дверью ее ждут хорошие новости. И это ощущение — такое непривычное после нескольких недель, в которых хороших новостей почти не было, — несет ее вперед само по себе. Открыв дверь, она застывает в проеме на несколько секунд. В палате оживленно — и это самое мягкое слово, которое приходит на ум. В небольшом, стерильно-белом помещении, которое еще недавно казалось таким пустым и безжизненным, уже собрались Гарри, Дора и Люпин. Их присутствие, голоса и смех наполняют комнату чем-то таким, чего здесь не было все эти долгие недели. Поттер сидит на стуле у кровати Сириуса, подавшись вперед, держа его руку в своей, и что-то говорит Блэку. Его голос, обычно такой спокойный и сдержанный, сейчас дрожит от волнения, которое он даже не пытается скрыть. Дора раскачивается на втором стуле — и ее волосы, которые все это время были тускло-серыми, безжизненными, теперь приобретают привычный розово-красный оттенок. Этот цвет, такой яркий и вызывающий, кажется Гермионе самым прекрасным зрелищем в мире. Римус стоит у окна, прислонившись к стене, и молчит. Он всегда молчит, когда переполнен чем-то, что невозможно уместить в слова. Как только Гермиона заходит в комнату, все внимание переключается на нее, и на секунду она чувствует себя неловко, словно вторглась в чужое, слишком личное пространство. Но Дора тут же срывается с места, роняя стул на пол — тот падает с грохотом, но никто не обращает на это внимания, — и заключает ее в объятия — такие крепкие, что Грейнджер едва может вдохнуть. — Гермиона! — восклицает Нимф, и ее голос звенит от счастья. — Ты только посмотри, кто пришел в себя! Блэк все-таки решил, что мы слишком долго обходились без его язвительных комментариев, и что пора бы уже вернуться и всех достать! — Осторожнее, Дора, — морщится Гермиона, отвечая на объятие. — Ты мне переломаешь ребра. — Нимфадора только смеется, отпуская девушку. — Привет, ребята. Кивая Гарри и Римусу, она проходит к кровати Сириуса. Девушка беглым взглядом оценивает его состояние, и едва может сдержать вздох облегчения. Блэк выглядит лучше — сильно лучше, чем когда она навещала его в последний раз, и он лежал бледный, неподвижный, опутанный трубками и магическими капельницами. Его кожа приобрела почти нормальный оттенок — живой, теплый, с легким румянцем на щеках. Сероватые ветвистые линии от проклятия почти ушли, оставив лишь едва заметные следы на шее и ключицах, которые напоминают о том, через что ему пришлось пройти. Его насмешливые серые глаза смотрят на нее с искренней радостью. Сириус ласково улыбается Гермионе, когда она присаживается на край его кровати, слегка оттесняя Гарри. — Рада, что ты вернулся, Бродяга, — говорит Гермиона, убирая с его лба прядь непослушных черных волос — по привычке, как убирала каждый раз, приходя сюда. — Честно говоря, мне не очень нравилось смотреть, как ты спишь. — Это точно, — подхватывает Дора, которая уже успела поднять стул и снова сесть, — мы таскались сюда, как на вторую работу. Сутки через двое, считай. Все ради того, чтобы посидеть рядом с человеком, который пускает слюни в подушку. — Я не пускаю слюни в подушку, — с достоинством возражает Сириус. — Пускаешь, — настаивает Дора. — Категорически отрицаю. — Дорогой Бродяга, — произносит Римус, не меняя позы и того спокойного выражения лица, с которым он обычно говорит самые смешные вещи, — я лично наблюдал это явление трижды и могу предоставить свидетельские показания. Палата взрывается смехом — даже Сириус, который пытается сохранить обиженное лицо, вскоре не выдерживает и смеется вместе со всеми. — Предатель, — говорит он Римусу, но без малейшей злости. — Тридцать лет дружбы, — отвечает тот, — и ты все еще удивляешься! Следующие полчаса они занимаются тем, что пытаются заставить Сириуса съесть как можно больше сладостей из «Сладкого королевства». Гермиона разворачивает шоколадную лягушку и скармливает ее Блэку, который ворчит, что это «не мужская еда», но послушно открывает рот, а потом радостно разглядывает выпавшую ему карточку. Гарри рассказывает последние новости из Министерства — большую часть которых Сириус пропустил, лежа без сознания, — перемежая серьезное смешным, и Дора добавляет детали, которые Поттер, по всей видимости, вежливо опускает. Нимф так увлекается, что начинает жестикулировать, и один раз чуть не сбивает со стола стоящую там вазу, но Люпин ловит ее в последний момент и ставит на место, качая головой. Римус, в свою очередь, делится особенно курьезными случаями из своей преподавательской практики в Хогвартсе — рассказывает о том, как первокурсник перепутал зелье от прыщей с зельем роста волос, и ходил с бровями до колен целую неделю, потому что никто не знал, как это исправить, и как другой студент, уснув на уроке, начал говорить на латыни, и никто не мог его разбудить, пока профессор не догадался брызнуть на него водой. Несколько раз к ним заваливается суровый колдомедик — высокий, худой мужчина с усталым лицом, — и язвительно просит вести себя потише, напоминая, что это больница, а не «дешевый паб в Косом переулке», и что другие пациенты пытаются отдыхать. Дора каждый раз показывает ему язык — но только тогда, когда дверь за ним закрывается. Гермиона не может сдержать улыбки, глядя на эту сцену. Вскоре к ним присоединяются Тед и Андромеда, которые приносят с собой невероятно вкусный домашний пирог с вишней, запах которого разносится по всей палате, заставляя слюну собираться во рту. Энди заходит первой и останавливается на пороге, глядя на Сириуса — несколько секунд молча, со сложным выражением лица, в котором читается очень много всего сразу. Сириус смотрит на нее так же. — Сириус Блэк, — говорит она наконец, — ты ужасно выглядишь. — Андромеда Тонкс, — в тон отвечает мужчина, — а вот ты прекрасно выглядишь. Как всегда. Тед обнимается с Гарри, с Римусом, треплет Дору по волосам — та что-то возмущенно ворчит, — и присаживается на край кровати рядом с Гермионой. Пирог разрезают прямо в палате, поровну, и колдомедик появляется в очередной раз — уже с таким лицом, будто он смирился с тем, что здесь происходит. — Это нарушение больничных правил, — говорит он, глядя на пирог. — Это лечебная выпечка, — серьезно отвечает Тед. — Рецепт передавался из поколения в поколение, — подтверждает Андромеда с таким видом, что возражать ей не представляется возможным. Колдомедик смотрит на пирог. Потом на Андромеду. Потом молча берет кусок с тарелки и уходит, демонстративно окинув шумную компанию тяжелым взглядом, прежде чем закрыть за собой дверь. Дора смотрит ему вслед с искренним восхищением. Гермиона смеется, ест пирог, смотрит на людей вокруг — на Гарри, который снова говорит с Сириусом вполголоса, на Дору, которая в третий раз пытается поменять цвет волос и всякий раз получает что-то неожиданное, на Теда и Андромеду, которые сидят рядом с той привычной близостью людей, проживших вместе много лет, — и старательно не думает о том, что этот момент надо будет нарушить. Но Сириус задает вопрос первым. — Гарри, — говорит он, и в голосе его появляется тот серьезный оттенок, которого не было последние полчаса, — что с артефактами? Есть что-то новое? Гарри выпрямляется — почти незаметно, но Гермиона видит это, потому что знает его слишком много лет. Поттер откашливается, и в его голосе появляется та официальная нотка, которая означает, что разговор переходит в другую плоскость. — Новостей пока нет, — говорит он. — Мы… мы работаем над этим. У нас есть несколько зацепок, но информации все еще слишком мало. Пожиратели хорошо прячутся. Гермиона сжимает руки в кулаки, ощущая, как ее сердце начинает биться быстрее, и тяжело сглатывает. Внутри поднимается волна решимости, смешанная со страхом, потому что она знает, что сейчас произойдет. — Вообще-то… — говорит она, и голос ее звучит тихо. — У меня есть кое-какие новости. Девушка замолкает, собираясь с мыслями, и чувствует, как на нее смотрят шесть пар глаз. В палате повисает мертвенная тишина — такая плотная что, кажется, можно коснуться ее рукой, и она не выдерживает этого напряжения. Тед и Энди смотрят на нее с тревогой. Дора и Сириус — с плохо скрываемым любопытством, их глаза горят огнем, и они подаются вперед, готовые слушать. А Гарри… Гермиона предпочитает не встречаться с ним взглядом, потому что в его глазах, в том, как он смотрит на нее, она видит подозрение. Это удивительно больно. Больнее, чем любой удар. Прочистив горло, она начинает: — Беллатрикс удалось достать Арканум. Эти слова производят эффект разорвавшейся бомбы. На секунду в палате становится тихо, а потом все пространство взрывается голосами, вопросами, возгласами, и голова у девушки начинает идти кругом. — Чего? — глаза Нимфадоры расширяются на пол-лица от удивления, и ее волосы, только что розовые, становятся почти белыми от шока. — Как ей это удалось, черт возьми? — Блэк выглядит не менее пораженным. Он пытается приподняться на кровати, но силы оставляют его, и мужчина падает обратно на подушки, тяжело дыша. — И ты молчала все это время? — Гарри вскакивает на ноги, и Гермиона явственно слышит нотки обвинения в его голосе — такие острые, такие холодные, которых она не слышала с того дня, когда он отстранил ее от поисков. — Черт возьми, Герм, я же просил тебя держаться подальше от этого всего. И ты дала мне слово, что так и будет! Ты обещала! А теперь выясняется, что ты все это время… — Я… — Гермиона едва успевает открыть рот, чтобы ответить, как дверь в палату снова распахивается, и на пороге появляется разъяренный колдомедик. Его глаза, зеленые и усталые, сейчас горят праведным гневом. — Все на выход, живо! — командует он голосом, который не терпит возражений. — Черт возьми, это больница, а не клуб дебатов, и никому, даже вам, мистер Поттер, не позволено орать здесь во весь голос. Пациентам нужен покой! Мистеру Блэку нужно отдыхать, а не слушать ваши крики! Вон, быстро! Плечи Гарри пристыженно опускаются, и он кивает, как провинившийся школьник, которого отчитывает профессор, бросая взгляд то на колдомедика, то на Сириуса. — Простите, — говорит он тихо. — Мы закончим разговор в другом месте. Гермиона первой вылетает из палаты, не дожидаясь, пока все попрощаются с Сириусом. Ноги несут ее вперед, по коридорам больницы Святого Мунго, мимо белых стен, мимо запаха лекарств, мимо людей, которые спешат по своим делам. Она не замечает никого и ничего не слышит, кроме стука собственного сердца. На улице ночь, и холодный осенний воздух приятно охлаждает горячую голову, заставляя ее сделать глубокий вдох, а потом еще один, и еще. Ее колотит крупная дрожь при мысли о предстоящем разговоре. Гермиона почти на автомате вытаскивает пачку сигарет из кармана, сует одну из них в рот и чиркает зажигалкой. Когда огонек вспыхивает, освещая ее лицо, она чувствует, как дрожат ее пальцы, а внутри открывается пустота, которую нечем заполнить. — Значит, ты снова куришь? — голос Теда застает ее врасплох, и девушка по привычке едва не прячет сигарету под куртку, как делала это в подростковом возрасте. Она разворачивается, встречаясь взглядом с бывшим опекуном, который смотрит на нее без осуждения — просто констатируя факт. В его глаза нет ни упрека, ни жалости, только принятие, и это почему-то делает все еще больнее. — Обстоятельства вынудили, — печально усмехается она, делая еще одну затяжку и опускаясь на скамейку, стоящую у входа в больницу. — Пожалуйста, не говори об этом Энди. Я пока не готова к очередной лекции о вреде, который я наношу своему здоровью. — Не скажу, если поделишься, — Тед садится рядом с ней, и скамейка скрипит под его весом. Удивленно хмыкнув, Гермиона достает из пачки новую сигарету, поджигает ее и протягивает Тонксу. Тот принимает ее и делает глубокую затяжку, выпуская дым на выдохе колечками, которые поднимаются вверх и растворяются в холодном ночном воздухе. — Тед, я поступила неправильно? — вопрос получается таким же горьким, как вкус дыма во рту. — Не мне судить, милая, — мягко отвечает мужчина, и в его голосе слышится столько усталости, что она понимает — он тоже не знает ответа. — Никто из нас не был на твоем месте. Ты сделала выбор. Вероятно, единственно возможный. Время покажет. — Гарри меня ненавидит, — голос девушки звучит совершенно убито, и она зарывается руками в волосы, опуская голову вниз, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — Я не хотела врать ему, Тед. Я не хотела. — Он не ненавидит тебя, — Тед делает последнюю затяжку и тушит сигарету об металлический подлокотник скамейки. — Он напуган. Это другое. И он обязательно поймет. Когда-нибудь. Возможно, позже, чем хотелось бы, но поймет. — А если нет? — Гермиона сжигает свою сигарету щелчком пальцев, и огонь мгновенно пожирает бумагу и табак, оставляя после себя только пепел, который падает на землю и смешивается с пылью. — Он твой друг, Гермиона, — голос Теда звучит настолько уверенно, что Грейнджер искренне хочется, чтобы его слова оказались правдой. — После всего, что вы прошли, вы всегда найдете дорогу друг к другу. Даже если этот путь будет сложным. Шмыгая носом, девушка пододвигается к опекуну, заключая его в объятия, и чувствует, как его руки обнимают ее в ответ. — Спасибо, Тед, — шепчет она, и в этом шепоте слышится столько благодарности, сколько она может выразить. — Не за что, милая, — отвечает он, гладя ее по голове. — Тебе сейчас очень нелегко. — Гермиона, Тед? Вот вы где, — голос Андромеды звучит совсем близко, и Гермиона поднимает голову. Энди, Римус, Дора и Гарри стоят прямо напротив них, и их лица, освещенные тусклым светом уличных фонарей, выражают целую гамму эмоций — от облегчения до тревоги. — Мы ждали вас у другого выхода. — Простите, — неловко выдавливает Грейнджер, поднимаясь на ноги и стараясь незаметно утереть слезы тыльной стороной ладони, надеясь, что в темноте никто не заметит. Это движение не укрывается от Нимфадоры, которая тут же делает шаг к ней навстречу и берет девушку за плечи, вглядываясь в ее лицо с такой тревогой, что Гермионе становится почти неловко. — Мам, пап, отправляйтесь домой, — говорит Дора, и в ее голосе слышится твердость, которой раньше не было. — Нам с ребятами нужно все обсудить. Я напишу вам позже. Не волнуйтесь. — Но как же… — Энди пытается что-то возразить, делает шаг вперед, но Тед мягко подхватывает ее под локоть, уводя в сторону. — Доброй ночи, — выдавливает Гермиона, стараясь лишний раз не поднимать глаза на Андромеду, потому что боится увидеть в ее глазах то же разочарование, что и в глазах Гарри. — Доброй ночи, милая, — отвечает Энди, и в ее голосе слышится столько тепла, что Гермиона почти верит, что все еще может быть хорошо. — До встречи, ребята. Берегите себя. Тед и Энди исчезают в темноте, и улица снова погружается в тишину. Четверо оставшихся вдыхают холодный осенний воздух и молчат те несколько секунд, которые нужны, чтобы собраться. — Дом на Гриммо 12? — устало спрашивает Дора, крепче перехватывая ладонь Гермионы. — Дом на Гриммо 12, — уверенно кивает Гарри.

***

Грейнджер сидит в кресле, обеими руками сжимая кружку с дымящимся чаем, которую ей подсунула Нимфадора, и чувствует, как от этого тепла становится чуть легче. Она пытается сделать глоток, подносит кружку к губам, но напиток оказывается настолько горячим, что она выплевывает его обратно, обжигая рот. Девушка чувствует, как язык немеет, а по щекам разливается жар — то ли от чая, то ли от напряжения, которое сжимает ее изнутри. Поттер сидит в соседнем кресле, угрожающе скрестив руки на груди. Его напряженная поза напоминает Гермионе статуи в Министерстве — такие же неподвижные, холодные и отстраненные. Дора и Люпин, по обыкновению, расположились на диване — Нимфадора поджала под себя ноги и теребит край свитера, а Римус сидит рядом, положив руку ей на колено. — Рассказывай, — на вдохе говорит Гарри, не сводя с девушки настороженного взгляда. Он уже не кричит, но в его голосе слышится столько льда, что по спине Гермионы бегут противные мурашки, заставляя ее почти инстинктивно вцепиться в кружку еще крепче. Грейнджер хочет рассказать, как все было на самом деле. Она правда хочет. Она открывает рот, собираясь с мыслями, прокручивая в голове каждую деталь, чтобы он поверил, чтобы между ними снова стало как раньше. Но этот тон, этот чертов ледяной тон буквально выбивает у нее почву из-под ног, заставляя снова перекручивать реальность. Девушка выпаливает совсем не то, что планировала. — Мне особенно нечего рассказывать. — Ложь вылетает легко и привычно, словно будто ее рот совсем забыл, как говорить правду. — Все сделала Беллатрикс. Пожиратели смерти заполучили колыбель Эха, а Белла узнала, где они хранят артефакты, и что вскоре их переместят куда-то в другое место. Она запретила мне в это вмешиваться, сама отправилась туда под оборотным зельем, приняв облик одного из них, и выкрала Арканум. — А вот сейчас Гермиона действительно говорит правду, и эта правда кажется ей почти издевательской после всей той лжи, что была до нее. — Все. Подробностей я не знаю, потому что твой патронус застал меня ровно в тот момент, когда... — И ты серьезно думаешь, что я на это куплюсь? — брови Поттера взлетают вверх, почти до линии волос. В его тоне снова прорываются язвительные, злые ноты, которые режут слух, заставляя Гермиону сжиматься, как от удара. — Я должен поверить, что ты все это время сидела в стороне, сложа руки, пока твоя героическая подружка рисковала своей шкурой в лагере пожирателей смерти? Ты, Гермиона Грейнджер, которая всегда лезла в самую гущу событий, сражалась в министерстве, искала крестражи, когда другие прятались, — ты хочешь сказать, что просто сидела и ждала? — Какого ответа ты от меня ждешь? — девушка бросает умоляющий взгляд в сторону Поттера, прекрасно понимая, что это не сработает. — Я правда не знаю, что там случилось, и… — Вранье! — Гарри подскакивает на ноги так резко, что кресло отъезжает назад с громким скрипом, ударяясь о стену. Гермиона вздрагивает, расплескивая чай себе на штаны и обжигая руки. — Мне подвергнуть тебя легилименции, чтобы это проверить? Я имею право, знаешь ли. Как глава аврората. Голова девушки дергается, как от пощечины. Он что, правда собирается залезть ей в голову? Гермиона не может поверить в то, что она сейчас услышала. Она никогда не видела своего друга настолько… злым? Чужим? Отстраненным? Даже в самые тяжелые времена, когда они спорили до хрипоты, он не смотрел на нее так. — Тише, тише, Поттер, — Римус встает между Гарри и Грейнджер, заслоняя девушку от взбешенного друга. — Она не преступница, Гарри. Она твоя подруга, черт возьми! Гермиона на твоей стороне, и ей незачем нам врать! — Он понимает ладони, мягко отталкивая парня назад. — Держи себя в руках. Это переходит все границы. Ты не можешь угрожать Гермионе легилименцией. Ты сам потом себе этого не простишь. Гарри тяжело выдыхает, отступая назад, и начинает ходить по комнате туда-сюда, меряя шагами пространство. Его кулаки сжимаются и разжимаются, и Гермиона видит, как напряжены его плечи. Он старается успокоиться, но не может, и гнев переполняет его, заставляя дышать тяжело и прерывисто. Грейнджер же чувствует себя так, будто ей в грудь только что загнали осиновый кол и хорошенько провернули несколько раз. Эта боль эхом разливается по всему телу, не давая дышать. — Хорошо, — Гарри, наконец, останавливается, но его зеленые глаза продолжают метать молнии за стеклами очков. — Допустим, я готов проглотить эту совершенно бездарную ложь и сделать вид, что это все не имеет никакого значения. — Он запускает руки в свои растрепанные волосы, вызывая еще больший беспорядок на голове. — Тогда где, черт возьми, артефакт? Где он, Гермиона? Девушка набирает в грудь побольше воздуха, ощущая, как у нее звенит в ушах. Кровь стучит в висках, а сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть от напряжения. Она знает, что этот ответ тоже не понравится Гарри. — Он остался в доме Беллатрикс. — Но почему? — Поттер снова выходит из себя, начиная нарезать круги по комнате, не глядя ни на кого, и его шаги становятся все быстрее. — Почему ты не взяла его с собой? Мы могли бы просто его уничтожить, вместо того чтобы оставлять его с этой сумасшедшей сукой, которой неизвестно что может прийти в голову? — Эй! — Недовольно вскрикивает Дора, и ее волосы вспыхивают угрожающим красным цветом. — Полегче, Поттер. Ты все-таки говоришь о моей тетке, которая сдержала свое обещание достать Арканум, несмотря ни на что. — Я не собираюсь уважать людей, которые… — Поттер. — Голос Римуса снова звучит тихо и очень твердо. — Сядь. Бросив на него злой взгляд, Гарри неохотно опускается в кресло. Гермионе кажется, что звон в ее голове возрастает до такой силы, что его уже могут слышать все вокруг. Ей становится страшно от того, что приходится объяснять Гарри такие вещи. Раньше они доверяли друг другу, чувствовали друг друга, были командой. Что, черт возьми, с ними случилось? Как они оказались в этой точке, в которой один совершенно не слышит другого? — Я хочу вернуть память родителям, Гарри, — медленно произносит она. — И я сделаю это. Завтра же. — Ты не можешь просто взять и вывезти из страны один из артефактов, от которого зависит возрождение Волан-де-Морта! — Гарри снова почти срывается на крик, и его голос разносится по комнате, заставляя Дору вздрогнуть, а Римуса — напрячься. Он поворачивается к Нимфадоре. — Дора, черт возьми, ну скажи же ей, что она не права! Скажи, что это безумие — доверять Беллатрикс, что это слишком опасно, что мы не можем рисковать! Нимфадора отрицательно качает головой, вытягиваясь на диване, и ее волосы постепенно возвращаются к привычному розовому оттенку. — Извини, Гарри. Но я не думаю, что это решать тебе. Непреложный обет был заключен между Гермионой и Беллатрикс, и сейчас это касается только их. — Да вы что все, с ума посходили? — Поттер выглядит так, будто его только что ударили по лицу. — Тогда я отправлюсь вместе с ними в Австралию, и уничтожу чертов артефакт, как только все будет сделано. Я лично прослежу, чтобы он не попал в чужие руки. И если кто-то попытается меня остановить... — Нет, Гарри, — тяжело произносит Гермиона, пряча лицо в ладонях, и чувствует, как внутри поднимается тошнота, а мир вокруг начинает расплываться. — Ты не сможешь отправиться с нами. Мой порт-ключ рассчитан всего на двоих человек. — Блядь! — Поттер в гневе пинает кресло. — Блядь, блядь, блядь! В комнате повисает тишина. Ее нарушают лишь отдаленные звуки с улицы — где-то лает собака, проезжает машина, кто-то смеется. Тикают старые часы на каминной полке, которые отсчитывают секунды, отмеряя время, которое они потеряли. Гермиона тупо смотрит себе под ноги на старый ковер, разглядывая узор, который, кажется, знает наизусть. Потом она переводит взгляд на Гарри и думает о том, что ей безумно хочется курить. Поттер разъяренно сопит, уставившись в окно, и в его профиле, освещенном тусклым светом уличных фонарей, она видит ту же непоколебимую решимость, что и много лет назад. Вот только сейчас эта решимость разводит их по разные стороны одной пропасти. Дора сидит на диване, поджав ноги, и ее глаза перебегают с Гарри на Гермиону и обратно. Затянувшееся молчание нарушает Римус. Его голос, спокойный и тихий, контрастирующий с тем напряжением, которое витает в атмосфере, звучит как глоток свежего воздуха в прокуренной комнате. — Вот как мы поступим. Завтра Гермиона и Беллатрикс отправятся в Австралию и используют Арканум, чтобы восстановить память ее родителям. Всего один день — туда и обратно. Прости, но мы не можем дать тебе больше времени с ними, — он бросает быстрый взгляд в сторону девушки. — Потом Гермиона вернется в Лондон и сразу же передаст артефакт в министерство, чтобы его уничтожили. Так мы поймаем нескольких зайцев сразу, и никто не пострадает. Идет? — Идет, — хрипло соглашается Гермиона. Ее вполне устраивает такой план, и у нее совершенно нет сил на то, чтобы снова пререкаться с Гарри. — Поттер? — Римус выжидательно смотрит в сторону своего бывшего ученика. — Хорошо, — сквозь зубы выдыхает Гарри, неохотно разжимая челюсть, и его голос все еще звучит напряженно. — Но больше — никакого вранья. И Гермиона, черт возьми, прекращай вести себя, как влюбленная идиотка. Я понимаю, что обаяние Лестрейндж вскружило тебе голову, но не забывай, с кем ты имеешь дело. Она психопатка, — Поттер посылает короткий извиняющийся взгляд в сторону Нимфадоры, — и, при всем уважении к твоей семье, Нимф, она все еще беглая преступница и пожирательница смерти. Я ей не доверяю и хочу, чтобы вы все были осторожны. Гермиона смотрит на него и не говорит ничего. Она думает о кольце на пальце — темное серебро, синий камень, — и о том, что Гарри не знает этого, и не знает многого другого, и что, возможно, он никогда не поймет. — Я рад, что мы друг друга услышали, — Люпин обводит взглядом гостиную, задержавшись на Поттере. — Пожалуй, нам всем пора по домам, — Нимфадора поднимается с дивана, подхватывая Римуса под локоть, и направляется к Грейнджер. — Герм, ты идешь? Молча кивая, девушка позволяет увести себя в коридор и прощается с парой — быстро, почти не глядя в глаза, чтобы не разрушить то хрупкое взаимопонимание, которое у них осталось. Когда Люпин и Нимфадора исчезают в воронке аппарации, Гермиона на секунду замирает в дверном проеме. Девушка оборачивается, глядя на Поттера, который сидит в кресле и молча смотрит в огонь. — Я все еще твоя подруга, Гарри, — с горечью напоминает она. — Я уже не знаю, кто ты, Герм. Хотел бы знать, но больше не знаю. Его слова разбивают ей сердце, и сумрак ночного Лондона поглощает эту боль, впитывая ее, словно губка. Гермиона делает шаг в темноту и аппарирует. Не прощаясь, не оглядываясь и не надеясь, что когда-нибудь они снова смогут быть теми, кем были.