Черные ласточки

4 дня до Кровавой луны Гермиона сидит за обеденным столом и вяло размазывает по тарелке овсянку, которую недавно подал домовой эльф. Ложка двигается медленно, почти бессознательно, создавая на поверхности каши причудливые узоры, которые не имеют никакого смысла. Пробуждение выдалось не из приятных: всю прошлую ночь ей снились кошмары, один страшнее другого. Теперь она чувствует себя разбитой и опустошенной, как будто ее тело побывало в мясорубке, а душу выжали досуха. Ей снилась война — не та, что была, а какая-то другая, альтернативная, где все пошло еще хуже. Снилось, как она снова и снова сжигает Сивого, как Адское пламя пожирает его тело, как он кричит, а она не может заставить себя прекратить этот кошмар. А потом приходит Гарри — не ее Гарри, а какой-то чужой, с холодными глазами и ледяным голосом, — и сажает ее в Азкабан, не слушая объяснений, как будто они никогда не были друзьями. Ее заточают в камеру, и она медленно сходит с ума в одиночестве. А потом Сивый почему-то превращается в Беллатрикс — лицо меняется, черты искажаются, становятся знакомыми, и Гермионе снится, что она сжигает заживо уже ее. Пламя лижет бледную кожу, темные кудри вспыхивают, как сухая трава. Беллатрикс кричит — не от огня, а от боли предательства, и смотрит на нее своими черными глазами. Девушка просыпается с тяжело бьющимся сердцем от собственного крика, который застревает в горле. Она долго лежит в темноте, глядя в потолок, чувствуя, как слезы текут по щекам. Ей приходится выпить зелье для сна без сновидений, и теперь утро ощущается так, словно она встала с тяжелого похмелья. Голова набита ватой, а тело не слушается. К горлу снова подступает тошнота — кислая и обжигающая. Гермиона с отвращением отталкивает от себя тарелку с кашей и ложится головой на свои сложенные руки, чувствуя, как лоб касается прохладной столешницы. Я уже не знаю, кто ты, Герм. Она проигрывала эту фразу в голове всю ночь — в промежутках между кошмарами, — и каждый раз она звучала по-другому. Иногда как обвинение, иногда просто как констатация факта, иногда — и это хуже всего — как вопрос, на который у нее самой нет ответа. — Тяжелое утро? — раздается знакомый голос, и в ноздри заползает запах корицы и жженого дерева. Беллатрикс вернулась. Час назад, когда Грейнджер заходила к ней в спальню, ведьмы нигде не было. Кровать была пуста, простыни смяты, но еще хранили тепло. Белла уходила за новой порцией зелья? Гермионе хочется знать, где она была, но она не спрашивает, потому что боится ответа. Она не уверена, что сейчас сможет с этим справиться. Девушка старается не думать о том, с чем могут быть связаны исчезновения Лестрейндж. — Угу, — бормочет Гермиона, не поднимая головы, чувствуя, что любое движение может вызвать новый приступ тошноты. Голос звучит глухо, безжизненно, почти чужеродно в тишине комнаты. — Ты не выглядишь слишком счастливой для человека, который вот-вот вернет память своим родителям, — замечает Беллатрикс, отодвигая стул и опускаясь рядом с девушкой. Да. Нет. Гермиона не знает, что именно она должна чувствовать. Возможно, она должна ликовать — скоро все закончится, и мама и папа вернутся в ее жизнь. Но почему-то вместо радости она чувствует только страх. Страх, что ничего не получится. Страх, что они ее не простят. Страх, что после всего этого у нее не останется ничего — ни семьи, ни друзей, ни Беллатрикс. Разве кто-то после этого может сказать, что она страдала недостаточно? — Все сложно, — Грейнджер морщится, словно от зубной боли, приоткрывая глаза и глядя в потолок, на котором играют тени от утреннего солнца. Беллатрикс сидит прямо перед ней. Взгляд девушки невольно падает на руки ведьмы, на то, как она сжимает край стола. Костяшки на правой руке сбиты, кожа содрана до мяса, и на ней запеклась кровь, а третий палец распух. Что-то внутри переворачивается — не от отвращения, а от беспокойства и страха. Она сглатывает. — Что случилось с твоей рукой? — Ничего, — Беллатрикс быстро прячет руку под стол, словно боится, что Гермиона сможет узнать что-то важное. — Недоразумение. Тайны, секреты. Полуправда, полуложь. Гермиона знает это слишком хорошо, потому что сама живет в этом мире, где каждое слово может быть правдой или ложью, в зависимости от того, кому оно предназначено. Врать приходится даже тем, кого любишь, как бы погано это ни звучало. Подавив вздох, который, кажется, застрял где-то в груди и не хочет выходить, она вытягивает ладонь и приглашающе кивает головой. — Неважно. Давай руку, я залечу. — Не нужно, — Беллатрикс поднимается, собираясь уйти. Одно быстрое движение палочки — и дверь с грохотом закрывается, прежде чем темная ведьма успевает покинуть комнату. Щелчок замка отдается эхом в тишине. Грейнджер ясно дает понять, что этот разговор не закончится так, как хочет Белла. Беллатрикс снова разворачивается к Гермионе, насмешливо изогнув бровь: — Вот как? Девушка сокращает расстояние между ними, подходя вплотную к темной ведьме. Воздух становится тяжелым, наэлектризованным, как перед грозой. — Белла, я не хочу тебя заставлять, — она толкает женщину бедром, вынуждая ту опуститься на край стола, и чувствует, как тело Беллатрикс напрягается под ее натиском. — Руку. Пожалуйста. Лестрейндж молчит, и ее глаза — черные, глубокие, бездонные — изучают лицо Гермионы, читая что-то, что девушка не может скрыть. А потом, на удивление, темная ведьма подчиняется — молча и без возражений. Она протягивает ладонь, позволяя Гермионе заняться излечением. Грейнджер берет ее руку в свою, замечая, что пальцы темной ведьмы холодны, словно лед — холодны и дрожат, едва заметно, но достаточно, чтобы Гермиона это почувствовала. При ближайшем рассмотрении оказывается, что костяшки сбиты просто в мясо. Похоже, она ударяла по чему-то твердому снова и снова, пока не пошла кровь. С каких это пор Белла занимается аутоагрессией? Не совсем ее стиль — насколько Грейнджер успела изучить темную ведьму. Беллатрикс лучше выбьет дерьмо из кого-нибудь другого, чем причинит вред себе. Что пошло не так? — Как прошел вчерашний разговор с Поттером? — внезапный вопрос вырывает Грейнджер из раздумий, и она вздрагивает, как от удара. Она не планировала обсуждать эту тему, но Белла не оставила ей выбора. — Дерьмово, — сквозь зубы цедит Гермиона, продолжая орудовать палочкой, чувствуя, как стягивается кожа под ее заклинанием. — Он не поверил ни единому моему слову. Смотрел на меня так, будто я предательница. Угрожал использовать легилименцию, и только Люпин его остановил. Если бы не Римус, не знаю, чем бы все кончилось. — Интересно, — темная ведьма морщится, когда затягивается особенно глубокая рана, и Гермиона чувствует, как ее пальцы инстинктивно сжимаются от боли. — Поттер всегда был… доверчивым. Что изменилось? — Все изменилось, — Гермиона продолжает залечивать кожу, замечая, что рука Беллатрикс уже выглядит намного лучше. — Дружба, которая была в школе, теперь не кажется такой нерушимой. — И к чему вы пришли в итоге? Какой план? Что ты ему пообещала? — Мы с тобой используем Арканум, чтобы восстановить память родителям. Потом вернемся в Лондон, и я передам артефакт в министерство, чтобы его уничтожили, — Гермиона вздыхает и чувствует, как тяжесть этих слов давит на плечи. — Мне жаль, но это единственный возможный вариант. Гарри не хочет рисковать, оставляя его в каком-нибудь хранилище. Слишком высокие ставки. — Понимаю, — серьезно кивает Беллатрикс. — А что потом? После того, как артефакт будет уничтожен? Гермиона отпускает ее руку, закончив исцеление, и смотрит темной ведьме прямо в глаза: — Министерство выполнит свою часть сделки. Ты получишь официальное освобождение. Скорее всего, не обойдется без прессы и судебных слушаний. Мы с Гарри дадим показания, и тебя… — она запинается, подбирая слова, — тебя оправдают. Непреложный обет потеряет свою силу. Ты будешь свободна и вольна делать то, что тебе захочется. Беллатрикс усмехается, и в этой усмешке столько горечи, что Гермиона чувствует ее кожей, словно острое лезвие. Рука ведьмы хватает ткань футболки, дергая девушку на себя. От неожиданности Гермиона едва не падает на Лестрейндж, упираясь ладонями о поверхность стола по обе стороны от ее бедер. Их лица оказываются в считанных дюймах друг от друга. Дыхание смешивается, и Гермиона чувствует, как колотится сердце. Ее взгляд скользит по лицу Беллатрикс — по черным глазам, которые смотрят на нее с такой интенсивностью, что кажется, проникают в самую душу, по алым губам и бледной коже, на которой проступает легкий румянец. — Ты прекрасно знаешь, что я не об этом, Гермиона, — она выдыхает эти слова почти в рот девушке, лишая ее возможности соображать. — Мне плевать на министерство, слушания и официальное освобождение. Облизывая губы, Грейнджер тяжело сглатывает, и чувствует, как горло сжимается от напряжения. Она не знает, что ответить. Если это очередная проверка, то сейчас она как никогда близка к тому, чтобы ее провалить. Она не может думать, не может врать. Не может притворяться, что ничего не чувствует, когда Беллатрикс смотрит на нее так, будто она — единственное, что имеет значение в этом мире. А если ведьма действительно хочет поговорить о том, что между ними происходит… Сейчас не самое подходящее время. Если она заглянет в эту бездну, то не сможет выбраться. — Белла, я… — начинает она, но в этот момент в открытое окно столовой влетает белая полярная сова, лишая Грейнджер необходимости что-то отвечать. Букля делает несколько кругов над потолком — крылья шумят, перья сверкают в утреннем свете, — недовольно ухая, и роняет письмо на стол прямо между ними. Прямо в то пространство, которое стало слишком маленьким для двоих. Сова садится на спинку стула и укоризненно смотрит на Грейнджер своими желтыми глазами, будто знает что-то, чего не знает девушка. Гермиона и Беллатрикс замирают. Ведьмы отстраняются друг от друга, но напряжение между ними никуда не исчезает. Грейнджер берет письмо дрожащими пальцами, машинально замечая, как они оставляют влажные следы на плотной бумаге. Она узнает почерк Поттера — резкий, торопливый, с наклоном вправо. — Это от Гарри, — сообщает Гермиона, отворачиваясь и вытирая вспотевшие ладони о джинсы, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. Она надеется, что Беллатрикс не заметит ее дрожь. — Я должна ответить. Темная ведьма молча наблюдает за тем, как девушка вскрывает письмо и пробегается по нему взглядом. Гермиона чувствует себя под лупой, которая увеличивает каждый ее страх, каждое ее сомнение, каждое ее желание. Резкие, официальные строчки, написанные знакомым почерком друга, заставляют ее вздрогнуть. В них нет ни тепла, ни заботы, ни той легкости, которая была в их общении. Только холодная и деловая решимость человека, который не доверяет, но вынужден сотрудничать. Дочитав письмо, она машинально сминает бумагу в ладони, чувствуя, как она хрустит, и поднимает взгляд на Беллу. — Поттер дает нам сутки, не больше. Завтра в это же время он будет ждать у меня дома, чтобы забрать артефакт. Мы должны успеть. — Прекрасно, — фыркает Беллатрикс, скрещивая руки на груди. — Так чего же мы ждем? Давай переместимся в Австралию и используем артефакт прямо сейчас. Чем быстрее, тем лучше. Тяжело вздыхая, Гермиона направляется к шкафу, где лежат бумага, перья и чернильница. Она осторожно достает старый, потемневший от времени письменный прибор, который, наверное, помнит еще несколько поколений Блэков. Букля ждет, и ей нужно отправить Поттеру ответ — какую-то формальную отписку, короткую и сухую. Отписку, которая даст понять, что его услышали, но не больше. — Тебе знакома концепция часовых поясов? — спрашивает девушка, заканчивая писать. — Или ты думаешь, что во всем мире одно и то же время? — Я знаю про часовые пояса, Грейнджер, — огрызается темная ведьма, нетерпеливо постукивая каблуком по паркету, отбивая ритм, известный одной только ей — дробный, нервный и рваный. — К чему ты клонишь? Гермиона кивает головой в сторону напольных часов, которые показывают середину дня, запечатывая конверт сургучом и передавая его Букле. Сова берет письмо с достоинством королевы, недовольно ухая, и вылетает в открытое окно прежде, чем Грейнджер успевает предложить ей угощение. Похоже, Букля разделяет обиду своего хозяина. — В Австралии сейчас вечер, почти ночь. И у нас не такие… близкие отношения, — девушка запинается, делая паузу, подбирая слова, которые смогут отразить ее связь с матерью и отцом. — Мои родители считают, что я их хорошая знакомая. Дальняя родственница кого-то из друзей, которая изредка приезжает в Сидней по работе. Иногда они приглашают меня на обед или ужин, но не более того. Я не хочу напугать их поздним появлением. Особенно в твоей компании. Они не поймут, кто ты, и почему я привела незнакомку в чужой дом так поздно. Беллатрикс раздраженно цокает языком, и этот звук, резкий и нетерпеливый, отдается эхом в тишине столовой. Она подходит к окну, смотрит куда-то вдаль, разглядывая лес и осеннее небо. — И что ты предлагаешь? — спрашивает она, не оборачиваясь. — Встать посреди ночи, чтобы переместиться в Австралию? У меня и так режим ни к черту. — Мы можем отправиться сейчас, — Гермиона пожимает плечами, не понимая, в чем заключается проблема. — Остановимся в отеле, разберемся, как использовать артефакт. У нас есть время. Посмотрим на ночной Сидней, в конце концов. Там красиво. Огни, мост, опера — совсем не похоже на Лондон. Беллатрикс медленно поворачивается, и в ее глазах мелькает что-то, похожее на удивление — будто она ожидала услышать что угодно, но не это. Ее брови приподнимаются, и она качает головой, как будто не веря своим ушам: — Ты предлагаешь мне устроить прогулку по Сиднею? Сейчас? — А почему нет? — Потому что это не совсем уместно, — она ненадолго задумывается, хмуря лоб. — Это хорошая возможность посмотреть город. Или ты была раньше в Сиднее? — Знаешь, Грейнджер, я наивно полагала, что ты уже переросла этап глупых вопросов. — Ведьма раздраженно закатывает глаза, цокая языком. — Я не была в Австралии. Да и вообще редко покидала Англию, если ты еще не догадалась. Только если была в этом крайняя необходимость. И это не были… развлекательные поездки. Гермиона хочет что-то спросить, но осекается. В голове проносится мысль, которая заставляет сердце сжаться: конечно, Беллатрикс не путешествовала. У нее не было такой возможности. Ожидания семьи, несчастливый брак, служба Волан-де-Морту, Азкабан. Ее жизнь — это постоянная борьба за выживание. У нее никогда не было возможности просто взять и уехать, посмотреть мир, отдохнуть, насладиться тем, что ее окружает. Гермиона вспоминает свои поездки с родителями — летние каникулы во Франции, юг Италии, огни Токио, — и чувствует, как внутри поднимается что-то похожее на стыд. Она так много получила от жизни, даже не задумываясь об этом. — Если бы ты могла поехать куда угодно, — осторожно спрашивает девушка, — куда бы ты отправилась? Беллатрикс задумывается — по-настоящему, не притворно, — и на ее лице появляется что-то, что Гермиона видит впервые. Ее черные глаза становятся мягче, светлее, и в них отражается что-то далекое, почти неземное. — Море, — неожиданно отвечает женщина. — Я бы хотела увидеть море. Гермиона смотрит на нее и ощущает странное жжение в груди. Она вдруг понимает, насколько разными были их жизни, насколько разными были их миры. Как странно, что они встретились именно здесь, именно сейчас, именно в этой точке пространства и времени, где все сошлось воедино.

***

— Когда ты говорила про отель, я понятия не имела, что речь идет о маггловском отеле, — злой шепот Беллатрикс щекочет ей ухо, обжигая кожу горячим дыханием, и Гермиона отодвигается, чувствуя, как мурашки бегут по шее. Ведьмы сидят на диване в лобби отеля — мягком, кожаном, который скрипит при каждом движении, — ожидая, когда освободится единственный администратор. Совсем юный парень, с прыщавым лицом и торчащими в разные стороны рыжими волосами уже двадцать минут разбирается с документами какой-то пожилой пары, неспешно перекладывая бумаги и что-то объясняя. Темная ведьма злится, начиная действовать на нервы Грейнджер. Беллатрикс уже в который раз больно толкает ее локтем в бок, как будто надеется, что от этого администратор начнет работать быстрее. Ведьма рвется исследовать незнакомый город, и Грейнджер совсем не может ее в этом упрекнуть. Она сама предложила Белле немного развлечься, чтобы сбросить напряжение, накопившееся за последние дни. Но сейчас, сидя здесь, в этом шумном, переполненном людьми месте, она начинает жалеть о своем предложении. Щелкая шеей, девушка откидывается на диване, рассматривая обстановку. Сейчас вечер пятницы, а потому в лобби отеля и соединенном с ним ресторане полно людей. Офисные работники в строгих костюмах, которые прилетели в Сидней в командировку, устало сидят в креслах и рассеянно листают какие-то бумаги, иногда поглядывая на часы. Шумные компании туристов — в ярких рубашках и шортах, с фотоаппаратами на шеях, — которые громко кричат, обсуждая прошедший день, и расправляются со своими шотами едва ли не быстрее, чем бармен успевает их обновлять, заказывая все новые и новые порции. Местные жители — расслабленные, спокойные, — собираются с друзьями, чтобы отметить окончание недели, обсуждают планы на выходные, смеются и обнимаются. Соседний зал наполняется шумными толпами высоких, загорелых людей, от которых пахнет солнцем и океаном даже сейчас, когда осень окончательно вступила в свои права. Гермиона невольно замечает, как сильно они с Беллатрикс выделяются на фоне смуглых, светловолосых австралийцев, каждый из которых выглядит так, будто только что сошел с обложки журнала — с идеальной укладкой, безупречным загаром и ослепительной улыбкой. Девушка с тоской смотрит на свою бледную кожу — она уже и не помнит, когда последний раз была в отпуске и ощущала на лице теплое солнце, а не холодный английский ветер. Она наблюдает за людьми, которые живут обычной жизнью — ходят на работу, встречаются с друзьями, строят планы на будущее, — и чувствует себя чужой, оторванной от всего этого, как космический корабль, который потерял связь с землей. Большинство взглядов, летящих в их сторону, конечно же, обращено к Беллатрикс. Как и всегда. Проигнорировав все рекомендации Гермионы по поводу выхода в маггловский мир, темная ведьма оделась в своем стиле. На ней одно из ее излюбленных платьев — черное, с плотным корсетом и глубоким вырезом, который почти не оставляет простора воображению, обнажая бледную кожу и ключицы. Ткань переливается в свете люстр, отливает темным шелком, и каждое движение Беллатрикс заставляет платье струиться, обтекать тело, как вода. Поверх платья накинуто длинное черное пальто — из тонкой шерсти, с бархатным воротником, — которое сейчас расстегнуто. Ее волосы рассыпаются по плечам и спине тяжелыми волнами, обрамляя бледное лицо и делая его еще более аристократичным. Грейнджер уже несколько раз замечает, как проходящие мимо мужчины бросают взгляды в область декольте ведьмы — кто-то украдкой, кто-то откровенно, не скрываясь, а официанты замирают на секунду, забывая, что несут подносы с напитками. Но саму Беллу, кажется, совершенно не волнуют подобные мелочи. Она наслаждается чужим вниманием — расправляет плечи, поправляет волосы, обводит зал медленным, ленивым взглядом, — даже несмотря на то, что это внимание исходит от маггловских мужчин и женщин, которых она, по идее, должна презирать. Однако Гермиона искренне надеется на то, что ни у кого из них не хватит смелости, чтобы подойти к Лестрейндж. Она видела, что бывает с теми, кто переступает черту, и не хочет, чтобы сегодняшний вечер закончился кровью, криками и переломанными конечностями. — Эй, — Беллатрикс снова тыкает ее локтем в ребра, заставляя вздрогнуть и обернуться. — Только посмотри, как тот мужик пялится на нас. Она кивает головой в сторону барной стойки, где сидят несколько человек. Грейнджер тут же выцепляет мужчину, который поглощает виски, буквально раздевая Беллатрикс глазами. Он сидит один, в темно-синем костюме, с расстегнутым воротником рубашки. Его взгляд — такой масляный, такой плотоядный и настойчивый — застыл на декольте темной ведьмы. На вид ему лет сорок, у него оттопыренные уши и начинающаяся лысина. В его позе столько самоуверенности, сколько бывает у человека, который привык, что ему все должны. Девушка криво усмехается, замечая на пальце ободок обручального кольца, и чувствует, как внутри поднимается злорадство. Священный институт брака вновь рухнул под гнетом похоти. Ничего нового. — Он смотрит не на нас, — шепотом отвечает Гермиона. — Он смотрит на тебя. На твое платье. Точнее, на то, что под ним. — Вот как, — в уголках рта темной ведьмы появляется усмешка — та самая, опасная, которая предвещает что-то нехорошее. Она медленно, намеренно медленно, облизывает губы, проводя языком по верхней, потом по нижней, не разрывая зрительного контакта с мужчиной. Он нервно сглатывает, и Гермиона видит, как дергается его кадык. Мужчина сжимает бокал так, что костяшки пальцев белеют, явно не ожидая такого жеста. — Как насчет того, чтобы устроить маленькое представление? — шепчет ведьма, наклоняясь к Гермионе так близко, что ее дыхание касается уха Грейнджер. — О чем это ты? — девушка не успевает закончить фразу, потому что Беллатрикс хватает ее за шею, притягивая к себе с такой силой, что они почти сталкиваются лбами. Ее пальцы зарываются в волосы Гермионы и тянут, заставляя приоткрыть рот. Их губы соприкасаются — медленно, неторопливо, словно они делают это в первый раз. Язык темной ведьмы проскальзывает по нижней губе Грейнджер — очерчивает ее, дразнит, играет, — прежде чем проникнуть в рот. Беллатрикс проводит языком по кромке зубов, растягивая наслаждение — медленно, смакуя, будто у них впереди целая вечность, — а потом впивается в губы девушки с еще большей страстью, углубляя поцелуй. В другое время Гермиона была бы счастлива. Она бы ответила на этот поцелуй с той же энергией, прижав ведьму к себе. Но сейчас она понимает, что все это — не более чем шоу, спектакль, представление, направленное на одного-единственного зрителя, который уже забыл про свой виски и смотрит на них с открытым ртом. Ее злит, что она снова становится пешкой в дурацких играх Беллы — как когда-то давно, в библиотеке Виктора. Девушка отталкивает ее, грубо разрывая поцелуй. Губы горят, и кровь приливает к щекам. — Серьезно, Белла? — голос Гермионы вибрирует от раздражения, когда она разглядывает ведьму — ее темная помада размазалась, вышла за контуры губ, и девушка совершенно точно уверена, что часть этой помады сейчас находится на ее лице. — Очень по-взрослому. Не могла придумать лучшего способа привлечь внимание? Она бросает короткий взгляд в сторону мужчины и замечает, что тот полностью потерял к ним интерес, отвернувшись к барной стойке, заказал себе еще один виски и теперь смотрит в стену, делая вид, что ничего не произошло. Беллатрикс смеется — низко, хрипло, запрокидывая голову назад, и в этом смехе столько искреннего, настоящего удовольствия, что девушка на секунду забывает, на что злится. Гермиона закатывает глаза, пытаясь наощупь стереть помаду Беллы со своего лица. Она яростно трет щеку, подбородок, уголки губ, — и пачкает светлый рукав своей рубашки, оставляя на нем темно-вишневый след. Тем временем администратор наконец освобождается — пожилая пара уходит, взяв ключи, и он машет ведьмам рукой, приглашая подойти к стойке. Гермиона поднимается, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения. Она хватает Беллатрикс за предплечье и дергает женщину за собой, вкладывая в этот жест все свое раздражение. Движение получается слишком резким — она этого не планировала, — но сейчас это ее совершенно не волнует, потому что если она не выплеснет эту энергию, то взорвется. Она тормозит перед стойкой администратора, чуть не споткнувшись о собственные ноги, достает документы и протягивает их юноше. Он осторожно раскрывает паспорт, разглядывая фотографию, стучит по клавишам, перенося данные в компьютер. На его лице появляется выражение сосредоточенности, которое бывает у людей, которые боятся ошибиться. — Отлично, мисс Грейнджер. Мы подберем номер для вас и вашей… — администратор осекается, пытаясь понять связь между Беллатрикс и Гермионой, и его взгляд падает на кольцо на руке девушки. — Невесты? Идиот, думает Гермиона. Полный идиот. Помолвочные кольца носят на другом пальце. На безымянном. И они выглядят совсем по-другому. Но парень, кажется, или никогда не видел помолвочных колец вживую, или страдал от легкой формы умственной отсталости. Гермиона почти уверена, что правдивы оба варианта. Беллатрикс за ее спиной заходится в хохоте — громком, раскатистом, неприличном, — даже не пытаясь скрыть его за вежливым кашлем. Ее смех эхом разносится по лобби, привлекая внимание других гостей. Девушка краснеет от корней волос до ключиц и закатывает глаза так, что, кажется, они сейчас выпадут. Она почти выхватывает паспорт из руки администратора, который дрожит, как осиновый лист. — Она не моя невеста, — цедит Гермиона сквозь зубы, застегивая сумку с такой силой, что молния трещит. — Она заноза в моей заднице. — П-п-простите, — лицо юного администратора становится красным, как перезревший помидор, и он начинает заикаться, запинаясь на каждом слове. — Я п-п-подумал, что… н-н-неважно. Вам нужен номер с одной или двумя кроватями? — С одной, — ловким толчком бедра Беллатрикс оттесняет Гермиону от стойки, занимая пространство, и в ее голосе слышатся мурлыкающие нотки, которые не оставляют сомнений в том, как она планирует провести эту ночь. — И самый удаленный от лифта, пожалуйста. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы другие гости жаловались на ночные стоны. Грейнджер кажется, что она готова провалиться куда-то под землю от стыда, раствориться в воздухе, испариться, исчезнуть. Она чувствует, как щеки горят, и все тело охватывает жар. Бордово-красный администратор трясущимися руками протягивает Беллатрикс ключ — пластиковую карточку с номером комнаты, — несколько раз уронив его на пол, прежде чем темная ведьма с издевательской улыбкой подбирает его, зажав между пальцами. Гермиона уверена, что бедолага надолго запомнит эту смену. Всю дорогу до лифта она бросает на темную ведьму уничижительные взгляды, но та полностью ее игнорирует, легко расталкивая толпы шумных пьяных людей. Гермиона плетется следом, чувствуя себя нашкодившим щенком, которого ведут на место преступления. Она не знает, что ее злит больше: то, что Беллатрикс устроила это представление, то, что она снова поддалась, или то, что где-то глубоко внутри она хотела этого поцелуя, хотела, чтобы тот мужчина увидел, что они вместе. Лифт закрывается за ними, отсекая шум и суету, и они остаются вдвоем в маленьком, тесном пространстве, где слышно только их дыхание. — Ты знаешь, — говорит Беллатрикс, и в ее голосе слышится все та же издевка, — если бы ты не была такой занудой, мы могли бы повеселиться. — Я не зануда, — огрызается Гермиона, скрещивая руки на груди. — Я просто не люблю, когда меня используют, как декорацию. Для твоих дурацких игр. Беллатрикс поворачивается к ней, и в ее глазах что-то меняется — насмешка уходит, остается что-то другое, более серьезное. — А если это не было игрой? — спрашивает она, и голос ее звучит тише, почти хрипло. — Если я поцеловала тебя просто потому, что хотела, чтобы это видел не только тот идиот, но и все остальные? Гермиона замирает, и сердце ее пропускает удар. Лифт останавливается, двери открываются, и Лестрейндж выходит первой, не дожидаясь ответа. Грейнджер стоит в лифте еще секунду, переваривая услышанное, а потом выходит следом, чувствуя, как внутри поднимается волна тепла, смешанная со страхом и надеждой. — Белла, подожди, — зовет она, и темная ведьма останавливается, не оборачиваясь. — Что? — Я… — Гермиона не знает, как продолжить. — Я не так поняла тебя. Прости. Беллатрикс медленно поворачивается, и в ее глазах загорается тот самый огонь, который девушка уже видела много раз. Огонь, который сжигает все мосты и открывает новые пути. — Давай закончим с этим побыстрее, — говорит она, делая шаг вперед, — я хочу посмотреть город.

***

Ночной Сидней обрушивается на них всей своей многогранной, пульсирующей жизнью, далекой от всего, к чему привыкла Гермиона. На секунду ей кажется, будто она попала в другой мир. Вокруг горят огни — тысячи, миллионы маленьких, разноцветных огней, которые отражаются в витринах магазинов, в стеклах высотных зданий, в темной глади бухты. От этого кажется, что весь город светится изнутри, пульсирует и дышит, словно живое существо. Гермиона переводит взгляд на Беллатрикс, которая идет рядом. Ведьма смотрит по сторонам с искренним, почти наивным любопытством. В том, как она вертит головой, рассматривая неоновые вывески, толпы людей, машины, которые проносятся мимо, есть что-то трогательное, почти беззащитное, что заставляет сердце Грейнджер екнуть. Лестрейндж останавливается у витрины магазина, и ее лицо, освещенное холодным, голубоватым светом, кажется нереальным, как у кого-то, кто не принадлежит этому миру, но зачем-то оказался в нем. — Никто не знает, что мы здесь, — тихо говорит Беллатрикс, и в ее голосе слышится странная, непривычная задумчивость. — Никто не знает, что мы идем по улицам, смотрим на эти огни, дышим этим воздухом. Мы — призраки. Невидимки. — Это и есть свобода, — отвечает Гермиона. — Быть никем. Они идут дальше, и Сидней раскрывается перед ними, как книга, которую никто никогда не прочтет до конца. Они проходят мимо старых колониальных зданий из желтого песчаника, которые помнят времена, когда Австралия была еще далекой неизведанной землей, куда ссылали преступников и отправлялись искатели приключений. В этих зданиях, массивных и величественных, чувствуется дыхание истории, веками оседающее в камне. Беллатрикс замедляет шаг, рассматривая фасады, и ее пальцы скользят по холодному шершавому камню, будто она пытается почувствовать то, что чувствовали люди, жившие здесь сто, двести лет назад. — Здесь почти нет магии, — говорит она, и в ее голосе слышится удивление. — Так и есть, — кивает Гермиона, чувствуя, как от этих слов становится и легче, и тяжелее одновременно. — Только магглы, их жизнь и их заботы. Они доходят до бухты, и перед ними открывается вид на мост Харбор-Бридж — стальную дугу, перекинутую через темную, блестящую воду, с огнями, которые мерцают и переливаются, отражаясь в волнах, и на оперный театр — белые, изогнутые паруса, которые, кажется, парят над водой. Беллатрикс замирает, и Гермиона видит, как ее глаза расширяются. Она смотрит на это зрелище, не в силах отвести взгляд. — Это… — начинает она и замолкает, не находя слов. — Оперный театр, — подсказывает Гермиона, чувствуя, как горло сжимается от волнения. — Символ Сиднея. Одно из самых узнаваемых зданий в мире. Я помню, как впервые увидела его в детстве, когда мы с родителями приехали сюда в отпуск. Я стояла и смотрела на него, и мне казалось, что я попала в сказку. В мир, где возможно все. — Он похож на… — Беллатрикс делает паузу, подбирая слова, и ее лицо, освещенное огнями города, кажется почти почти счастливым. — На что-то, что не принадлежит магглам. Слишком идеальный. Слишком правильный. Слишком… волшебный для места, где нет магии. — Может быть, магия не всегда требует палочек и заклинаний, — тихо говорит девушка, чувствуя, как от этих слов становится тепло на душе. — Может быть, магия — это когда люди создают что-то прекрасное, что будет жить веками. Они стоят так несколько минут, молча, глядя на театр и мерцающие огни города. — Какие они? — неожиданно спрашивает Беллатрикс, делая большой глоток из бутылки с водой. — Кто? — Гермиона не сразу понимает, о чем речь, потому что мысли ее блуждают где-то далеко, в прошлом, в будущем, в тех воспоминаниях, которые она пыталась отодвинуть на задворки памяти. — Твои родители. Девушка думает секунду. Потом начинает говорить. — Они стоматологи, познакомились, когда учились вместе в университете. Папа — Хью. Высокий, с рыжиной в волосах, которую он всегда отрицал. Смеется очень громко — так, что слышно через стену — и совершенно не умеет врать, лицо сразу его выдает. Читает детективы, всегда угадывает убийцу к середине книги и все равно дочитывает до конца. — Она улыбается, и улыбка выходит немного болезненной. — Мама — Джин. Она… любит держать все под контролем. Из тех людей, которые знают, где лежит каждая вещь в доме. Любит сад. Когда я была маленькой, по воскресеньям мы всегда ходили на рынок за цветами. — Они похожи друг на друга? — спрашивает Беллатрикс. — Совсем нет. — Гермиона качает головой. — Папа шумный, импульсивный, принимает решения быстро и иногда потом жалеет. Мама думает долго и почти никогда ни о чем не жалеет. Они постоянно спорили о мелочах — где поставить машину, что готовить на ужин, — и никогда не ругались по-настоящему. — Пауза. — Мне кажется, именно поэтому им было хорошо вместе. — Как они узнали, что ты волшебница? — Мне было одиннадцать, когда пробудилась магия. Дамблдор пришел к моим родителям. — Она помнит этот день — растерянное лицо мамы, папу, который слушал слишком внимательно, как слушают, когда пытаются поверить в то, чего не существует. — Мама потом неделю читала все, что смогла найти про магический мир. А папа сразу спросил, может ли он попробовать взять метлу. Беллатрикс хмыкает — коротко, почти беззвучно. — Они боялись? — Наверное. — Гермиона задумчиво пожимает плечами. — Но не показывали. Или показывали по-своему — папа начинал много шутить, когда тревожился, а мама становилась очень деловитой. — Она улыбается. — Ко второй встрече с Дамблдором они составили список вопросов на трех страницах. Они сворачивают с набережной и идут вглубь, в жилые кварталы. Там тише, спокойнее, деревья вдоль улиц и одинаковые дома за невысокими заборами. Воздух пахнет иначе — травой, ночными цветами, чем-то похожим на жасмин. Они доходят до улицы, на которой стоит дом, где сейчас живут ее родители, и Гермиона замирает, не в силах сделать шаг. — Это здесь? — тихо спрашивает Беллатрикс, и девушка молча кивает. Прошло восемь лет. Восемь долгих лет, за которые ее родители успели построить тут целую жизнь — новую, счастливую, свободную от магии, от воспоминаний, от тех ошибок, которые она совершила. У них появились новые друзья, новые привычки, новые мечты. Они больше не помнят о ней, не скучают и не ждут. Они счастливы. По-настоящему, искренне, без оглядки на прошлое. А она собирается вырвать их из этого мира. Принести в их жизнь новость о том, что у них была дочь, о существовании которой они не подозревали все эти годы. Рассказать им правду — о магии, о войне, о том, что она стерла их память, чтобы защитить, и что теперь, через столько лет, она хочет вернуть все обратно. Гермиона думает о том, что она сама сильно изменилась за это время. Она больше не наивная и искренняя школьница, которую запомнили ее мама и папа. Она не та девочка, которая читала книги запоем, мечтала стать министром магии и верила, что добро всегда побеждает зло. Теперь она — взрослая женщина, которая прошла войну, убивала людей и принимала решения, о которых другие даже не задумываются. У нее есть шрамы — и на теле, и на душе. У нее есть страх — перед будущим, перед тем, что она может сделать, перед тем, что могут сделать с ней. Смогут ли родители принять ее такой, какая она есть сейчас? Смогут ли посмотреть на нее и увидеть не чужого человека, не монстра, не ту, кто разрушил их жизнь, а свою дочь, которую они когда-то любили? Или они отвернутся от нее, как это сделал Гарри, как сделают, наверное, многие, кто узнает правду? Эти мысли обрушиваются на нее, как лавина. Девушка чувствует, как земля уходит из-под ног, а воздух становится слишком плотным, чтобы дышать. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть от страха и отчаяния. Она хватает Беллатрикс за руку и чувствует, как та вздрагивает, но не отстраняется. — Я не могу, — выдыхает Гермиона, и голос ее срывается, становится почти неслышным. — Я не могу, Белла. Они построили здесь жизнь. У них есть друзья, работа, дом. Они счастливы. А я приду и разрушу все это. Раскрою правду, о которой они не просили. Верну им память, которую они, может быть, не хотят возвращать. Что, если они возненавидят меня за это? Что, если они посмотрят на меня и увидят не дочь, а чужого человека, который вторгся в их жизнь и перевернул ее с ног на голову? — Гермиона. Посмотри на меня, — голос Беллатрикс звучит твердо. — Ты не разрушаешь их жизнь. Ты возвращаешь им часть их самих. Они поймут. — Но я изменилась, — шепчет Гермиона, и слезы текут по щекам, смешиваясь с пылью. — Я уже не та девочка, которую они знали. Я… — Ты изменилась, — перебивает ее Беллатрикс, и ее руки сжимают плечи девушки, заставляя ее замереть. — Вы все изменились. Время не стоит на месте, Грейнджер. Люди растут, взрослеют, становятся другими. И это нормально. Это жизнь. Они не отвернутся от тебя, просто потому что ты изменилась. Они примут тебя такой, какая ты есть, потому что ты — их дочь. — А если нет? — голос Гермионы срывается, и она чувствует, как тело начинает дрожать, а слабость разливается по ногам. — Тогда ты хотя бы будешь знать, что попыталась. Гермиона закрывает глаза, делает глубокий вдох, и чувствует, как паника, сжимавшая ее грудь, понемногу отпускает. Она открывает глаза и смотрит на Беллатрикс, на ее лицо, освещенное тусклым светом уличных фонарей, которое кажется неожиданно печальным. — Пойдем, — выдыхает ведьма. — Нам нужно вернуться. Завтра будет трудный день. Они возвращаются в отель ближе к четырем утра, когда улицы становятся тихими, почти безлюдными, и только редкие машины проезжают мимо, разрывая тишину звуком двигателей и светом фар. Ноги гудят, голова кружится, и Гермиона чувствует, что едва держится. Они поднимаются в номер, и девушка сбрасывает обувь у порога, проходит к постели и падает на нее, не раздеваясь. — Ты как? — спрашивает Беллатрикс, садясь на край кровати рядом с ней. — Устала, — честно признается Гермиона, нехотя открывая глаза. — Но не смогу уснуть. Слишком много мыслей. — Тогда займись делом, — Лестрейндж кивает в сторону книги, которая лежит на тумбочке. — Разберись, как это работает. Чтобы завтра не было сюрпризов. Гермиона садится на кровати, подтягивает колени к груди, берет книгу и открывает ее на заложенной странице. Она читает — механически, вполглаза, но постепенно слова начинают обретать смысл, и она погружается в текст, забывая о времени. Рядом на кровати устраивается Беллатрикс, и это помогает ей сосредоточиться. Они сидят так, молча, читая и перечитывая, обсуждая детали, споря о тонкостях. Этот процесс, такой знакомый и привычный, успокаивает, возвращает ощущение контроля. За окном постепенно светает, и первые лучи солнца проникают в комнату, окрашивая стены в розовато-золотистые тона. Гермиона закрывает книгу, чувствуя, как усталость, наконец, берет свое, и она почти готова заснуть. — Ложись, — говорит темная ведьма. — Я разбужу тебя через пару часов. Нам еще нужно подготовиться. Гермиона кивает, откладывает книгу, ложится на подушку и закрывает глаза, чувствуя, как Беллатрикс накрывает ее одеялом.

***

Рука девушки неуверенно застывает над дверным звонком, замирая в нескольких сантиметрах от маленькой белой кнопки, которая отделяет ее от прошлого, настоящего и будущего. Они с Беллатрикс стоят на крыльце дома родителей Гермионы — уютного коттеджа с черепичной крышей и палисадником, где цветут поздние розы, — ежась под лучами осеннего австралийского солнца, которое светит ярко, но почти не греет. Сейчас, когда они здесь, весь план кажется ей безумием. Полчаса назад Грейнджер отправила Мойре и Джону Уилкинсам сообщение о том, что находится в Австралии с подругой, и хочет заглянуть к ним в гости. Они с радостью согласились их принять, не задавая лишних вопросов — как всегда, радушно и открыто, как принимали всех. И вот сейчас Гермиона застыла на пороге дома своих родителей, словно каменное изваяние, не в силах преодолеть последний барьер, который отделяет ее от воссоединения с семьей, которую она сама же и разрушила. Она смотрит на дверь — знакомую, деревянную, с резной ручкой, которую она открывала сотни раз, — и чувствует, как к горлу подступает тошнота. Что, если они увидят в ней чужую? Что, если они никогда не смогут принять ее обратно? Что, если Арканум не сработает, и она навсегда останется для них просто знакомой? — Ради Мерлина, Грейнджер! Я не собираюсь торчать тут до полудня, — Беллатрикс, как всегда, перехватывает инициативу в свои руки, безапелляционно нажимая на дверной звонок. Утро вообще выдалось непростым. Гермиона не могла найти себе места, пила кофе чашку за чашкой, пока руки не начали дрожать. Ей пришлось потратить не меньше получаса, чтобы убедить Беллатрикс надеть что-то более подходящее для встречи с ее родителями, чем корсетное платье с глубоким вырезом. В этот раз девушке все же удалось заставить темную ведьму переодеться во что-то более маггловское, и теперь на ней красуется черная рубашка в сочетании с черными брюками и длинным пальто. Это делает Беллу похожей на профессора из какого-нибудь английского университета. Волосы темной ведьмы собраны в низкий пучок, из которого выбилось несколько непослушных прядей, и это придает ее облику что-то небрежное, почти невинное. Почти. Все утро они придумывали легенду, перебирая варианты, пока не остановились на том, что Белла была ее преподавателем в Оксфорде — это объясняло бы разницу в возрасте, их знакомство и то, почему они до сих пор общаются. Гермиона согласилась, хотя идея называть Беллатрикс своим профессором вызывала у нее странную смесь смущения и возбуждения. Неприятная трель возвращает Грейнджер в реальность. Она несколько раз моргает, вслушиваясь в раздающиеся за дверью шаги — тяжелые, уверенные, знакомые до дрожи. Дверь открывается, и их встречает отец Гермионы с приветливой, открытой улыбкой, которая не изменилась за эти годы. Девушка замирает, рассматривая новые морщинки на его лице, которые появились у уголков глаз и вокруг рта, и седые пряди в его волосах, которых раньше не было. Время идет, жизнь продолжается, и у нее есть шанс все исправить, если она не побоится. — Гермиона! — восклицает он, и в его голосе слышится столько радости, что у нее перехватывает дыхание. — Как же я рад тебя видеть! — он заключает девушку в объятия, и на секунду она закрывает глаза, позволяя себе вновь стать маленькой девочкой, которая ничего не боится. — Заходите в дом. Мойра уже приготовила завтрак. — Привет, Джон, — Грейнджер с трудом заставляет себя выдавить чужое имя, и оно обжигает язык, как раскаленный металл, оставляя на нем горечь. — Знакомься, это Беллатрикс. Мы вместе работаем. Она моя… моя подруга. Она говорит «подруга», и это слово кажется ей таким незначительным, таким недостаточным, чтобы описать то, что происходит между ними. То, что выросло из ненависти и страха, из боли и отчаяния, из тьмы и света. — Рада знакомству, Джон, — Беллатрикс улыбается, протягивая мужчине руку — уверенно, спокойно, без тени той надменности, которая обычно читается на ее лице. — Гермиона много рассказывала о вас. Я слышала, вы большой любитель детективов. Грейнджер с удивлением смотрит на темную ведьму, не веря своим ушам. Неужели Белла и правда запомнила то, что она говорила о своем отце? Или просто импровизирует? Они проходят в дом — мимо прихожей, где висят старые фотографии, которые девушка старается не замечать, мимо лестницы на второй этаж, и оказываются в гостиной, где их уже ждет мать Гермионы. Мойра Уилкинс — Джин Грейнджер — стоит у стола, накрытого белой скатертью с вышивкой. На ее лице сияет такая же теплая, открытая улыбка, как и у ее мужа. Она немного поправилась, волосы стали короче, но в ней все еще чувствуется та же энергия и жизнерадостность, которая всегда заряжала всех вокруг. — Гермиона, дорогая! — Джин подходит к ней и обнимает девушку. Гермиона чувствует, как слезы снова подступают к глазам. — Ты так редко нас навещаешь. Мы с Джоном уже начали волноваться. — Извините, — шепчет девушка. — Работа, понимаете. Очень много дел. — Мойра, это Беллатрикс, — Джон указывает на темную ведьму, которая стоит чуть позади, с вежливой улыбкой на губах. — Подруга Гермионы. Они работают вместе. — Очень приятно, Беллатрикс, — Мойра протягивает руку, и Лестрейндж охотно пожимает ее. — Проходите к столу. Завтрак готов. Стол ломится от яств — омлет с овощами, тосты с джемом, сырная тарелка, свежевыжатый апельсиновый сок, кофе, чай и, конечно, тот самый яблочный пирог, который Гермиона обожала в детстве. Все садятся, и Грейнджер чувствует, как ее снова сковывает напряжение. Она переживает, что темная ведьма не сможет сдержаться. Скажет какую-нибудь колкость про обстановку дома, про еду или про родителей, или начнет торопить ее, чтобы быстрее перейти к использованию Арканума. Она переживает, что весь этот хрупкий, выстроенный с таким трудом мир рухнет в одно мгновение из-за одного неосторожного слова. Однако Белла ведет себя безукоризненно. Она вежливо хвалит обстановку дома — говорит, что интерьер напоминает ей старые английские коттеджи, которые она так любила в детстве, — подчистую съедает завтрак, даже не поморщившись от вкуса кофе, и излучает обаяние, которое, кажется, способно растопить любое сердце. Она опускает уместные шутки, поддерживает беседу, выслушивая мнение отца Гермионы об очередном детективном романе, который он недавно прочитал, и даже задает несколько уточняющих вопросов, показывая, что ей действительно интересно. Она рассказывает о своих «исследованиях» в области древних предметов, и ее голос звучит так увлеченно и искренне, что Гермиона на мгновение забывает, что это все — ложь. Она до сих пор не может понять — перед ней настоящая Белла или искусная маска? И может ли вообще настоящая Беллатрикс существовать без масок? Или все, что она видит сейчас — это всего лишь еще одна роль, которую темная ведьма играет, чтобы добиться своего? Грейнджер смотрит на Беллатрикс, на то, как она держит чашку — изящно, двумя пальцами, — как улыбается словам ее, как смеется над шутками ее отца, и чувствует, как внутри разливается тепло, смешанное со страхом. — Где вы с Беллатрикс познакомились? — этот вопрос застает девушку врасплох, и она едва не давится апельсиновым соком, который успевает набрать в рот, прежде чем осознать, что вопрос адресован ей. Она кашляет, вытирает губы салфеткой, чувствуя, как щеки заливаются румянцем. Как ответить? Что сказать? Правду? Половину правды? Красивую ложь? — О, это интересная история, — в темных глазах Лестрейндж мелькает насмешка, — но она принадлежит не мне. Гермиона, ты расскажешь? Грейнджер делает глубокий вдох и чувствует, как сердце колотится где-то в горле. Она смотрит на родителей — на их любопытные, заинтересованные лица, — и понимает, что должна сказать что-то, что будет звучать правдиво, даже если это не совсем правда. — Мы познакомились давно, еще когда я училась в старших классах школы, а Белла… преподавала в Оксфорде. С первой встречи мы невзлюбили друг друга — она показалась мне напыщенной, высокомерной и вообще несносной, а ей, кажется, я показалась слишком самоуверенной и наглой для студентки. — Это правда, — кивает Беллатрикс, и в ее голосе слышится смех, который она даже не пытается скрыть. — Я тогда подумала: еще одна умница, которая считает, что знает все на свете. — На этом все могло бы и закончиться, но несколько месяцев назад мне понадобилась помощь в моем исследовании древних реликвий. И мне пришлось обратиться к Белле, потому что никто, кроме нее, не разбирается в этой теме так глубоко, — продолжает Гермиона, и в ее голосе появляется уверенность, которой она не чувствовала еще минуту назад. — Вообще-то я думала, что лучше умру, чем попрошу ее о помощи, но обстоятельства… они были сильнее меня. Девушка делает еще один глоток сока, чувствуя, как прохладная жидкость стекает по горлу, успокаивая и помогая собраться с мыслями. — Поначалу сотрудничество шло нелегко, — продолжает она, чувствуя, как каждое слово дается ей с трудом, как она выбирает фразы, которые скажут и правду, и ложь одновременно. — Мы едва не поубивали друг друга. Спорили по любому поводу, не соглашались ни в чем, пытались доказать свою правоту, даже когда это было не нужно. Это было похоже на войну — маленькую, глупую, бессмысленную войну двух упрямых людей, которые не могли уступить. Каждая встреча заканчивалась криками, каждая беседа — взаимными оскорблениями. Я была уверена, что совершила огромную ошибку, обратившись к ней. Что это был провал, и мне придется искать другие пути. — О да, — усмехается Беллатрикс. — Это было… незабываемо. — Но в конечном итоге мы поняли, что у нас одна цель, и что если мы не научимся работать вместе, то проиграем, — продолжает Гермиона, и ее голос становится тише. — А потом… потом я поняла, что ошибалась. Что Белла не та, кем я себе ее представляла. Она может быть не только язвительной и высокомерной, но и… искренней. Поддерживающей. Доброй. Она осталась рядом, даже когда все от меня отвернулись. Даже когда я сама от себя отвернулась. В комнате повисает тишина. Гермиона не смотрит на родителей и на Беллатрикс, она смотрит в стену, на которой висят старые фотографии, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Она не ожидала, что это признание выйдет таким — искренним, настоящим, болезненным. Она не планировала говорить этого при родителях, не планировала говорить этого вообще. Но слова вырвались сами, как будто ждали этого момента. Как будто им было тесно внутри. — Что ж, это очень… необычная история, — наконец подытоживает Хью, сдвигая очки ближе к переносице, и в его голосе слышится легкое удивление, смешанное с теплотой. — В любом случае, мы с Мойрой очень рады, что у Гермионы появилась такая замечательная подруга. — Да, — тут же подхватывает Джин, радостно кивая головой. — Видно, что вам двоим пришлось пройти непростой путь, но вы прекрасно с этим справились. Это очень… вдохновляет. — Мать Гермионы поднимается на ноги и начинает собирать тарелки. — Кто-нибудь хочет еще кофе? Или, может быть, чаю? — Миссис Уилкинс, позвольте, я помогу вам убрать посуду, — Беллатрикс поднимается следом. — А потом мы с Гермионой покажем то, над чем работали все это время, и отправимся домой. — О, Беллатрикс, это так мило с вашей стороны, — Джин расплывается в улыбке, и ее лицо светится от удовольствия. — Кухня в той стороне. Я как раз хотела предложить вам остаться на обед, но раз у вас есть дела… Забрав посуду, женщины уходят, и их голоса, смешанные с тихим звоном чашек, доносятся из кухни. Гермиона остается один на один с отцом, и в комнате повисает неловкая тишина, которую никто не решается нарушить. — Она тебе нравится? — неожиданно спрашивает Хью, снижая голос до шепота, будто боится, что их могут услышать. — Белла. Гермиона замирает, и сердце ее пропускает удар. Она не ожидала этого вопроса — или ожидала, но надеялась, что он не прозвучит. Ее щеки заливаются румянцем, и она чувствует, как жар поднимается от шеи к лицу, к ушам. — Да, — просто отвечает она. — Так я и думал, — улыбается он. — Я видел, как ты смотрела на нее за завтраком. Как на кого-то, кто дорог тебе. И она смотрела так же. — Правда? — выдыхает девушка. — Правда, — кивает Хью. — Я старый, но не слепой. — Он протягивает руку и сжимает ее ладонь, от чего у Гермионы бегут мурашки по коже. — Не бойся своих чувств, милая. Они — единственное, что у нас есть. — Белла… сложная, — наконец говорит девушка, вытирая все же выступившие слезы — У нее было тяжелое прошлое. Она совершала ошибки. Большие ошибки. Но она пытается их исправить. Она пытается стать лучше. — Мы все совершаем ошибки, Гермиона, — отец снова накрывает ее руку своей — большой, теплой, шершавой, — и в этом жесте столько любви, что у нее перехватывает дыхание. — Главное — не то, что ты сделал в прошлом. Главное — что ты делаешь сейчас. И кого ты выбираешь. — Я выбрала ее, — шепчет Гермиона, и в этом шепоте слышится все — и сомнение, и надежда, и страх. — Тогда будь с ней счастлива, — говорит отец и улыбается той самой улыбкой, которая когда-то вселяла в нее уверенность. — Ты заслужила это. — Спасибо, — выдыхает Гермиона и чувствует, как камень, который лежал на ее сердце все это время, наконец дает трещину. Из кухни доносятся голоса — Джин и Беллатрикс возвращаются, и девушка быстро вытирает глаза, стараясь не показывать, что плакала. — Ну что, — говорит Джин, сжимая руки в замок, — вы готовы показать нам ваше великое открытие? — Да, — кивает Беллатрикс, и в ее глазах загорается решимость. — Мы готовы. Гермиона чувствует, как кровь шумит в ушах, а ладони становятся влажными. Она смотрит на родителей и понимает, что через несколько минут все может измениться. Или не измениться. И этот страх — страх неизвестности, страх провала, страх того, что она снова потеряет их, — разрывает ее изнутри. Она поднимается из-за стола и направляется в коридор, где оставила свою сумку. Каждый шаг дается с трудом, как будто Гермиона идет по вязкой грязи, которая тянет ее назад, не дает двигаться. Она достает из сумки Арканум, сжимает его в ладони и чувствует, как холодный предмет обжигает кожу. Артефакт пульсирует — едва заметно, но она чувствует эту пульсацию кончиками пальцев, как будто внутри него бьется живое сердце. Возвращаясь в комнату, она протягивает Арканум Беллатрикс, не говоря ни слова. Темная ведьма берет артефакт — пальцы их соприкасаются, по телу Грейнджер пробегает дрожь, — и подходит к столу, за которым сидят родители Гермионы. Хью и Джин с интересом разглядывают вещицу в руках Лестрейндж — маленькую, изящную, с переливающимся кристаллом в центре, который ловит свет и отбрасывает его на стены причудливыми бликами. — Это оно? — с недоумением спрашивает Хью, поправляя очки. — Ваше великое открытие? — Именно, — отвечает Беллатрикс, и ее голос звучит ровно и спокойно. — То, над чем мы с Гермионой работали последние несколько месяцев. Она приподнимает Арканум на цепочке — тонкой, серебряной, почти невидимой, — и начинает медленно раскачивать его из стороны в сторону, как маятник. Камень переливается в солнечном свете, отбрасывая на стены и потолок маленькие радужные зайчики. Родители смотрят на него завороженно, как дети, которые видят фокус впервые. — Видите этот кристалл? — продолжает Беллатрикс, и в ее голосе появляются нотки гипнотической тягучести. — По легенде, он обладает удивительными свойствами. Говорят, что тот, кто смотрит на него достаточно долго, может… найти себя. Полностью погрузиться в свои воспоминания. Увидеть то, что было забыто. Хью усмехается, качая головой. — Звучит как сказка, — говорит он, и в его голосе слышится мягкая насмешка. — Вы хотите сказать, что эта безделушка может вводить людей в транс? — Я хочу сказать, — Беллатрикс улыбается, и в этой улыбке столько загадочности, что Джин невольно подается вперед, — что мы с Гермионой провели множество экспериментов. И результаты были… впечатляющими. — О, бросьте, — смеется Хью, отмахиваясь рукой. — Это просто красивый камешек. Не больше. Джин тоже смеется, но в ее смехе слышится что-то еще — любопытство, смешанное с легкой тревогой. — Джон, не будь таким скептиком, — говорит она, не отрывая взгляда от раскачивающегося Арканума. — Может быть, в этом действительно что-то есть. Одно короткое движение — и маленькое, острое лезвие, которое темная ведьма незаметно достала из кармана, сверкает в воздухе. Гермиона видит, как на ладони Беллатрикс появляется тонкая алая линия. Кровь начинает сочиться из пореза, стекая по запястью, капая на Арканум. — Боже мой, Беллатрикс! — вскрикивает Мойра, вскакивая с места, и в ее голосе слышится неподдельный ужас. — Вы порезались! Я сейчас принесу бинты, нужно остановить кровь… — Сядьте, миссис Грейнджер, — голос Беллатрикс становится гипнотическим, тягучим, словно мед, который заполняет собой все пространство, проникая в самую душу. Она снова начинает раскачивать Арканум на цепочке — медленно, плавно, неотрывно глядя на родителей. — Все в порядке. Это часть ритуала. Джин замирает — на секунду, на короткое мгновение, — а потом медленно опускается на свое место, не реагируя на обращение, словно загипнотизированная. Ее глаза становятся пустыми, стеклянными, лицо расслабляется, и она смотрит на раскачивающийся Арканум, не моргая. Хью тоже молчит — его взгляд застыл на артефакте, и он не отрывает от него глаз, как будто видит что-то, что скрыто от других. Гермиона рассматривает родителей — их черты лица разглаживаются, исчезают морщинки, которые появились за последние годы. На секунду ей кажется, что она видит их такими, какими они были когда-то — молодыми, счастливыми, беззаботными. Но это всего лишь иллюзия, обман зрения, игра света и тени. Беллатрикс снова сжимает Арканум — крепко, почти до боли, — и еще больше окропляет его своей кровью, которая теперь свободно капает на белую скатерть, застывая бордовыми каплями, похожими на цветы. Кровь стекает по ее пальцам, по запястью, по цепочке, и кажется, что сам артефакт впитывает ее, жадно, голодно, как земля впитывает дождь. — Что происходит? — шепчет Гермиона, но ведьма не отвечает. Она вынимает из кармана брюк волшебную палочку и направляет ее на Арканум. Воздух в комнате становится тяжелым и плотным, как перед грозой, когда небо давит на землю и невозможно дышать. Гермиона слышит, как тикают часы на стене — громко, отчетливо, словно удары сердца. Беллатрикс начинает произносить заклинание — медленно, нараспев. Слова незнакомые, древние, на языке, которого Гермиона не знает. Но почему-то они звучат так, как будто она слышала их когда-то во сне. Голос темной ведьмы становится ниже, глубже, вибрирует, и каждая вибрация отдается в груди девушки. Сначала ничего не происходит. Только этот монотонный, гипнотический голос, раскачивающийся Арканум, застывшие родители и кровь, которая продолжает капать на скатерть. Гермиона замирает, не в силах пошевелиться — как будто невидимые цепи приковали ее к месту, и время остановилось. Она ощущает, как в комнате начинают пульсировать потоки магии — сначала слабо, едва заметно, как пульс на шее. Потом сильнее, настойчивее, требовательнее. Слишком большие, слишком сильные для такого крошечного места, они заполняют каждый уголок, каждую щель, каждую частицу воздуха. На секунду ей кажется, что этот водоворот затянет ее раз и навсегда, не давая выбраться, утащит в пучину, из которой нет возврата. Она чувствует, как чужая магия обволакивает ее тело, проникает в легкие с каждым вдохом, струится по венам вместе с кровью. Голова кружится, и Гермиона с трудом удерживает равновесие, опираясь рукой о стену. Девушка смотрит на Беллатрикс — ее волосы начинают развеваться в разные стороны, выбиваясь из прически, словно от сильнейшего ветра, который дует только на нее одну. Пряди путаются, но Беллатрикс не обращает на них внимания, продолжая произносить заклинание с той же монотонной, гипнотической интонацией. Гермиона замечает, как побелели пальцы ведьмы, сжимающие палочку. Напряжение в воздухе буквально доходит до критической точки — кажется, еще секунда, и что-то взорвется, сломается, рухнет. Арканум начинает светиться — сначала тускло, едва заметно, потом ярче, сильнее, ослепительнее. Кристалл в его центре пульсирует, как сердце, разгоняясь, набирая обороты, и свет становится невыносимым. Грейнджер закрывает глаза ладонью, но свет проникает сквозь веки, сквозь пальцы, сквозь кожу. А потом мир взрывается. Безумно яркий свет заливает все вокруг, такой яркий, что Гермиона видит его даже сквозь закрытые глаза. Непереносимый звон раздается в ушах — высокий, пронзительный, как звук лопающейся струны. Барабанные перепонки вибрируют, а голова раскалывается от боли. Волна энергии проходится по комнате — невидимая, но осязаемая, как удар, — заставляя зазвенеть стекла в доме, задребезжать посуду на столе, закачаться люстру под потолком. Грейнджер падает на пол и закрывает лицо руками, потому что этот свет буквально ослепляет ее, словно выжигая глазные яблоки. Она лежит так несколько секунд — или вечность, она не знает, — пытаясь прийти в себя, осознать, что только что произошло. Сердце колотится где-то в горле, кровь шумит в ушах, и она не слышит ничего, кроме этого шума — и звона, который постепенно затихает, растворяется в тишине. Девушка садится на полу. Мир вокруг плывет, раскалывается, собирается заново. А потом она слышит неуверенный, дрожащий голос матери, полный слез, боли и невыразимого счастья: — Дочка?..