Черные ласточки

3 дня до кровавой Луны В столовой царит беспорядок — стулья перевернуты, их деревянные ножки смотрят в потолок, а рамки с фотографиями упали со стен, и стекла на них треснуты. Занавески на окнах все еще слегка колышутся из-за ослабевающих потоков магии, которые постепенно затихают, как ветер после бури, оставляя после себя только странную звенящую тишину. В воздухе пахнет озоном и чем-то сладким, приторным — запах, который Гермиона помнит по битвам, по тем моментам, когда магия достигала предела и начинала жить собственной жизнью. Джин и Хью смотрят на Гермиону так, как будто видят ее впервые, и у нее перехватывает дыхание. Они сидят неподвижно — как статуи, как восковые фигуры, — не в силах поверить в то, что только что произошло. Глаза матери наполнены слезами, которые медленно текут по щекам, падая на белую скатерть. Отец сжимает подлокотники стула так сильно, что костяшки его пальцев побелели. В этом жесте столько напряжения, что, кажется, еще секунда — и дерево треснет. Гермиона продолжает сидеть на полу, не понимая, что делать дальше, как подойти к ним и что сказать, как объяснить. Жизнь ее родителей сейчас перевернулась с ног на голову — они только что вспомнили дочь, которую потеряли восемь лет назад. Этот шок, наверное, слишком силен для них. Она не хочет травмировать их еще больше, не хочет, чтобы этот момент, который должен быть счастливым, обернулся новой болью. Первым из ступора выходит Хью. Он поднимается — медленно, неуверенно, как будто ноги его не слушаются. Он делает шаг к дочери, потом еще один, потом еще. А затем он бросается к Гермионе, падая на колени рядом с ней, и заключает ее в объятия — крепкие, родные, какие она помнила с детства. Он начинает плакать — тихо, беззвучно, и его плечи вздрагивают. — Моя девочка, — шепчет он, и голос его срывается, дрожит. — Моя маленькая девочка. К нему присоединяется Джин. Она опускается на колени рядом с дочерью, прижимает ее к себе, и в этом жесте столько нежности, сколько может дать только мать, которая боится, что ребенок исчезнет, если она разожмет руки. Она начинает гладить Гермиону по голове — медленно, успокаивающе, как когда-то в детстве, — и повторяет, как заклинание: — Моя Гермиона, моя дочка. Ты вернулась. Ты здесь. Ты с нами. Ледяная глыба в груди Грейнджер постепенно начинает таять — медленно, болезненно, как лед, который трескается под весенним солнцем. Она обнимает родителей обеими руками, крепко, как будто боится, что это мираж. Они втроем просто молча сидят на полу, среди перевернутых стульев и упавших рамок, среди осколков стекла и застывших капель крови Беллы на скатерти. Гермиона не знает, сколько времени проходит — минута, час, целая вечность. Ей кажется, что весь мир остановился, замер, затаил дыхание, чтобы они могли прожить этот момент, который ждали восемь лет. Она слышит, как бьются сердца родителей — быстро, неровно, — и ощущает, как слезы текут по ее лицу, падают на плечо отца, заставляя ткань его рубашки промокнуть. Когда Гермиона чувствует, что ноги затекают, а спина начинает ныть от неудобного положения, она позволяет себе наконец расцепить объятия. Девушка отстраняется и смотрит на родителей, на их заплаканные лица и покрасневшие глаза. — Нам нужно поговорить, — говорит она. — Я… я должна вам все рассказать. — Да, — кивает Хью, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Пойдем в гостиную. Одним взмахом палочки Гермиона возвращает все вещи на свои места — стулья поднимаются и становятся ровно, рамки с фотографиями возвращаются на стены, треснувшие стекла становятся целыми, как будто ничего и не было. Занавески замирают, переставая колыхаться. Родители смотрят на это с открытыми ртами, и Гермиона видит, как они переглядываются, не в силах поверить в то, что видят. — Неужели это взаправду… магия… — шепчет Хью, и в его голосе слышится благоговение, смешанное с растерянностью. — Я думал… что это невозможно… — Это возможно, — отвечает Гермиона, убирая палочку в карман, и чувствует, как внутри поднимается волна гордости, смешанная с грустью. — И это часть меня. Она не знает, в какой именно момент исчезла Беллатрикс. На краю сознания она слышала звук закрывающейся двери, ведущей на задний дворик. Гермиона благодарна ей за это — за то, что она оставила их наедине. Чтобы этот момент принадлежал только им. Джин и Хью опускаются на мягкий диван в гостиной, и Грейнджер начинает свой рассказ. Сначала она говорит неуверенно, запинаясь, словно не зная, с чего начать. Но потом слова льются сами собой, как вода, прорвавшая плотину. Она рассказывает о магической войне, о том, как ей, Гарри и Рону пришлось жить в бегах целый год, чтобы найти крестражи — те самые темные артефакты, в которых Волан-де-Морт спрятал части своей души. Она рассказывает о том, как они прятались в лесах, спали на холодной земле, ели то, что удавалось найти, и боялись каждого шороха, потому что за ними охотились пожиратели смерти. Когда она доходит до того момента, когда ей пришлось стереть память родителям, ее голос начинает дрожать, и девушка чувствует, как слезы снова подступают к глазам. Мама подсаживается к ней ближе, берет ее за руку, и это прикосновение дает ей силы продолжать. — Я… мне пришлось это сделать, — говорит Гермиона, и голос ее срывается, становится почти неслышным. — Гарри был под угрозой, пожиратели смерти охотились на нас, они знали… они знали, что я дружу с ним, что я помогаю ему, и они могли прийти за вами. Я не могла рисковать. Я не могла позволить им… Я стерла вам память, убрала себя со всех общих фотографий, изменила документы, создала вам новую жизнь и переместила вас в Австралию. Она делает паузу, собираясь с мыслями, и чувствует, как мать сжимает ее руку крепче. — Я думала, что… что когда война закончится, я вернусь и все исправлю. А если… если я не выживу, вам не придется проживать утрату, не придется тосковать по тому, кого вы не можете вернуть. Мерлин, как же сильно я ошибалась. Восемь лет… восемь чертовых лет я искала возможность вернуть вам память. Гермиона снова всхлипывает, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и продолжает: — Конечно же, вы этого не знаете, но за это время в этом доме побывало не меньше сотни волшебников. Я хваталась за любую соломинку, варила самые сумасшедшие зелья, перерыла все библиотеки, все архивы, все возможные и невозможные источники, пыталась найти способ вернуть вам память. Но ничего не получалось. Ничего. — Боже мой, милая… — мать крепче сжимает Гермиону в объятиях, и ее голос дрожит от волнения. — Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. — Ты была всего лишь ребенком, дочка, — говорит отец, промакивая красные глаза носовым платком, который он достал из кармана. — Ты должна была решать, в каком платье тебе идти на выпускной бал, и с кем ты хочешь танцевать, и какие предметы выбрать для дальнейшего изучения, а не… не спасать мир. Не прятаться от людей, которые хотели тебя убить. Не терять тех, кого любишь. — Вы сможете меня простить? — голос Гермионы дрожит, и она смотрит на родителей, боясь увидеть в их глазах осуждение или боль. — Я разрушила вашу жизнь целых два раза. И тогда, восемь лет назад, и сейчас. Я пришла и перевернула все, что вы построили. Я заставила вас вспомнить то, что вы, может быть, не хотели вспоминать. Отец подсаживается ближе и берет ее за подбородок, разворачивая к себе заплаканное лицо девушки. Его пальцы легко касаются ее щеки, вытирая слезы. — Гермиона, послушай меня внимательно, — говорит он, и в его голосе слышится столько твердости, что она не может не верить каждому слову. — Ты сделала это, чтобы спасти нас. Спасти от ужасной смерти или… от ужасной жизни в мире, в котором не будет тебя. Ты пожертвовала собой, своими чувствами, своей семьей, чтобы мы были в безопасности. А сейчас ты помогла нам обрести целостность. Ты вернула нам… себя. И это самый дорогой подарок из всех, которые только можно представить. Мы не злимся на тебя, дочка. Мы гордимся тобой. — Знаешь, милая, — мать продолжает гладить девушку по голове, и ее голос становится мягким, — мы с Хью часто ловили себя на мысли, что в нашей жизни чего-то не хватает. Сначала это было похоже на какое-то странное, зудящее ощущение, что-то на грани сна и дежавю. Мы просыпались утром и чувствовали, что должно быть что-то еще, что-то важное, но не могли понять, что именно. Потом это стало почти физически ощутимым — чувство беспричинной тоски и потери, когда ты смотришь на пустой стул за обеденным столом и не понимаешь, почему тебе грустно, почему на глаза наворачиваются слезы, и сердце сжимается от боли. Джин делает паузу, и Гермиона чувствует, как слезы снова текут по ее щекам. — Когда мы впервые заговорили об этом, то нам показалось, что мы оба сходим с ума. Мы думали, что это возраст, какой-то кризис среднего возраста или просто такая странная форма депрессии. Но теперь… теперь все на своих местах. Мы знаем, кого нам не хватало. И почему мы чувствовали эту пустоту. И мы не знаем, можно ли любить тебя больше, чем мы любим тебя сейчас, но мы готовы попробовать. Каждый день. До конца жизни. Мать берет ее руку и сжимает, и Гермиона чувствует, как тепло передается от ее пальцев. Это тепло проникает в сердце, согревая, исцеляя и возвращая к жизни. — Ты — наша дочь, — повторяет Джин, внимательно глядя ей в глаза. — Всегда была и всегда будешь. И мы гордимся тобой. Несмотря ни на что. Благодаря всему, через что ты прошла, ты стала удивительным человеком, Гермиона. И мы так рады, что можем это видеть. Девушка кивает, крепче сжимая руку матери. Какое-то время они сидят молча, и это молчание, кажется, вмещает в себя куда больше любых слов. — А теперь, — Хью хлопает в ладоши, нарушая тишину, и его голос становится бодрым, почти веселым, — если все, наконец, перестали плакать, как насчет того, что ты расскажешь нам, как сложилась твоя жизнь за эти годы? Я принесу кофе. И, может быть, что-нибудь съестное. У нас еще осталось печенье, кажется. Гермиона шмыгает носом и счастливо улыбается. Через несколько минут отец ставит на стол кофейник и три чашки, и девушка начинает рассказ. Ей кажется, что поток слов, который льется из нее, просто невозможно остановить. Она рассказывает о том, как Гарри пришлось умереть, чтобы убить Волан-де-Морта, и родители замирают, когда слышат это. Они помнят Гарри — того самого мальчика с круглыми очками, который был таким тихим, таким застенчивым, когда они видели его. Она рассказывает о том, как закончилась война, о битве за Хогвартс, о тех, кто погиб, и о тех, кто выжил. Она рассказывает о том, как помогала восстанавливать школу, которая стала для нее вторым домом, и о том, что вернулась в Хогвартс, чтобы закончить обучение вместе с Джинни, Луной и другими студентами. Гермиона рассказывает о своем выпускном вечере — о неловком танце с симпатичной когтевранкой, которая потом станет ее первой любовью, и родители улыбаются, слушая эту историю. Она рассказывает о том, как ее приютили Энди и Тед Тонксы, и отец с матерью едва могут сдержать слезы, слушая о том, как чужие люди заботились об их дочери. Они искренне хотят познакомиться с Тонксами и поблагодарить их лично, когда все закончится, и девушка горячо поддерживает эту идею. Гермиона рассказывает о первых годах работы в министерстве, о трудностях стажировки, о том, как она выбирала, какое из направлений ей больше по душе, о том, где теперь работают Рон, Гарри и Джинни. Она упоминает прессу, которая первые несколько лет после войны буквально ходила по пятам за Золотым трио, не давая им прохода. Родители не понимают, как она это выдержала, как не сошла с ума от этого внимания. Она рассказывает о своих первых исследовательских проектах, о провалах и взлетах, неудачах и победах. Джин и Хью слушают, затаив дыхание, восхищаясь тем, какой сильной, умной и целеустремленной стала их дочь. Совсем кратко Гермиона проходится по роману с Пэнси и паре незначительных интрижек. Она рассказывает о том, что у Гарри и Джинни родился сын, и о том, что Нимфадора Тонкс скоро выходит замуж, а ей придется быть подружкой невесты. Родители улыбаются, радуясь за нее. Упуская большинство деталей, Гермиона рассказывает про поиски артефактов и очередную угрозу со стороны пожирателей смерти. Она не хочет слишком сильно пугать маму и папу, но и не может молчать о том, что опасность все еще сохраняется. Война не закончилась, враги все еще живы и все так же безжалостны. Гермиона не знает, сколько времени проходит — отец успевает еще два раза сходить на кухню, чтобы приготовить новую порцию кофе, и три раза принести печенье, которое она машинально жует, не замечая вкуса. Когда она замолкает, переводя дыхание, мать смотрит на нее внимательно, и в ее глазах мелькает понимание. — Значит, Беллатрикс не твой преподаватель? — с дразнящей ухмылкой спрашивает Джин Грейнджер, принимая от мужа новую чашку кофе. — Нет, — Гермиона опускает взгляд, чувствуя, как щеки заливаются румянцем, и не знает, как объяснить то, что между ними происходит. — Все сложно. Она помогла мне вернуть мою семью, а все остальное уже не имеет значения. Она рисковала собой ради нас. Ради меня. И это… это важно. Она важна для меня. Я разберусь с этим, когда все закончится. — Значит, вам придется вернуться в Лондон, и мы пока не сможем приехать к тебе? — с тревогой спрашивает отец, поправляя очки. — Как… как долго продлится вся эта история? Мы можем чем-то помочь? — Я… не знаю, — девушка задумчиво пожимает плечами, делая глоток кофе, и чувствует, как горький напиток стекает по горлу, согревая изнутри. — Часть пожирателей смерти еще на свободе, и хотя у них не будет артефакта, чтобы провести ритуал, они все еще опасны. Они могут попытаться отомстить. Мне бы не хотелось рисковать. Особенно после всего того, через что нам пришлось пройти. Я буду чувствовать себя спокойнее, если вы пока останетесь здесь. Она замечает, как грустнеют лица матери и отца. Они опускают глаза, не в силах скрыть разочарование. Гермионе становится стыдно, что ей приходится причинять им боль. Снова. — Эй, у нас все еще есть мобильные телефоны и компьютеры, — напоминает Грейнджер, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Мы сможем поддерживать связь, даже если не будем рядом. Я буду писать и звонить так часто, как только смогу. И присылать фотографии. А когда все закончится, я приеду к вам, и мы наверстаем упущенное. Обещаю. — Это отличная идея, — кивает Джин. — Гермиона, милая, может быть, нам стоит пригласить твою подругу в дом? Она была очень деликатна, предоставив нам время побыть вместе, но наверняка ей скучно одной на заднем дворе. Мы могли бы выпить еще чая перед тем, как вы отправитесь обратно в Лондон. — Да, — говорит Гермиона, поднимаясь на ноги. — Я схожу за ней.

***

Она находит Беллатрикс на заднем дворе дома. Темная ведьма полулежит, растянувшись почти во весь рост на старой деревянной скамье. Она читает книгу, которую Грейнджер забрала с собой из дома, на случай, если ей захочется отвлечься от навязчивых мыслей — какой-то старый детектив, который она сама так и не открыла. Рядом с Беллатрикс лежит начатая пачка маггловских сигарет. Тонкая струйка голубоватого дыма поднимается вверх, тает в прозрачном осеннем воздухе, смешиваясь с запахом увядающих листьев и влажной земли. Девушка хмыкает, подходя ближе, и смотрит на эту картину сверху вниз — на распущенные черные кудри, разметавшиеся по дереву, на длинные ноги, вытянутые почти до края скамейки, на тонкие пальцы, которые лениво перелистывают страницы. В позе Беллы есть что-то умиротворяющее, почти домашнее, словно она на секунду забыла, кто она такая. — Стащила книгу и сигареты из моей сумки? — спрашивает Грейнджер, и в ее голосе слышится не упрек, а легкое удивление. — Подвинься. — Не стащила, а позаимствовала, — Беллатрикс неохотно садится, освобождая место на скамейке, чтобы Гермиона тоже могла сесть. — Твоя сумка лежала открытой в коридоре. И не смотри на меня так. Мне же надо было чем-нибудь заняться, пока ты восстанавливаешь утраченные семейные связи. — Я не возражаю, — Гермиона улыбается, опускаясь рядом с ведьмой. — Забавно, — Беллатрикс закрывает книгу, оставляя палец между страницами, и смотрит на обложку. — Главный герой — бывший преступник, который помогает полиции ловить других преступников. Этого не могло бы произойти в магическом мире. — Почему? — Гермиона поворачивается к ней, замечая, как солнце играет в черных волосах, отливает медью. — Потому что магический мир не верит в искупление, — Лестрейндж пожимает плечами. — Можешь спросить об этом у моей сестры. Гермиона молчит, не зная, что ответить. Она смотрит на Беллатрикс — на ее профиль, на острый нос, на ресницы, которые отбрасывают тени на бледные щеки, — и думает о том, что эти слова, наверное, правда. И самой Лестрейндж придется столкнуться черт знает с чем, даже после того, как пройдет суд, и ее официально освободят. Захочет ли она, чтобы Гермиона была рядом в это время? — Как все прошло с родителями? — спрашивает темная ведьма, вырывая девушку из потока мыслей. — Лучше, чем я могла представить. Мама и папа не сердятся на меня. Они… они сказали, что все понимают. И гордятся мной. — Гермиона делает паузу, подбирая слова. — Ты была права. Они благодарны, что я вернулась в их жизнь, даже спустя столько лет. — Я всегда оказываюсь права, — Беллатрикс потягивается, разминая затекшие плечи. — Если бы мне платили за все фразы «я же говорила», я бы стала богаче своего отца еще в тринадцать лет. — Даже не сомневаюсь, — Грейнджер улыбается. — Спасибо, что дала мне время побыть наедине с родителями. Это было… важно. — О, не стоит благодарности. Ты же знаешь, что я терпеть не могу сопливые семейные воссоединения. — Беллатрикс закатывает глаза. — Я уже испортила твоим родителям скатерть, и вряд ли им захочется, чтобы меня стошнило прямо на их ковер. Грейнджер усмехается, позволяя себе откинуться на скамейку и впервые за долгое время посмотреть на окружающий мир так, как он этого заслуживает. Не через призму потери. Задний дворик дома родителей утопает в зелени — кусты роз, которые мама подрезает каждую весну, большая старая яблоня, клумбы с лавандой, от которых пахнет так сладко, что кружится голова. Вдалеке, за забором, виднеются другие дома, а над ними — небо, такое чистое, такое голубое, каким оно бывает только в Австралии, вдали от лондонского смога и дождей. Она смотрит на маленькие белые облачка, которые плывут по синему небу, и на яркое солнце, которое светит прямо в глаза, заставляя щуриться. Девушка переводит взгляд на темную ведьму, замечая, что она выглядит неожиданно тихой и уставшей. Беллатрикс сидит с закрытыми глазами, откинув голову на высокую спинку скамейки. Кажется, что она дремлет — дыхание ее стало ровным и глубоким, лицо расслабилось, и в этой расслабленности есть что-то трогательное. Гермиона вспоминает, что в Лондоне сейчас глубокая ночь, и Белла не спала целые сутки, а может, и больше. А еще она потратила кучу сил на то, чтобы активировать артефакт. Наверняка это очень изматывает. — Как ты? — осторожно спрашивает девушка. — Я в порядке, — Беллатрикс открывает глаза, и в них мелькает что-то неуловимое, что она тут же прячет за маской равнодушия. — Не переживай за меня, Грейнджер. Я не рассыплюсь в прах от одного простенького заклинания. Как же, простенького. Гермиона более чем уверена, что активация артефакта потребовала от ведьмы достаточного количества сил, и сейчас она просто хорохорится, не желая признавать, что на самом деле смертельно устала. Девушка замечает, как бледна кожа Беллатрикс. Под глазами залегли тени, а уголки губ тревожно опущены. Девушка вспоминает еще кое-что: порез на руке — глубокий, еще не заживший, оставленный использованием Арканума. — Белла, твоя рука, — говорит она, переключая внимание на ладонь темной ведьмы. — Я должна залечить порез. Нужно было сделать это сразу, но я… я отвлеклась. Неожиданно легко — без пререканий и сопротивления — Беллатрикс протягивает ладонь, которая замотана носовым платком, уже пропитанным кровью, ставшим бурым и жестким. Гермиона освобождает ее руку, с неудовольствием отдирая прилипшую ткань. Она проводит волшебной палочкой вдоль глубокой раны и шепчет заклинание, знакомое до автоматизма. Тепло разливается под пальцами, и Гермиона чувствует, как ткани начинают стягиваться, края раны сближаются, а кровь перестает сочиться. Но порез не исчезает до конца — на ладони ведьмы остается тонкий розоватый рубец, который не хочет уходить, как будто въелся в кожу. — Он… не проходит, — с удивлением произносит Гермиона, проводя палочкой еще раз, но результат тот же. — Я не понимаю. Заклинание сработало, но… — Он никуда не исчезнет, — перебивает Беллатрикс, и в ее голосе слышится усталость. — Магические предметы оставляют шрамы, от которых невозможно избавиться. Это часть их природы. Часть платы. Гермиона молчит, глядя на рубец, который теперь украшает ладонь темной ведьмы. Она думает о своей руке, о букве «М», вырезанной кинжалом Беллатрикс много лет назад, которая до сих пор болит в сырую погоду и напоминает о том, что было. Грейнджер думает о том, что прошлое уже не имеет никакого значения. Она отпускает ладонь Беллатрикс, и их пальцы соприкасаются на секунду. — Ты была такой милой и вежливой с моими родителями. Спасибо. Я понимаю, насколько нелегко тебе дается взаимодействие с магглами. Беллатрикс фыркает, но в этом фырканье нет привычной язвительности. — Твои родители… хорошие, — говорит она, и Гермиона видит, как ей трудно подбирать слова. — Они не заслужили того, чтобы я вела себя как последняя сука. К тому же, они любят тебя. — Они тебе понравились? — Они искренние, — отвечает ведьма. — Не как чистокровные семейки, где все играют роли и врут друг другу прямо в лицо. Здесь все по-настоящему. Это подкупает. Они сидят молча несколько минут — Беллатрикс с закрытыми глазами, Гермиона — глядя на облака. Ветер шевелит листья на яблоне, и где-то вдалеке поет птица. Грейнджер чувствует, как спокойствие разливается по телу. Она переводит взгляд на свои часы и понимает, что время уже почти вышло. — Белла, нам пора, — говорит она, поднимаясь на ноги, и в ее голосе слышится сожаление. — Нужно вернуться в Лондон и хотя бы немного поспать до того, как Гарри придет забрать артефакт. — Погоди, — Беллатрикс неожиданно хватает ее за руку. — Мы можем посидеть еще немного? Здесь очень… спокойно. Красивый сад. — Да, конечно, — озадаченная поведением Лестрейндж, Гермиона снова опускается на скамейку, чувствуя, как доски скрипят под ее весом. — Все эти цветы мама выращивает сама. Говорит, что это ее терапия. А вон те розы, красные, — она машет рукой в сторону клумбы, — отец привез ей два года назад. Весной здесь еще красивее — все цветет, пахнет, и воздух такой, что кружится голова. А в том углу, — она кивает в сторону беседки, увитой диким виноградом, — отец устраивает барбекю. Он готовит самое вкусное в мире мясо и использует соус с секретным ингредиентом, о котором не догадывается даже мама. Я пыталась выведать, но он не сдался. Говорил, что это семейная тайна. Беллатрикс молчит, наблюдая за движением ее рук. — Знаешь, мы могли бы… — Гермиона делает паузу, собираясь с духом. — Мы могли бы вернуться сюда еще раз, когда все закончится. Мама и папа будут рады тебя видеть. Беллатрикс ничего не отвечает, продолжая смотреть на клумбы с цветами. Гермиона замечает, что ее взгляд снова становится стеклянным — пустым, отстраненным, как будто она видит что-то, что скрыто от других. — Белла, — осторожно говорит девушка, чувствуя, как тревога снова поднимается внутри. — Если это из-за проклятия, мы найдем способ… Лестрейндж резко поднимается на ноги. В этом движении столько напряжения, сколько бывает у человека, который боится, что если останется еще на минуту, то не сможет уйти. Она направляется к двери, не оглядываясь, и в ее походке нет привычной уверенности — только усталость и желание скрыться. — Пойдем, Грейнджер, — бросает она через плечо, и голос ее звучит глухо. — Тебе нужно успеть попрощаться со своими родителями. Гермиона смотрит ей вслед, чувствуя, как внутри закручивается болезненный тугой ком. Почему у них всегда все должно быть именно так? Она видит, как Беллатрикс останавливается у двери, кладет руку на косяк и замирает на секунду, прежде чем скрыться в доме. — Белла, — зовет она, но темная ведьма не оборачивается. Гермиона остается на скамейке, глядя на цветы, и думает о том, что, наверное, никогда не поймет эту женщину. Она переводит взгляд на книгу, которую Беллатрикс оставила на скамейке — ту самую, детективную, — и видит, что та открыта на середине. Девушка берет ее в руки, чувствуя тепло, которое еще хранят страницы, и думает о том, что, наверное, это тоже шрам. Который не исчезнет. Который останется навсегда.

***

Прощание выходит скомканным, сумбурным, почти нелепым — таким, каким оно бывает всегда, когда слов оказывается недостаточно. Джин и Хью поочередно сжимают в объятиях то Гермиону, то Беллатрикс, и темная ведьма, вопреки всем ожиданиям девушки, не сопротивляется и даже не закатывает глаза. Мать отчаянно пытается завернуть им с собой остатки пирога. Она суетится, перекладывает куски из одной коробки в другую, приговаривая что-то о том, что «в Лондоне такого не купишь», и о том, что «девочкам нужно подкрепиться в дороге». Гермиона не разочаровывает ее тем, что «в дороге» они проведут всего несколько минут. Отец отворачивается к окну, стараясь незаметно промокнуть покрасневшие глаза носовым платком, и его плечи едва заметно вздрагивают. Грейнджер делает вид, что все в порядке, улыбается, благодарит, хотя на самом деле едва держится на ногах от усталости. В Лондоне сейчас почти пять утра, она не спала целую ночь, и весь мир для нее ощущается, словно в замедленной съемке. Беллатрикс, судя по залегшим под глазами теням и по тому, как она бледна, чувствует себя не намного лучше, но все еще сохраняет на своих губах дежурную вежливую улыбку. Наконец прощания заканчиваются — или, скорее, их обрывают, потому что если не оборвать сейчас, они будут длиться бесконечно. Гермиона берет Беллатрикс за руку, сжимает в кармане порт-ключ и закрывает глаза, чтобы не видеть лица родителей, которые остаются на пороге дома и машут им вслед. Лондон встречает их утренним холодом, пробирающим до самых костей, мутным серым небом и порывами ледяного ветра, который задувает под одежду, заставляя дрожать. Пытаясь попасть замерзшими пальцами в замочную скважину, Гермиона мечтает только об одном — как можно скорее оказаться в своей постели и укутаться в одеяло. Она хочет провалиться в темноту и не думать ни о чем хотя бы несколько часов, до того, как придет Гарри. — Полагаю, твоя социальная батарейка нуждается в перезарядке, — пытается пошутить девушка, пропуская Беллатрикс внутрь. — Моя социальная батарейка сдохла еще на пороге дома твоих родителей, — темная ведьма лениво сбрасывает пальто и ботинки, и чувствуется, что она тоже на пределе. — Дальше я двигалась по инерции. Гермиона хмыкает, убирая остатки маминого пирога в холодильник, и бросает взгляд на часы, которые показывают 5:05 утра. Время, когда нормальные люди еще спят, а те, кто не спал всю ночь, уже не верят, что когда-нибудь смогут сомкнуть глаза. — У нас есть где-то пять часов, чтобы поспать, — говорит она, и даже не пытается подавить отчаянный зевок. — Потом придется встречать Гарри. — Даже не пытайся вовлечь меня в это, — Беллатрикс кривится, разворачиваясь к лестнице, ведущей на второй этаж. — Вы и без моего участия прекрасно справитесь с тем, чтобы перегрызть друг другу глотки. Гермиона хочет что-то съязвить в ответ, но мозг, который уже несколько часов работает на остатках воли и кофеина, совершенно отказывается придумывать какую-либо колкость. В спальне она сбрасывает одежду, натягивает первую попавшуюся футболку и падает в кровать, с трудом нашаривая на тумбочке телефон, чтобы установить будильник на десять утра. Она проваливается в сон почти мгновенно, но вскоре холод, который царит в комнате, начинает пробираться под одеяло, заставляя ее дрожать и искать источник тепла, которого нет рядом. Она неосознанно тянется к Беллатрикс и прижимается к ней всем телом, чувствуя, как та вздрагивает, но не отстраняется. Темная ведьма поворачивается к ней, и Гермиона, все еще находясь в полусне, ощущает это движение. Тело реагирует само, словно выполняя давно заученную команду. Подбородок девушки привычно утыкается в ключицу Беллатрикс, где запах духов — жженого дерева, корицы и черного перца — чувствуется особенно остро. Рука Беллатрикс ложится на ее спину — мягко, почти невесомо, — и подтягивает ее к себе еще ближе, так, что между ними почти не остается пространства. Гермиона чувствует каждое движение чужой грудной клетки, каждый удар чужого сердца. Девушка вздыхает и ерзает, устраиваясь поудобнее. Ее веки тяжелеют, и сознание окончательно уплывает куда-то далеко. Беллатрикс все еще не спит. Она не двигается, боясь потревожить сон девушки и разрушить этот момент. Ее рука продолжает почти механически поглаживать плечо Грейнджер — медленно, ритмично, не осознавая этого движения, — а пальцы другой руки зарываются в спутанные волосы. Уличный фонарь светит сквозь тонкие занавески, отбрасывая на пол золотистые полосы, которые тянутся к кровати, как дорожки, ведущие в никуда. Беллатрикс смотрит на этот свет, и он отражается в ее глазах.

***

Она просыпается на десять минут раньше будильника и неторопливо потягивается в кровати, позволяя себе еще немного понежиться в тепле, которое сохранилось под одеялом после ночи. Тело слегка ноет после вчерашнего — не от боли, а от той приятной, почти забытой усталости, которая бывает, когда наконец можешь расслабиться. Вторая половина постели пуста, и судя по стуку двери холодильника и кухонных ящиков на первом этаже — Беллатрикс явно разбирается, что делать с маминым пирогом. Гермиона представляет себе эту картину: темная ведьма, которая смотрит на маггловскую технику с таким подозрением, будто та может взорваться в любой момент, сейчас, наверное, сражается с чайником или ищет нож, чтобы разрезать пирог. Девушка ненадолго переворачивается на живот, закрывая глаза и собираясь с мыслями. Гарри придет совсем скоро, и нужно привести себя в порядок перед серьезным разговором. Откровенно говоря, она бы вообще предпочла отправить Арканум совой, лишь бы избежать личной встречи. Слишком много боли было в их последнем разговоре, слишком много обид, которые не зажили, а только воспалились. Ей не хочется видеть его глаза — такие же зеленые, как в детстве, но теперь в них, наверное, будет только холод и разочарование. Девушка едва ли не силой заставляет себя подняться с кровати, собрать разбросанную одежду и отправиться в душ. Стоя под обжигающими струями воды, она несколько раз прокручивает в голове предстоящий диалог. Будет ли Поттер снова на нее кричать? Или еще хуже — будет разговаривать с той формальной, отвратительной ледяной отстраненностью, от которой внутренности скручивает в узел? К горлу снова подступает тошнота, и она прислоняется лбом к прохладному кафелю, давая себе минуту, чтобы успокоиться. Отгоняя навязчивые мысли, Гермиона вылезает из душа, надевая привычные треники и мягкий спортивный топ. Плевать, что там Беллатрикс в очередной раз пошутит о ее чувстве стиля — сейчас она хочет чувствовать себя максимально комфортно. Выйдя из ванной, девушка задумчиво застывает перед открытым шкафом, размышляя, куда могло подеваться ее любимое худи — то самое, старое, с затертыми буквами, которое помнит еще школу. Она перебирает вешалки, и через несколько секунд ее ноздри ловят какой-то инородный запах. Запах вишни — сладкий, приторный, от которого у нее когда-то кружилась голова. Странно. Его не должно здесь быть. Внезапное осознание прошибает током, словно разряд проходит по всему позвоночнику, от копчика до затылка, заставляя волосы встать дыбом. Продолжая держать в руках одну из своих футболок, она медленно разворачивается. В дверях ее спальни стоит леди Джейн — изящная, словно статуэтка, и одетая с головы до ног во все черное. Прямо как во время их первой встречи в роскошном особняке, где они танцевали под светом люстр и пили дорогое вино. Вот только в этот раз ведьма не улыбается, и в ее ледяных голубых глазах нет ни капли тепла — только холодное презрение. Она лениво вращает палочку между пальцами, демонстрируя, что преимущество на ее стороне. — Ну здравствуй, Гермиона, — голос у ведьмы низкий, хрипловатый, с нотками почти кошачьего мурлыканья. Она делает шаг навстречу, и каблуки мягко утопают в ворсе ковра. — Или, может быть, мне стоит называть тебя Мадлен? Грейнджер мгновенно считывает ситуацию. Ее волшебная палочка лежит на тумбочке рядом с кроватью — до нее не меньше пяти шагов, и это расстояние сейчас кажется ей бесконечным. Позвать на помощь она тоже не успеет — Беллатрикс на кухне, а Джейн слишком близко. Но если она кинется на нее с голыми руками, у нее есть шанс сбить ведьму с ног, воспользовавшись эффектом неожиданности. К ее сожалению, Джейн оказывается не из тех, кто не учится на своих ошибках. Прежде чем Гермиона успевает сделать хотя бы малейшее движение, из палочки ведьмы вырываются толстые магические веревки, которые со свистом разрезают воздух и отбрасывают девушку на кровать, больно ударяя головой об стену. В глазах двоится, мелькают цветные пятна, и на секунду мир становится расплывчатым. Гермиона оказывается в совершенно унизительном положении — полуголая, распластана на постели, и ее руки привязаны к изголовью кровати, как в каком-то дешевом порнофильме. Веревки впиваются в запястья, и каждое движение только усиливает боль. Явно наслаждаясь произведенным эффектом, Джейн осторожно опускается на край кровати рядом с Грейнджер, и запах вишни становится просто невыносимым. Она внимательно рассматривает девушку, и в ее взгляде, скользящем по телу Гермионы, нет ничего, кроме расчетливого любопытства, смешанного с презрением. — Знаешь, Грейнджер, твоя настоящая мордашка нравится мне даже больше, — Джейн наклоняется к ней, и ее пальцы — длинные, холодные, с идеальным маникюром — начинают нежно очерчивать скулу Гермионы, спускаясь ниже. Она проводит кончиками пальцев по ее шее, и Гермиона чувствует, как по коже бегут ледяные мурашки. Ведьма цепко хватает девушку за подбородок, надавливая на нижнюю губу и заставляя приоткрыть рот. Внутри поднимается волна тошноты, смешанной с ненавистью, и Грейнджер дергает головой, пытаясь отвернуться. В льдисто-голубых глазах ведьмы напротив нет ничего, кроме пустоты и наслаждения ее унижением. Рука Джейн продолжает блуждать по ее телу. Легко, почти невесомо — сначала по ключице, потом ниже, очерчивая полушарие груди через тонкую ткань топа. Чужие пальцы находят правый сосок и резко сжимают, выкручивая. Гермиона шипит сквозь стиснутые зубы. Она изо всех сил старается оттолкнуть от себя ведьму, выгнуться, сбросить эти мерзкие, липкие прикосновения. Но по ее коже против воли разбегается предательская волна мурашек — от крестца к затылку, от лопаток до кончиков пальцев. Тело предает ее. Тело откликается, потому что не умеет отличать боль от удовольствия, когда их подают в такой извращенной смеси. — Теперь я понимаю, — Джейн убирает руку, — что Беллатрикс нашла в такой, как ты. — Она наклоняет голову, и улыбка становится шире, обнажая ровные белые зубы. — Занятая игрушка. — Иди к черту, — выплевывает Гермиона. — Белла размажет твои мозги по стене этого дома. Она убьет тебя за то, что ты прикоснулась ко мне. Джейн заливается искренним смехом, от которого внутренности Грейнджер сжимаются в отвратительный ледяной комок. Ведьма даже ненадолго отстраняется, чтобы посмотреть ей в глаза. — О, грязнокровка, — выдыхает Джейн, промокая выступившие от смеха слезы кончиком пальца. — Милая, глупая грязнокровка. Неужели ты еще не поняла? Похоже, тебя действительно зря назвали самой умной ведьмой своего поколения. Она медленно поворачивает голову в сторону двери. Туда, где полумрак коридора сливается с серым утренним светом из окна на лестнице. — Белла, — голос Джейн звучит ровно, без тени той игривости, что была секунду назад. — Выходи. Пора заканчивать этот цирк. Одно резкое, едва заметное движение — и в дверном проеме появляется темная фигура. Она стоит, небрежно опершись о косяк и скрестив руки на груди, в своей обычной позе — расслабленная, ленивая, почти скучающая. Балансирует на каблуках, слегка покачиваясь. Она не смотрит на Гермиону. Она смотрит только на Джейн, но не произносит ни слова. Грейнджер чувствует себя так, будто ее сталкивают в ледяную воду с высоты. Воздух выбивает из грудной клетки, словно от столкновения с жесткой поверхностью, и мир раскалывается на мелкие осколки. Внутренности стягиваются в тугой узел, но, вопреки ожиданиям, боль не приходит сразу. Сначала ее накрывает тишина. Звенящая, абсолютная. Даже сердце, кажется, перестает биться. Гермиона смотрит на женщину, которую она полюбила. Она смотрит на ее безупречную линию скул, на царапину под левым глазом, на плотно сжатые красные губы. Но Беллатрикс не смотрит в ответ. Ее черные глаза проходят сквозь Гермиону, как сквозь стекло. Как сквозь пустое место. — Ну вот, — Джейн опять наклоняется к девушке, и ее пальцы игриво щелкают Гермиону по носу, словно та — нашкодивший котенок. — Теперь ты все понимаешь, да, детка? Гермиона не отвечает. Не может. Язык превратился в кусок мокрой ваты. — Знаешь, мне даже жаль тебя, — продолжает Джейн, поправляя воротник костюма. — Ты поразительно наивна, грязнокровка. Просто удивительно, как ты дожила до своих лет с такой верой в человечество. Не так ли, Белла? Она снова поворачивается к темной ведьме, ожидая поддержки, смешка или хотя бы кивка. Лестрейндж молчит. Ее лицо — непроницаемая маска. Гермионе было бы легче, если бы Белла запустила в нее Круциатусом, ударила по лицу — да черт возьми, сделала хоть что-нибудь. Но Беллатрикс молчит и ведет себя так, как будто все происходящее в комнате ее не касается. Джейн продолжает что-то заискивающе бормотать, глядя на Беллу, но ее слова сливаются для Грейнджер в белый шум. Гермиона пытается сглотнуть, но не может — ее горло словно доверху заполнено битым стеклом. Грейнджер понимает: если она умрет сейчас, ничего не попытавшись сделать, она умрет никем. Просто тряпкой, которую использовали и выбросили. Девушка резко сгибает ногу в колене — насколько позволяют путы, — скручивается всем корпусом, выгибает спину дугой и бьет Джейн прямо в лицо. К ее удовольствию, удар получается точным, хоть и немного смазанным. Джейн с визгом отшатывается от нее, падая с кровати. Она прикрывает рукой разбитый нос, из которого хлещет алая кровь. Ее лицо, еще секунду назад такое надменное и насмешливое, искажается гримасой боли и ярости. — Ты маленькая грязнокровная сука! — шипит она, выхватывая палочку и наставляя ее на Гермиону. — Я убью тебя! Я перережу тебе глотку и скормлю твои внутренности… — Стой. Голос Беллатрикс разрезает пространство, словно скальпель. Тихий, ровный, не терпящий возражений. Она делает шаг вперед, замирает в нескольких метрах от кровати. Руки по-прежнему скрещены на груди, но в позе появляется что-то новое — напряжение хищника, готового прыгнуть. — Твоей задачей было забрать артефакт, — говорит она. — Не устраивать чертовы ролевые игры. Джейн замирает. Ее палочка все еще направлена на Гермиону, но плечи ведьмы опускаются на полдюйма. — Она ударила меня, Белла, — голос Джейн звучит обиженно, почти капризно. — Посмотри на мое лицо. — Я вижу. — Беллатрикс даже не поворачивает головы. — Ты сама напросилась. Заканчивай. Гермиона заставляет себя поднять глаза на женщину, которую она полюбила. Посмотреть на нее, возможно, в последний раз. Она вглядывается в ее лицо, ища — отчаянно, глупо, по-детски — хоть какой-то знак. Искру. Тень. Признак того, что это все — чья-то жестокая шутка, которая вот-вот закончится. Но Лестрейндж выглядит так же, как и всегда — собранная, спокойная, безжалостная, как статуя, высеченная из мрамора. Она смотрит только на Джейн, не удостаивая девушку взглядом, словно ее вообще не существует. Словно их никогда ничего не связывало. — Ты можешь оставить грязнокровку себе в качестве трофея, Белла, если она тебе нравится, — Джейн сплевывает на ковер, вытирая рукавом разбитую губу. — Она мне не нужна. Четыре слова. Шесть слогов. Гермиона ощущает их так, будто ей только что выстрелили в голову. В упор. Разрывным. В ушах стоит белый шум, как у старого телевизора, а края зрения темнеют. Больше всего сейчас Грейнджер жалеет, что Лестрейндж не дала Джейн убить ее. Это было бы милосерднее. Но Беллатрикс неведомо милосердие. Лестрейндж наклоняется, подбирает с пола сумку Гермионы, которая валялась у двери с самого утра, и резким движением швыряет ее в сторону Джейн. Сумка с глухим стуком приземляется у ног голубоглазой ведьмы. Джейн брезгливо перебирает ее содержимое, отбрасывая в сторону косметичку, блокнот, пару книг, и наконец находит Арканум, бережно завернутый в ткань. Ткань, на которой еще остались следы крови Беллатрикс. — Это оно? — Джейн вертит артефакт в руках, рассматривая его со всех сторон, и на ее губах появляется довольная хищная улыбка. — Что делаем с девчонкой, Трикс? — Ничего, — Беллатрикс раздраженно дергает плечом. — Пошевеливайся, Джейни. Скоро сюда заявится Поттер, а за ним и весь чертов аврорат. Не думаю, что ты хочешь провести остаток своей жизни с крысами в Азкабане. Ведьма швыряет на пол опустевшую сумку и прячет Арканум во внутренний карман своего черного костюма. Потом Джейн легко отбрасывает палочку Гермионы с тумбочки в другой угол комнаты, где она с глухим стуком ударяется о стену. Желтая искра вылетает из кончика, вспыхивает и гаснет. — Все, — сообщает Джейн, выпрямляясь и отряхивая пиджак. — Здесь больше нечего делать. Все это время Беллатрикс молчит — она стоит, прислонившись к косяку, и смотрит в сторону. Ее профиль кажется высеченным из камня, и ни один мускул не дрожит на ее лице. Пустота. Гермиона пытается найти в этой пустоте хоть что-то — трещину, скол, слабость, — но там нет ничего. Джейн поправляет прическу, еще раз вытирает лицо — кровь уже почти остановилась, — и делает шаг к двери. Беллатрикс отлипает от косяка, разворачивается следом. И в этот момент Гермиона не выдерживает. Она делает над собой усилие, проглатывая ком из битого стекла. Она открывает рот, и голос, который оттуда выходит, не похож на ее собственный — низкий, надтреснутый, едва слышный: — Я ошибалась. Ты такая же, как Реддл и твой отец. Плечи и спина Лестрейндж на секунду каменеют. Ее пальцы, сжимающие косяк, белеют, и на мгновение Гермионе кажется, что она сейчас обернется. Но Беллатрикс не оборачивается. Она замирает всего на секунду, а потом исчезает в клубе черного дыма вместе с Джейн. Дым медленно рассеивается, оставляя после себя только запах серы и горечи. Гермиона остается одна. Она закрывает глаза и впервые за много лет не борется с темнотой. Она просто падает в нее.

***

Сознание возвращается рывками, будто она выныривает на поверхность ледяного озера, чтобы сделать небольшой глоток воздуха. Такой маленький, что его едва хватает, чтобы не захлебнуться. А потом — погрузиться обратно в темную, тяжелую воду, которая давит на грудь. Она не знает, сколько времени прошло, но это ее абсолютно не волнует. Тупое, отвратительное оцепенение разливается по телу, как расплавленный свинец. Затекшие запястья начинает немилосердно покалывать тысячами иголок, которые впиваются в кожу, в мышцы, в кости. Сердце бьется в груди — тяжело, медленно и больно, словно глыба льда. Если бы Гермиона могла остановить его усилием воли, она бы это сделала. Просто чтобы не чувствовать. Но единственное, что она может сейчас — это просто лежать и смотреть перед собой в потолок, на котором играют тени. В памяти всплывают строки из характеристики Беллатрикс: «Высокомерная, жестокосердная и фанатично преданная одной идее. … получает искреннее наслаждение от причинения боли и унижения… Абсолютно лишена эмпатии, сочувствия и раскаяния». Эти слова, написанные казенным, бездушным языком чиновника, теперь кажутся ей пророческими. Грейнджер безумно хочется освободить руки — хотя бы для того, чтобы хорошенько дать себе по лицу, влепить такую пощечину, чтобы зубы зазвенели. Ее предупреждали все — Поттер, который смотрел на нее с таким разочарованием, что она до сих пор чувствует тяжесть его взгляда. Блэк, который говорил, что кровь Блэков не меняется, что она течет по венам и определяет все, что бы ты ни делал. Энди, которая мягко, но настойчиво просила ее быть осторожнее. Дора, которая сорвалась на крик, когда узнала, что Гермиона затеяла всю эту аферу с артефактом. Нарцисса, которая предупреждала ее еще в Малфой-мэноре, глядя на нее своими холодными, проницательными глазами. Да даже чертов Найджел Грейвс, который сейчас гниет в могиле, сказал ей, что Беллатрикс нельзя верить. Но вот только Гермиона оказалась глуха, слепа и поразительно глупа. За что и поплатилась. Она откидывает голову назад, больно ударяясь затылком об стену. Дерево вибрирует, отдаваясь в черепе тупой, но почти приятной болью. Она делает это снова и снова, пока не начинает кружиться голова, пока перед глазами не плывут красные пятна. Пусть болит. Пусть будет хоть что-то, кроме этой пустоты, кроме этого холода, который разлился внутри. Лестрейндж использовала ее. Как чертову поисковую собачку, которая должна найти нужный след, принести добычу и получить кусочек сахара за заслуги. Она натравила ее на артефакты, и Гермиона послушно бегала, потому что верила ей. Думала, что Беллатрикс на ее стороне. Теперь все недостающие части пазла встают на место в голове Грейнджер, с поразительной точностью складываясь в единую, страшную картину. И постоянные исчезновения темной ведьмы. И то, что пожиратели смерти буквально шли за ними по пятам, всегда оказываясь в нужном месте в нужное время. И то, с какой легкостью Беллатрикс достала Арканум, будто ждала этого момента. И как сильно она не хотела, чтобы Грейнджер или кто-то из аврората принимали в этом участие — не потому, что переживала за их безопасность, а потому, что боялась, что они узнают лишнее. Все это оказалось тщательно спланированным спектаклем, в котором глупая грязнокровка просто сыграла свою роль — тупую, жалкую и предсказуемую. Глупая грязнокровка влюбилась. Врала своим друзьям, которые едва не погибли, пытаясь ей помочь, и осталась ни с чем. У нее нет ничего — ни артефакта, который она клялась вернуть Гарри, ни доверия друзей, которое она растратила по крупицам за эти месяцы, ни надежды, что все еще можно исправить. Все артефакты у пожирателей смерти. Волан-де-Морт снова воскреснет, и теперь в этом будет виновата она. Она вспоминает лицо Гарри в их последнюю встречу — его зеленые глаза, полные боли и разочарования, его слова: «Я уже не знаю, кто ты, Герм». А теперь и она сама не знает, зачем она вообще осталась жива. Не знает, зачем до сих пор дышит. У Беллатрикс никогда не было к ней чувств. Эта мысль бьет больнее всего, пронзает насквозь, оставляя рваную, кровоточащую рану. Она просто использовала ее — сначала как полезный инструмент, который помогает найти артефакты, потом как развлечение, занятную секс-игрушку, которая помогает скрасить будни в ожидании, пока все встанет на свои места. Она отправилась с Гермионой в Австралию и вернула память ее родителям, только чтобы освободиться от Непреложного обета — не из любви или сострадания, а из холодного, циничного расчета. И теперь она может сделать все, что захочет. Убить Грейнджер. Убить всех ее близких людей. А еще она знает, где живут ее родители — глупая грязнокровка сама привела ее в дом матери и отца. Теперь никто не может быть в безопасности. От этой мысли по позвоночнику пробегает разряд тока, и Гермиона впервые за последние минуты чувствует что-то кроме пустоты. Она должна выбраться. Должна что-то сделать. Исправить все то дерьмо, которое она же сама и натворила. Грейнджер до боли сжимает зубы. Из магических веревок почти невозможно выпутаться, если не обладаешь нужными навыками. Гермиона знает, что сотрудников аврората и некоторых пожирателей смерти обучали специальным техникам, и они могли справиться даже с самыми крепкими волшебными узлами. У Грейнджер этих навыков нет, но у нее есть кое-что другое. И если бы в обычное время Гермиона ни за что не решилась так сделать, то сейчас ей плевать. Плевать на себя, на свою жизнь, на это место. Ей больше не за что держаться, и она больше не хочет держаться. Она обращается внутрь себя. Туда, где в темноте свернулась клубком та самая сила, которую она всегда боялась выпускать на свободу. Очистить разум. Раньше, когда она практиковала Адское пламя, ей всегда требовался острый, почти болезненный всплеск ярости. Гнев. Ненависть. Желание уничтожить врага. Эмоции должны были захлестнуть ее с головой, выжечь все остальное, оставив только чистый, кристальный фокус на разрушении. Сейчас она пытается сделать иначе. Впервые в жизни она осознанно пытается направить тихую ненависть не наружу — на тех, кто ее предал. Внутрь. На себя. Ты заслужила это. Ты дура. Наивная, слепая, влюбленная дура, которая думала, что любовь исцеляет все. Ты заслужила каждую секунду этого унижения. А теперь — гори. Огонь вспыхивает на ладонях — не оранжевый и желтый, как раньше, а почти черный, густой, как смола, как сама тьма. Он мягко лижет обнаженную кожу, перебирается на запястья, на веревки, и Гермиона смотрит на это в каком-то странном, отрешенном оцепенении. Кожа сморщивается, краснеет, на ней появляются волдыри — сначала маленькие, прозрачные, потом большие, наполненные жидкостью, превращающиеся в открытые, кровоточащие раны. Гермиона ожидает, что ей будет больно, безумно больно. Ведь гореть — это больно, это одна из самых сильных болей, которые может испытывать человек. Но в реальности она не чувствует ничего, наблюдая за всей этой сценой словно откуда-то сверху, через толстое, мутное стекло. Магические веревки распадаются под действием огня — сначала одна, потом вторая, — и она освобождается, поднимаясь с кровати. Движения ее плавные, почти механические — не живого человека, а заведенной куклы, у которой осталось всего несколько минут до того, как завод кончится и она застынет навсегда. Пламя перекидывается на простыни, на покрывало, на подушки, на стены, но Грейнджер на это совершенно плевать. Она даже не залечивает ожоги на своих обожженных предплечьях, не снимает боль, не останавливает кровь, потому что это уже не имеет никакого значения. Ничего уже не имеет значения. Звуки доносятся до нее, словно через подушку — приглушенные, далекие, ненастоящие. В голове стоит какой-то невероятный звон — высокий и пронзительный, как будто кто-то ударил в колокол прямо у ее уха. Медленно, словно в полусне, она натягивает кеды. Пальцы плохо слушаются, и шнурки постоянно путаются. Наклоняется, подбирая с пола свою палочку, которая валяется в углу, и пачку маггловских сигарет, выпавшую из сумки, когда Джейн швыряла ее на пол. Смотрит на них несколько секунд — вспоминает, как Белла курила в саду у родителей, как дым клубился вокруг ее лица, — и прячет пачку в карман джинсов. Почти машинально хватает со стула рубашку, набрасывая ее поверх спортивного топа, чтобы прикрыть обожженную кожу предплечий. Ткань касается ран, и она чувствует, как по телу пробегает волна боли — острой, живительной, почти сладкой. Хорошо. Пусть будет больно. Может быть, боль поможет ей проснуться от этого кошмара. Огонь ползет дальше, пожирая дом, и Гермиона слышит, как где-то за ее спиной от жара вылетает стекло, и его осколки разлетаются по ковру, по кровати, по ее вещам. Где-то вдалеке начинают выть сирены пожарных машин — похоже, кто-то уже позвонил в службу спасения, заметив пламя. Высокие, пронзительные звуки, смешиваются со звоном в ее голове, создавая какофонию, от которой раскалывается череп. Она медленно спускается по лестнице — ступеньки скрипят под ногами, перила дрожат от огня, который уже добрался до стен, — и садится на диван в гостиной, который чудом еще не загорелся. Достает из кармана пачку сигарет, вынимает одну, подносит к кончику палочки — искра, и сигарета загорается. Она делает затяжку — такую глубокую, что дым заполняет легкие, обжигает их, вызывая кашель. Девушка смотрит на огонь, который уже охватил большую часть дома. Где-то в глубине души, на самом дне, где еще теплится искра жизни, она думает о том, что, наверное, должна что-то сделать. Потушить пламя. Спасти то, что еще можно спасти. Но она не двигается. Не потому, что не может, а потому, что не хочет. Пусть горит. Пусть все горит. Может быть, вместе с этим домом сгорят и ее чувства. Любовь, которая оказалась глупой, ненужной, фальшивой с самого начала. Глаза ее сухие — слез нет, только пустота и дым, который застилает все вокруг. Она делает еще одну затяжку, и голова ее идет кругом — от никотина, угара, боли и от всего того, что с ней случилось. Ткань рубашки прилипает к ожогам, пропитываясь кровью, но она этого не чувствует. Где-то рядом кто-то кричит, ломится в дверь, пытается пробиться сквозь огонь. Гермиона слышит встревоженные голоса, но не разбирает слов. Она смотрит на входную дверь, и ощущает себя так, будто смотрит кино — чужое, далекое, не имеющее к ней никакого отношения. Дверь распахивается с глухим, тяжелым ударом — дерево трещит, петли скрипят, и в дом врывается Гарри. Его глаза, расширенные от ужаса, мечутся по комнате, по стенам, охваченным пламенем, по дыму, который застилает все вокруг, пока не находят ее — сидящую на диване, неподвижную, как статуя. Поттер просто действует — так, как учили годы войны и аврорских тренировок, так, как велит инстинкт. Его палочка взмывает вверх, и из нее вырываются мощные струи воды, которые с шипением обрушиваются на огонь, гася пламя, спасая то, что еще можно спасти. Среди треска и шипения он что-то выкрикивает, и снаружи к нему присоединяются другие голоса. Пар, густой и горячий, заполняет комнату, и на несколько секунд Гермиона теряет Гарри из виду. Она видит только силуэт, неясную тень и движение. Сирены воют все громче, и сквозь мутные окна Гермиона замечает красные маячки пожарных машин, которые подъезжают к дому. Люди в форме выбегают из них, разматывают шланги, направляют струи воды на стены, на крышу, на все, что еще не успело сгореть. Кто-то кричит в рацию, кто-то оттесняет зевак, которые уже начали собираться на улице, привлеченные запахом дыма и светом пожара. Но для Грейнджер все это — всего лишь фон, лишь декорация, не имеющая значения. Пожарные — не более чем призраки. Их крики — всего лишь шум. А потом Гарри внезапно оказывается рядом. Его руки хватают ее за плечи — крепко, почти до боли, — и трясут, пытаясь вывести из ступора, вернуть в реальность, заставить ее тело реагировать. — Гермиона! — Его голос срывается, дрожит, и он полон паники и страха. — Гермиона, что случилось? Кто это сделал? Где Беллатрикс? Где артефакт? Грейнджер слышит его. Она знает, что нужно ответить. Но звуки доносятся до нее словно со дна глубокого, холодного озера — приглушенные, далекие, почти неразборчивые, как будто между ними толща воды, которую невозможно преодолеть. Она снова почти выпадает из этой реальности. — Гермиона! — Он трясет ее сильнее, и ее голова безвольно мотыляется из стороны в сторону. — Пожалуйста, скажи что-нибудь! Она заставляет себя посмотреть на него — на его зеленые глаза, в которых плещется такая знакомая, такая родная тревога, — и чувствует, как внутри что-то обрывается. Не сердце — оно уже разбито вдребезги. Не душа — она уже выжжена. Что-то другое, последнее, что еще держало ее на плаву. — Беллатрикс была заодно с пожирателями смерти, — говорит Грейнджер, и голос ее звучит ровно, безжизненно, почти механически, как у диктора, который читает новости, не имеющие к нему никакого отношения. — Она забрала Арканум. Теперь у них есть все десять артефактов. Мне жаль. Гарри замирает. Его руки, все еще сжимающие ее плечи, слабеют, и она чувствует, как он отшатывается. Его лицо бледнеет, становится серым, как пепел, который кружится вокруг них, и в его глазах гаснет свет. — Что? — переспрашивает он, и в его голосе слышится ужас. — Гермиона, что ты сказала? — Мне нужно, чтобы ты меня отпустил, — тихо говорит она, делая шаг в сторону. — Пожалуйста. Просто отпусти. Конечно же, Гарри не слушается. Он отчаянно пытается остановить ее — схватить за рукав, за руку, за что угодно, лишь бы не дать уйти. Гермиона направляет палочку в его сторону, и заклинание — мягкое, но непреодолимое — отбрасывает его к стене. Поттер отлетает, ударяется плечом о косяк, но почти сразу поднимается, готовый бежать за ней, зовет ее по имени и просит остановиться. Слишком поздно. Не оглядываясь, Гермиона выходит на крыльцо дома, и на месте, где она только что стояла, остается лишь легкое облачко дыма, клубком сворачивающееся у ступеней. Тяжело откашливаясь, Гарри выходит из охваченного пламенем здания, прижимая руку к лицу, закрываясь от дыма. За его спиной пожарные продолжают заливать стены водой, кто-то уже взобрался на крышу, кто-то разбивает окна, чтобы выпустить дым. Соседи высыпали на улицу, шепчутся, показывают пальцами, но никто не знает, что здесь произошло на самом деле. Щелкают объективы фотокамер, и Гарри может поклясться, что видел где-то на периферии зрения отблеск очков Риты Скитер. Дом продолжает гореть, и искры взлетают к небу, теряясь в дымке. Сирены воют все громче, и свет пожарных машин мигает красным и синим, отражаясь от мокрых от воды стен, от разбитых стекол, от лиц тех, кто пришел на помощь. Но Гарри понимает, что спасать уже некого. И нечего.