Черные ласточки

8 лет назад, Королевский лес Дин Лес по ночам живет своей жизнью — той, которую не видно днем. Ночью здесь правят тени, звуки и запахи. Где-то в глубине ухает филин — глухо, протяжно, почти печально, — и этот звук смешивается с треском сучьев под лапами мелкого зверья, с шелестом листьев, которые ветер срывает с веток и кружит в воздухе, не давая упасть. Костер, который Гермиона разожгла почти час назад, уже прогорел, и теперь только алые угли тлеют в темноте, отбрасывая на ее лицо красноватые отсветы. — Гермиона, ты идешь спать? — зевая, Рон высовывается из палатки, и отблески костра играют на его рыжих волосах, делая их еще ярче. Он трет глаза кулаком, и его веснушчатое лицо выглядит бледным и измученным долгими днями скитаний. — Уже поздно. Завтра рано вставать, нужно будет снова сниматься с места. — Скоро, — она неопределенно мотает головой, сжимая в руках очередной увесистый том, который удалось стащить из Запретной секции в тот самый день, когда они покидали Хогвартс. Книга тяжелая — кожаный переплет, металлические уголки, пожелтевшие страницы, — и ее вес ощущается в руках как напоминание о том, что она тащит на себе не только ее, но и ответственность за их жизни. — Хочу еще немного почитать, вдруг у меня получится найти что-то полезное. Мы столько времени потратили, а я все еще не уверена, что мы на правильном пути. — Да брось, Герм, — настаивает Уизли, почесывая переносицу, и в этом жесте столько усталости, сколько может быть у человека, который уже почти смирился с тем, что ответов не будет. — Ты перечитала почти все чертовы книжки, которые смогла утащить из школы, и ни в одной из них нет ничего полезного. Крестражи — это тайна, которую не раскрыть в библиотеке. Девушка молчит, продолжая сидеть у костра, и ее пальцы, такие бледные в свете умирающих углей, гладят шершавый переплет. Она не отвечает, потому что не знает, что сказать. Рон прав — она перечитала десятки, сотни книг, и ни одна из них не дала ей ключа к разгадке. Но она не может остановиться. Если она остановится, то признает, что они, возможно, обречены. — Оставь ее в покое, Рон, — вмешивается Гарри, появляясь из палатки следом за другом, и в его голосе слышится та мягкая настойчивость, которая всегда помогала им избегать ссор. Он кладет руку на плечо Уизли. — Это способ Гермионы справляться со стрессом. Ей просто нужно немного времени в одиночестве. Ты же знаешь, что словами ей не поможешь. Рон недовольно хмыкает, но позволяет себя увести, и его голос, ворчливый и усталый, доносится из палатки еще несколько секунд, прежде чем замолкает. Гермиона расслабляется, мысленно посылая Гарри лучи благодарности — он действительно знает ее, как никто другой. Он знает, что иногда ей просто нужно побыть одной, чтобы перестать чувствовать себя загнанной в угол. Она вытягивает ноги, устраиваясь поудобнее на сложенном пледе, и крепче перехватывает тяжелую книгу, которая лежит у нее на коленях. Костер почти погас, и теперь только редкие искры взлетают вверх, к темному небу, которое здесь, в глубине леса, кажется таким чужим и далеким. Гермиона автоматически вслушивается в любой шорох — за время их вынужденных скитаний она привыкла быть начеку, ждать, что опасность может подкрасться с любой стороны. Война сделала ее параноиком, и она не знает, сможет ли когда-нибудь от этого избавиться. Этот том почему-то кажется ей особенным. Гермиона схватила его, почти не глядя на обложку, когда второпях покидала запретную секцию Хогвартса, и они с Гарри и Роном мчались через коридоры. Она не смогла объяснить, зачем сделала это — просто в тот момент показалось, что так нужно. Что эта книга должна быть с ней. Грейнджер раскрывает ее, решив, как всегда, начать с аннотации и оглавления — с того, что даст ей представление о том, с чем она имеет дело. Довольно быстро она понимает, что в ее руки попала книга с описанием древних заклинаний. Большинство из них сейчас признаны запрещенными и опасными, и в любой другой ситуации она бы даже не подумала открывать подобный том, зная, какие могут быть последствия. Гермиона знает, что ей нужно закрыть эту книгу, убрать ее в сумку и навсегда забыть о ее существовании, как о страшном сне, который не должен был случиться. Но проклятое гриффиндорское любопытство вновь побеждает — она разрешает себе пробежаться по оглавлению, выцепляя глазами отдельные строки и слова, которые кажутся ей знакомыми, даже если она не понимает их значения. Магия исцеления. Хм, это может быть полезно. В их положении, когда они не могут обратиться к целителям, и каждая рана может оказаться смертельной, любые знания об исцелении — на вес золота. Книга сама собой раскрывается на нужной странице, едва Гермиона успевает об этом подумать. К ее большому удивлению, страница оказывается почти пустой — на ней находятся только слова заклинания на незнакомом языке, написанные готическим шрифтом. Красные чернила кажутся почти объемными в свете умирающих углей. Создается ощущение, что до них можно дотронуться рукой, и они пульсируют в такт ее сердцу. Девушка поднимает руку, чтобы перелистнуть страницу, но острый край бумаги режет палец, и алая капля крови падает прямо на лист быстрее, чем она успевает понять, что происходит. Гермиона смотрит на эту каплю, расплывающуюся по странице, и чувствует, как время замедляется, а мир вокруг становится зыбким, ненастоящим. Кровь мгновенно впитывается в бумагу, и буквы становятся еще ярче, начинают извиваться, словно живые, приглашая ее прикоснуться к ним, прочитать их, произнести вслух. Как загипнотизированная, Гермиона машинально ставит палец в начало строки и ведет им по тексту, шевеля губами и пытаясь прочитать заклинание на незнакомом языке. Слова, которые она произносит, кажутся ей чужими, неправильными, но они срываются с губ с пугающей легкостью, как будто она знала их всю жизнь, будто они всегда были частью ее. С каждым новым слогом буквы начинают гореть еще ярче, окрашивая все в красный, а ее сердце бьется все чаще, все сильнее, как будто хочет вырваться из груди. Грейнджер почти физически ощущает, как эти слова отпечатываются в ее голове, словно их выжигают каленым железом. Когда она заканчивает чтение, наступает тишина. Такая тишина, какой не бывает в лесу — без птиц, без ветра, без шелеста листьев. Только стук ее сердца, гулко отдающийся в ушах, только дыхание, прерывистое и тяжелое. Слова заклинания исчезают со страницы — просто пропадают, как будто их и не было, — и на их месте появляется крошечная, едва заметная приписка, написанная тем же готическим шрифтом, но бледнее, как будто чернила почти закончились. «Связь между целителем и объектом может иметь необратимые последствия». Гермиона в ужасе захлопывает книгу и отбрасывает ее в сторону, подальше от себя, в траву. Девушка понимает, что сейчас произошло — не до конца, но достаточно, чтобы испугаться. В ее голове только что поселилось древнее заклинание, о котором она не знает ровным счетом ничего. И хуже всего — то, что она сама дала ему такую возможность. Она снова поднимает проклятую книгу и вцепляется в нее, словно она может дать ей хоть какие-то ответы. Однако на этот раз чертов том маскируется под «Книгу молодой хозяйки» — с картинками рецептов, выкроек и советов по ведению дома. Гермиона листает страницы — раз, второй, третий, — но везде одно и то же: безобидные тексты, милые иллюстрации, пожелтевшие от времени страницы. Впоследствии Грейнджер много раз пыталась открыть ее снова. Или же воспроизвести по памяти слова того заклинания, которые отпечатались в ее сознании с такой пугающей отчетливостью. Но у нее ничего не получалось — воспоминания расплывались, буквы путались, менялись местами, превращаясь в бессмыслицу, и выходила полная ерунда, не имеющая никакой магической силы. Она готова была списать это на галлюцинацию уставшего мозга. Гермиона могла бы забыть об этой истории, выбросить ее из головы, если бы ей не пришлось использовать это заклинание. Тогда слова пришли сами. Как будто всегда были там. Как будто ждали своего часа.

***

Воздух в Визжащей хижине тяжелый — спертый, пропитанный запахом крови, железа и чего-то еще, что она не может определить. Гермиона сидит на полу, покрытом слоем пыли и вековой грязи, и смотрит на тело профессора Снейпа, распростертое в луже крови, которая растекается по доскам, впитывается в них, оставляя темные пятна. Гарри только что был здесь — она видела его лицо, искаженное болью, слышала его голос, — а теперь его нет, а Снейп умирает. — Гермиона, оставь его, нам нужно идти, — Рон дергает ее за рукав, и его пальцы впиваются в ткань мантии, пытаясь заставить девушку подняться с пола, — нам нужно догнать Гарри, он сейчас один, ему нужна поддержка, и… Грейнджер молчит. Она не отвечает, не спорит, не объясняет. Она просто смотрит на Снейпа — на его бледное лицо, закрытые глаза, черные волосы, слипшиеся от крови, на шею, где клыки Нагайны оставили две глубокие раны, из которых все еще сочится кровь. Она знает, что профессор обречен, и знает, что у него осталось не так много времени, потому что яд змеи уже распространился по его крови, и дыхание его становится все слабее и реже. Она позволяет увести себя в тоннель, ведущий на поверхность, и послушно следует в лес за Уизли. Но ее мысли все время остаются там — в Визжащей хижине, на полу которой умирает человек, который спас Гарри, который предал Волан-де-Морта и всю жизнь носил маску, чтобы защитить их. Она делает несколько шагов, потом останавливается. Рон идет дальше, не замечая, что ее нет рядом. Его фигура быстро исчезает в темноте леса, и голоса битвы становятся громче, ближе, но Гермиона не двигается с места. Она стоит, прислушиваясь к себе, и чувствует, как внутри что-то сопротивляется — не разум или логика, а что-то другое, что-то более глубокое, что не позволяет ей уйти. Вскоре Гермиона все же отстает от Рона — просто разворачивается и бежит обратно к хижине, не думая о последствиях и не слушая голос разума, который кричит ей, что это безумие. Она бежит по тоннелю, спотыкаясь о корни и камни, и воздух становится все тяжелее, все больше пахнет кровью и смертью. Она влетает в хижину, задыхаясь, и видит, что Снейп все еще там — лежит в той же позе, и его дыхание почти не слышно. Гермиона знает, что никто не заслуживает такого ужасного конца — даже если этот человек был жестоким, даже если он пугал ее на уроках зельеварения и был несправедлив к Гарри. Снейп не заслуживает быть один в свои последние минуты. Она осторожно подходит к умирающему профессору — делая шаг, потом еще один, потом еще, — и садится рядом с ним на колени. Девушка шепчет: — Мне жаль. Мне так жаль, Северус. Мне жаль, что мы не знали. Мне жаль, что мы не могли помочь. Мне жаль, что вы должны были пройти через все это в одиночестве. Снейп едва слышно что-то шепчет — слова, которые она не может разобрать, имя, которое она не может понять, — и начинает биться в агонии. Его тело выгибается, из горла вырываются хрипы, и Гермиона видит, как яд продолжает свою работу, уничтожая его изнутри. Она обхватывает Северуса и прижимает его к себе, и время превращается в расплавленную на солнце жевательную резинку. В голове внезапно всплывают строки заклинания, которые всегда были там и ждали своего часа. Девушка шепчет заклинание, позволяя словам выходить самостоятельно, не контролируя их и не пытаясь понять. Губы двигаются сами, язык произносит звуки, которые она не знает. Воздух вокруг начинает вибрировать — сначала слабо, едва заметно, потом сильнее, настойчивее, почти болезненно. Происходит колоссальный выброс магической энергии — такой, какой она никогда не испытывала. Все предметы в Визжащей хижине поднимаются в воздух и парят, как будто гравитация перестает существовать. Стены дрожат, и Гермиона видит, как трещины разбегаются по ним, будто хижина не выдерживает той силы, которая находится внутри. Она ощущает себя так, будто ее крутят, растягивают, пропускают через мясорубку и соединяют обратно. Каждая клеточка ее тела кричит от боли, каждая частица ее существа сопротивляется тому, что происходит. Грейнджер думает, что ее вот-вот разорвет вместе со Снейпом, она перестанет существовать, растворится в этом потоке энергии, станет частью магии, которая уже не принадлежит никому. Она чувствует, как ее сознание начинает ускользать, а мысли путаются, становятся вязкими, тяжелыми, как будто она пытается думать сквозь патоку. — Держись, — шепчет она себе, но не слышит собственного голоса. — Держись, Гермиона. Не отпускай. Не смей отпускать. Все стихает так же быстро, как и началось — как будто кто-то выключил звук, а магия вернулась в нормальное русло. Предметы с грохотом падают на пол, и на секунду в хижине воцаряется тишина — такая глубокая, что кажется, будто мир замер в ожидании. Гермиона открывает глаза — она не помнит, когда закрыла их, — и смотрит на Снейпа. Его лицо, еще несколько минут назад мертвенно-бледное, почти серое, теперь обрело цвет. Раны от клыков змеи почти затянулись — остались только два розовых рубца, которые медленно бледнеют прямо на глазах. Грудь профессора поднимается ровно, спокойно — не рывками, не хрипло, а так, как дышат спящие люди. Это последнее, что Гермиона замечает перед тем, как сознание покидает ее, и она падает на пол рядом со Снейпом.

***

— Мисс Грейнджер! Мисс Грейнджер, вы меня слышите? Голос доносится откуда-то издалека — как будто она находится где-то глубоко под водой. Гермиона открывает глаза — веки тяжелые, словно свинцовые, — и видит склонившуюся над ней профессора Макгонагалл. Ее лицо, обычно такое строгое и непроницаемое, сейчас искажено тревогой, и в глазах плещется страх. — Что… — шепчет Гермиона, и ее голос срывается, звучит чужим, незнакомым. — Что случилось? — Это я хотела бы знать, — Макгонагалл оглядывается на Снейпа, который лежит на полу, все еще без сознания. — Я нашла вас двоих здесь. Объяснитесь, мисс Грейнджер. Гермиона садится. Голова все еще кружится, и перед глазами плывут разноцветные пятна. Она помнит, что сделала, помнит слова, помнит энергию, помнит тот момент, когда думала, что их разорвет на части. Но теперь это кажется ей сном — страшным, неправдоподобным, невозможным. — Я… я не знаю, — говорит она, и это правда. — Я использовала заклинание. Оно было в моей голове. Я просто… произнесла его. Я не могла позволить ему умереть. Не после того, что узнал Гарри. Не после того, что он сделал для нас. Макгонагалл молчит — долго, так долго, что Гермиона начинает бояться, что она скажет. А потом профессор делает то, чего она не ожидает. Она подходит к Снейпу, опускается на колени рядом с ним, проверяет пульс, дыхание, зрачки. Выпрямляется и смотрит на девушку. — Нам нужно перенести его в крыло к мадам Помфри, — говорит она, и в ее голосе слышится та твердая, командирская нотка, которую Грейнджер так хорошо знает. — И мы должны сохранить это в тайне. Никто не должен знать, что профессор Снейп выжил. — Что? — переспрашивает Гермиона, не веря своим ушам. — Но почему? Он спас Гарри, он… — Мисс Грейнджер, — перебивает Макгонагалл, и ее голос становится тише. — Если люди узнают, что он жив, его убьют. Те, кто считает его предателем. Те, кто не простит ему его двойную игру. Те, кто не захочет разбираться, на чьей он стороне был на самом деле. Пожалуйста. Поклянитесь, что никому не скажете. Гермиона молчит. Она смотрит на Снейпа, на его лицо, которое во сне выглядит почти спокойным. Она думает о том, что он сделал для них, о том, как рисковал жизнью каждый день. О том, что заслужил покой, а не новую войну. — Клянусь, — говорит она, и в этом слове столько решимости, сколько может быть только у человека, который знает цену обещаниям. Макгонагалл кивает и, взмахнув палочкой, поднимает тело Снейпа в воздух. Вместе они покидают Визжащую хижину — идут через лес, мимо сражений, мимо криков, — и направляются в замок к мадам Помфри. Пожилая целительница, увидев состояние Снейпа, бледнеет, но не задает лишних вопросов. Вместе с Макгонагалл они укладывают профессора на кровать, и Помфри начинает колдовать — проверяет жизненные показатели, накладывает укрепляющие чары, вливает в рот Снейпа какое-то зелье. Гермиона стоит в стороне, сжимая палочку в руке, и смотрит на профессора. — Он будет жить, — наконец говорит мадам Помфри, выпрямляясь, и в ее голосе слышится усталость, смешанная с облегчением. — Я не знаю, как вам удалось, мисс Грейнджер, но… спасибо. Гермиона хочет ответить, но не может. Она чувствует, как силы покидают ее. Макгонагалл обнимает ее за плечи и выводит из лазарета, шепча слова поддержки, которые девушка уже не слышит. Впереди битва, впереди смерть, впереди будущее, которое еще нужно отвоевать.

***

Прошло уже несколько дней с тех пор, как закончилась битва за Хогвартс. Победа ощущается как горькая, кровавая пилюля, оплаченная жизнями тех, кого они любили. Гермиона сидит на ступенях Большого зала, сжимая в руках чашку с чаем, который давно остыл, и смотрит на разрушенный замок, заваленные камнями коридоры, на людей, которые пытаются вернуться к привычной жизни. Она думает о Роне, о Гарри, о Джинни, о Невилле, о Луне и обо всех тех, кто выжил. И думает о тех, кого больше нет. — Мисс Грейнджер, — раздается голос профессора Макгонагалл, и Гермиона поднимает голову, встречаясь с усталыми, но все еще ясными глазами директрисы. — Можно вас на минуту? Она кивает, ставит остывшую чашку на ступеньку и следует за деканом Гриффиндора через разрушенные коридоры, мимо завалов, которые еще не разобрали, мимо волонтеров, которые работают не покладая рук. Они поднимаются по лестницам — выше, чем Гермиона когда-либо поднималась, — в восточную башню, где раньше были только заброшенные классы и пыльные коридоры, которыми никто не пользовался. Макгонагалл останавливается перед стеной, которая кажется такой же, как и все остальные. Она произносит короткое заклинание, и в стене проступает дверной проем. Макгонагалл жестом приглашает девушку войти. Комната внутри оказывается небольшой, но уютной — вопреки ожиданиям Гермионы. Здесь есть кровать, застеленная чистыми простынями, стол с графином воды и стаканом, кресло у камина, в котором потрескивают поленья. На подоконнике стоит ваза с цветами — свежими, живыми, которые, кажется, не замечают того хаоса, который царит за стенами замка. И на кровати — Снейп. Он выглядит… не так, как она ожидала. Не тем умирающим, измученным человеком, которого она видела в Визжащей хижине два дня назад. Он все еще бледен — бледнее обычного, — и под глазами залегли глубокие тени, но дыхание его ровное, а лицо, когда он открывает глаза, уже не такое безжизненное, как тогда. Он смотрит на нее — долго и внимательно, словно пытаясь что-то понять. — Мисс Грейнджер, — его голос, такой же глубокий, как она помнит, но с хрипотцой, которая, наверное, останется с ним навсегда. — Вы пришли. — Вы просили, — просто отвечает девушка, опускаясь на стул, который Макгонагалл предусмотрительно поставила рядом с кроватью. — Непреложный обет, — говорит он, глядя ей прямо в глаза, и в этом взгляде нет благодарности — только холодная, трезвая решимость человека, который знает, чего хочет. — Вы должны поклясться, что сохраните мою тайну. Что никто — ни Поттер, ни Уизли, никто — не узнает о том, что я жив. — Я уже поклялась профессору Макгонагалл, — отвечает Гермиона. — Этого недостаточно, — качает головой Снейп, и это движение дается ему с трудом — она замечает, как напрягаются мышцы его шеи, как он сжимает зубы. — Магия должна запечатать слова. Устные обещания ничего не значат в мире, где есть легилименция и сыворотка правды. — Хорошо, — говорит Гермиона, протягивая руку. Северус сжимает ее запястье — его пальцы холодные, как лед, — и профессор Макгонагалл касается палочкой их сцепленных рук. — Клянетесь ли вы, Гермиона Грейнджер, — начинает она, и ее голос звучит торжественно, почти как на церемонии, — что никому не расскажете о том, что профессор Северус Снейп выжил? — Клянусь. Огненная нить вырывается из палочки Макгонагалл и обвивает их сцепленные руки, оставляя на коже золотистый след — горячий, пульсирующий, похожий на укус тысячи маленьких пчел. Гермиона смотрит на эту нить и чувствует, как магия проникает в ее кровь, связывая слова с самой ее сутью. — Клянетесь ли вы, — продолжает Макгонагалл, — что будете любыми средствами скрывать его присутствие в этом мире, если потребуется? — Клянусь. Вторая нить. Жарче, чем первая, и Гермиона чувствует, как она впивается в кожу, оставляет след, который будет напоминать ей об этом обещании всю жизнь. Ей становится трудно дышать — не от магии, а от осознания того, что она только что сделала. — Клянетесь ли вы, — голос Макгонагалл становится тише, почти превращаясь в шепот, — что никогда не используете знание о его выживании против него? — Клянусь. Третья нить. Самая горячая. Она оплетает их руки, сжимает их, и Гермиона чувствует, как слова — ее собственные слова — запечатываются в ее сердце, в ее памяти, в ее душе. Три золотистых следа, которые будут гореть под кожей и напоминать о том, что она больше не может говорить правду тем, кого любит. Снейп отпускает ее руку — резко, почти брезгливо, — и откидывается на подушки, закрывая глаза. На его лице нет облегчения, нет благодарности — только усталость и какое-то странное, почти болезненное напряжение. — Можете идти, мисс Грейнджер, — говорит он, не открывая глаз. — Вы сделали то, что от вас требовалось. Гермиона поднимается, собираясь уйти, но Макгонагалл, стоящая у его кровати, качает головой. — Северус, — говорит она, и в ее голосе слышится мягкий укор, — она спасла тебе жизнь. — Я знаю, — раздраженно бросает он, поднимаясь на подушках. — Но это не значит, что я должен рассыпаться в любезностях. — Снейп делает паузу. — Хотя мне есть, что ей сказать. Минерва, будь так добра, оставь нас с мисс Грейнджер на минуту. Макгонагалл переводит взгляд с Снейпа на Гермиону, и в этом взгляде читается недовольство человека, который привык все контролировать. Но она кивает и выходит, прикрывая за собой дверь, оставляя их в полумраке комнаты, где только огонь в камине отбрасывает на стены танцующие тени. Гермиона стоит у кровати, не зная, что делать. Снейп молчит — долго, так долго, что она начинает слышать, как бьется ее сердце в тишине. А потом он открывает глаза и смотрит на нее, и в этом взгляде нет ничего, кроме ледяного любопытства. — Что вы сделали? — спрашивает он, и его голос звучит как приговор. — В Визжащей хижине. Что именно вы сделали? — Я… я спасла вас, — отвечает Гермиона, и в ее голосе слышится неуверенность, которой она не чувствовала уже давно. — Я произнесла заклинание, которое… — Я знаю, что вы произнесли заклинание, — перебивает он, и в его голосе появляется резкость. — Я хочу знать, какое именно. И откуда вы его узнали. Грейнджер делает глубокий вдох и начинает рассказывать. О ночи у костра, о книге из Запретной секции, которая сама открылась на нужной странице. О готическом шрифте, о красных чернилах, о капле крови, которая упала на страницу и впиталась в бумагу, не оставив следа. О том, как слова заклинания отпечатались в ее голове, как будто кто-то выжег их в ее сознании, и как она пыталась забыть их, но не могла. Снейп слушает, не перебивая, и его лицо становится мрачнее с каждым ее словом. Его глаза сужаются, губы сжимаются в тонкую линию, и Гермиона видит, как напряжение растет в нем. Он сжимает край одеяла так, что костяшки пальцев белеют. — И вы, — говорит он, когда она замолкает, и его голос дрожит от сдерживаемой ярости, — вы, глупая, самонадеянная девчонка, решили, что имеете право вмешиваться в чужие судьбы? Что вы можете играть в Бога, используя магию, о которой ничего не знаете? Гермиона чувствует себя так, будто ее ударили по лицу — не физически, а морально, и этот удар больнее, чем любое заклинание. Она открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. — Вы понимаете, что вы сделали? — продолжает Снейп, и его голос становится тише, но от этого не менее страшным. — Вы связали себя со мной. Этим заклинанием. Вы не просто исцелили меня — вы создали связь, о которой мы ничего не знаем. Вы… — он замолкает, сглатывая, и его кадык дергается. — Вы не имели права. Никто не давал вам права решать за меня, хочу ли я жить. Никто не давал вам права жертвовать собой ради человека, который… Он не заканчивает. Отворачивается к стене, и в этом жесте столько боли, что у Гермионы снова сжимается сердце. Снейп молчит. Он не поворачивается, не смотрит на нее, и Грейнджер понимает, что, наверное, никогда не узнает, что он думает на самом деле. — Вы заслужили второй шанс, профессор, — говорит она, делая шаг к выходу. — Не тратьте его зря. Она выходит из комнаты, не оглядываясь. Ее сердце колотится где-то в горле, руки дрожат, и она чувствует, как огненные нити на ее запястье пульсируют в такт с ее пульсом, напоминая ей о том, что она только что сделала. Теперь она связана с этим человеком — невидимыми, но неразрывными узами. И его тайна будет лежать на ее плечах до конца ее дней. Снаружи Макгонагалл ждет ее, скрестив руки на груди. На ее лице, обычно таком непроницаемом, читается тревога. — Ты поступила правильно, — тихо говорит она. — Я знаю, что тебе тяжело, но ты поступила правильно. Надеюсь, ты никогда не пожалеешь об этом. — Я уже жалею, — честно отвечает Гермиона. — Но я сделала выбор. И я буду жить с ним. Макгонагалл кивает, касается ее плеча — легко, почти невесомо, — и они вместе выходят в коридор. Солнечный свет, пробивающийся сквозь разбитые окна, падает на каменные полы золотистыми пятнами, создавая иллюзию мира и покоя. Гермиона оборачивается, услышав голос Гарри, который зовет ее куда-то, и покидает Макгонагалл. В ее голове еще долго звучат слова обета, которые она дала в той комнате, где спит человек, который должен был умереть. Который теперь будет жить в тени, и она будет одной из тех немногих, кто знает правду. Невидимые нити на ее запястье пульсируют в такт шагам. Они останутся с ней навсегда, напоминая о той ночи в Визжащей хижине, о тех словах, которые она произнесла, о той жизни, которую она спасла. И о той цене, которую ей придется платить за это каждый день.

***

В следующий раз она приходит к нему через неделю — через два дня после того, как колдомедики из Святого Мунго сообщают ей о том, что не могут вернуть память ее родителям. Они говорят с ней мягко, как говорят с неизлечимыми больными, и Гермиона ненавидит этот тон, ненавидит эти сочувствующие взгляды, ненавидит то, что они смотрят на нее как на сироту. Гермиона по горло сыта чужим сочувствием и словами сожаления, от которых хочется кричать, бить посуду, рвать на себе волосы. А еще ее тошнит от попыток прессы вытащить личную жизнь ее семьи на всеобщее обозрение. Единственное, чего она хочет — спрятаться, уйти из этой реальности, перестать быть Гермионой Грейнджер, героиней войны, и стать никем. В тот день она просто заходит в комнату к Снейпу, который сидит на кровати и листает газету — старую, помятую, которую Макгонагалл принесла ему еще несколько дней назад. Гермиона садится в кресло рядом с его постелью, кладет руки на подлокотники, смотрит куда-то в стену, на которой играют тени от камина, и просто говорит: — Я стерла память своим родителям, и колдомедики не могут вернуть ее. Моей семьи больше нет. Девушка не смотрит на него, и лишь слышит, как он продолжает перелистывать газету — мерный, шуршащий звук, который кажется ей единственным якорем в реальности. Часы на стене отмеряют несколько минут — тяжелых, вязких, как патока, — прежде чем его голос разрезает тишину комнаты, холодный и сухой, как всегда. — Почему вы думаете, что мне не плевать, мисс Грейнджер? — Я знаю, что вам плевать. Именно поэтому я здесь. Он удовлетворенно хмыкает — коротко, почти небрежно, — возвращаясь к чтению. Гермиона молча и неподвижно сидит в кресле еще несколько десятков минут, прежде чем Снейп выставляет ее из комнаты, сказав, что она не должна приходить завтра. Она приходит завтра. И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Именно так начинается их странное, не похожее ни на что общение — не дружба, не наставничество, не терапия, а что-то другое, чему Гермиона не может найти названия. Грейнджер не может себе объяснить, какая неведомая сила тянет ее к этому мрачному, угрюмому человеку, который отталкивает ее от себя снова и снова. Может быть, потому что он единственный, кто не требует от нее быть героиней. Единственный, кто смотрит на нее не как на спасение магического мира, а как на уставшую, сломленную девушку, которая просто хочет, чтобы ее оставили в покое. Конец весны и начало лета проходят в какой-то сумасшедшей гонке — Гермиона разрывается между восстановлением школы, где каждый день нужно решать сотни вопросов, от размещения строителей до улаживания конфликтов между волотнерами; поиском целителей для своих родных, что отнимает еще больше сил и времени; и попытками наладить контакт со Снейпом, который, кажется, не делает никаких шагов навстречу. Поначалу он полностью игнорирует ее присутствие в комнате — читает, молчит, смотрит в потолок, делает вид, что ее не существует. Лишь строгие замечания мадам Помфри, которая приходит проверять его состояние каждый день, заставляют его выдавливать короткое приветствие сквозь зубы. Такое холодное и формальное, что оно звучит почти как оскорбление. Он остается отстраненным и не желает вовлекаться ни в одну из бесед, которые устраивают между собой Грейнджер и пожилая целительница, обсуждая погоду, новости из министерства, успехи восстановления Хогвартса. Несмотря на действие заклинания, состояние Северуса остается тяжелым — он все еще страдает от приступов слабости, когда его тело перестает слушаться и он не может даже поднять руку; и у него получается пройти по комнате не более десяти шагов, прежде чем ноги начинают дрожать и подкашиваться. Гермиона не сдается. Она просто не может сдаться после всего того, через что они прошли. С упрямством, достойным сотни гиппогрифов, она продолжает появляться на пороге его комнаты — снова и снова, каждый день, несмотря на его молчание, несмотря на его холодность, несмотря на то, что он не сказал ей ни одного доброго слова. Она приносит с собой книги — те, которые, как она думает, могут его заинтересовать, старые трактаты по зельеварению, которые удалось найти в библиотеке Хогвартса. Газеты — свежие, не помятые, с заметками о восстановлении магического мира, которые она аккуратно кладет на тумбочку у кровати. Пирожные из «Сладкого королевства», сливочное пиво и многое другое. Она притаскивает в его комнату пару старых котлов — поцарапанных, видавших виды, но еще пригодных для варки зелий, — и просит позаниматься с ней зельеварением, чтобы освежить навыки. Говорит, что хочет сдать экзамены экстерном, что ей нужна помощь, и без него она не справится. Это ложь, и они оба это знают, но это ложь, которая дает ему повод не выгонять ее. Она не сдается, даже когда Северус не хочет видеть ее целыми днями — запирается в своей комнате, не открывает дверь, и Гермиона сидит на полу в коридоре, поджав колени к груди, и ждет, когда он передумает. Даже когда он срывается на крик, и его голос эхом разносится по коридору, заставляя Помфри прибегать и проверять, все ли в порядке. Даже когда угрюмо молчит, глядя в стену, часами не произнося ни слова, и Гермиона просто сидит рядом, читает книгу или пытается сварить зелье. К середине лета они уже обращаются друг к другу на «ты» — не потому, что стали ближе, а потому что «вы» звучит слишком формально для человека, который видел тебя в самом уязвимом состоянии. И Снейп все чаще называет ее по фамилии — не «мисс Грейнджер» с ледяной отстраненностью, а просто «Грейнджер». Зелья у нее получаются все лучше — благодаря его наставлениям и строгим замечаниям. Гермиона видит, что в черных глазах Северуса все чаще и чаще проскальзывает удовлетворение, когда он в очередной раз оценивает результат ее стараний. Снейп регулярно выбирается с ней на ночные прогулки — короткие, не дальше сада, но такие важные для него, для его восстановления, для его чувства свободы. И хотя ему до сих пор требуется трость, его походка становится более уверенной, шаги — более твердыми. Они гуляют в тишине, слушая, как ветер шумит в листьях, где-то вдалеке кричат совы, и их шаги отдаются на гравийных дорожках. Они вместе пытаются разобраться в том, какую связь создало между ними то заклинание — читают старые книги, которые Гермиона приносит из библиотеки, делают заметки, спорят, предполагают, — но так и не преуспевают в этом деле. Связь остается загадкой, которую они не могут разгадать, и, наверное, никогда не разгадают. А потом Снейп внезапно исчезает. Без предупреждений, без предпосылок, словно его никогда не было, и вся их дружба приснилась Гермионе — долгий, странный, мучительный сон, от которого она не может проснуться. Она приходит в его комнату, как обычно, с пирожными и газетами, но дверь заперта, и никто не отвечает. Она идет к Помфри, но та отводит глаза, говорит, что профессор Снейп уехал, и ему больше не нужна помощь. Она бежит к Макгонагалл, но директриса только вздыхает, что это было его решение, и она не может его удерживать. Грейнджер отчаянно пытается узнать у ведьм, куда подевался Северус, но они говорят, что ничего не знают. Гермиона понимает, что это ложь, но ничего не может с этим поделать. Она часами перебирает вещи в его кабинете — старые пергаменты, книги, банки с ингредиентами для зелий, — в поисках зацепок, в надежде найти хоть что-то, что укажет ей путь. Она перечитывает его записи, пытаясь найти скрытый смысл, тайное послание, но все, что она находит, — это сухие, академические заметки о зельях. Еще месяц девушка живет в замке, в надежде, что Снейп вернется, или хотя бы напишет ей письмо. Но он не возвращается, и писем нет. Тишина становится ее единственным ответом, и эта тишина говорит громче любых слов. Гермиона переезжает к Тонксам — у нее больше не остается причин находиться в школе. Андромеда и Тед встречают ее с распростертыми объятиями, не задают лишних вопросов, не требуют объяснений. Они просто дают ей комнату, место, где можно спрятаться от мира. Восстановление Хогвартса заканчивают за две недели до начала учебного года. Именно тогда Гермиона впервые прибегает к шантажу — она заявляется в кабинет Макгонагалл и говорит, что не будет продолжать обучение, если Минерва не даст ей адрес Снейпа. Старшей ведьме приходится уступить — она смотрит на Грейнджер долгим, тяжелым взглядом, потом вздыхает, открывает ящик стола и достает маленький листок бумаги, на котором написано две строчки. — Он не будет рад, — говорит Макгонагалл, протягивая листок с адресом. — Ты же знаешь, как он не любит, когда его находят. — Мне все равно, — отвечает Гермиона, сжимая в руке заветную бумажку так сильно, что пальцы белеют, и выходит из кабинета, не прощаясь. Она отправляется в ту часть Шотландии, где никогда раньше не была — далеко на север, туда, где дороги становятся уже, а холмы — выше. Она тратит целые сутки, чтобы добраться туда — сначала на поезде, потом на автобусе, потом пешком, потому что другой транспорт туда не ходит, а аппарировать в незнакомое пространство она пока боится. Едва ступив на улицу крохотной деревеньки, она понимает, почему Северус выбрал это место. Такое далекое от цивилизации, что сюда не долетают совы с письмами, не доходят слухи из министерства, не проникают журналисты, которые могут разрушить его покой. Такое волшебное — воздух здесь, кажется, пропитан магией, и в то же время совершенно обыкновенное — дома из серого камня, узкие улочки, церковь на холме, кладбище за ней. Она находит его дом почти сразу — небольшой участок, расположенный почти вплотную к маленькому лесу, дом из темного дерева, с черепичной крышей, с садом, который никто не обрабатывает уже много лет. Профессор сидит на лавочке у дома и, кажется, совершенно не удивляется тому, что его нашла. Как будто знает, что она придет. Гермиона подходит, садится рядом, не спрашивая разрешения, и обнимает его, а потом просто кладет голову на его плечо. От него пахнет полынью, лесными травами и дождем — тем самым дождем, который только что прошел, и оставил после себя свежесть и чистоту. И Снейп, как всегда, не отвечает на ее объятия, и Гермиону это совершенно не волнует. Впервые за долгое время она чувствует себя цельной. Некоторое время они сидят молча, слушая звуки вечернего сада — стрекот сверчков, шелест листьев, далекий лай собаки где-то на окраине деревни. Солнце садится, и небо становится темно-синим, почти фиолетовым, и где-то на востоке уже загораются первые звезды. — Я от тебя никогда не избавлюсь, не так ли? — тяжело вздыхает он, и в его голосе нет злости и раздражения, только усталость и смирение. — Да, — отвечает Гермиона, не разжимая рук, и чувствует, как дрожат ее пальцы, сжимающие ткань его мантии. — Не вздумай больше пытаться. Я найду тебя даже на краю света. Снейп молчит, и Грейнджер не видит его лица, но чувствует, как он делает глубокий вдох. — Ты невозможна. — Я знаю, — отвечает Гермиона, чувствуя, как в груди разливается тепло — то самое, которое она думала, что потеряла навсегда.

***

25 декабря, первый год после войны Гермиона стоит на пороге дома, и снег, крупный, пушистый, падает ей на плечи, тает и стекает холодными каплями за воротник пальто, заставляя ее вздрагивать и кутаться в шарф, который связала ей Молли Уизли. Она смотрит на дверь — старую, обшарпанную, с облупившейся краской, которую когда-то красили в черный цвет. Теперь дверь скорее темно-серая, как и все в этом месте, как и сам хозяин этого дома, который, кажется, навсегда останется в тени своего прошлого. В руках у нее — корзинка, накрытая льняным полотенцем, в которой лежит пирог с яблоками, который она пекла сама, трижды проклиная свою неумелость и дважды обжигая пальцы о горячий противень. Рядом лежит бутылка огненного виски, которую ей удалось раздобыть у Аберфорта в «Кабаньей голове». Она не уверена, что Снейп обрадуется ее визиту. Скорее всего, он будет злиться, огрызаться, может быть, даже захлопнет дверь перед ее носом. Но Гермиона все равно приходит, потому что сегодня Рождество, и он не должен быть один. Она стучит — три коротких, уверенных удара, — и ждет, слушая, как где-то вдалеке лают собаки, и ветер завывает в щелях старого дома. Дверь открывается через минуту, и на пороге появляется Снейп — в черном халате, накинутом поверх такой же черной рубашки, с влажными, еще не высохшими волосами и лицом, которое, кажется, застыло в вечном выражении недовольства. Он смотрит на нее, на корзинку, на снег, который уже успел намести сугроб у его порога. Снейп не произносит ни слова, только ждет, когда она заговорит. — Здравствуй, Северус, — говорит Гермиона, и голос ее звучит чуть хрипло от холода и волнения. — С Рождеством. Снейп смотрит на нее долгим, тяжелым взглядом, не произнося ни слова. Однако она и не ждет от него теплого приветствия. Мужчина отступает в сторону, пропуская ее в дом, и Гермиона шагает через порог, чувствуя, как тепло, идущее от камина, обволакивает ее, согревая. — Что ты здесь делаешь, Грейнджер? — спрашивает он, закрывая дверь, и в его голосе слышится привычная язвительность. — Разве ты не должна радостно поглощать индейку и йоркширский пудинг, распаковывая очередной пестрый свитер в компании Поттера, Уизли и других восторженных идиотов? Я думал, что ты проводишь время со своими… друзьями. — Они не идиоты. А я хочу быть здесь, — отвечает она, ставя корзинку на старый, потертый стол, и оглядывается, замечая, как мало изменилось в этом доме с тех пор, как она была здесь в последний раз. — Я принесла пирог. Пекла сама. И огневиски. Настоящее, не то пойло, которое ты, наверное, пьешь. — Я ничего не пью, — сухо замечает Снейп, заглядывая в корзинку. Его лицо на мгновение смягчается, когда он видит пирог. — Выглядит… съедобно. Скорее всего. — Не будь занудой, — парирует Гермиона, снимая пальто и вешая его на спинку стула. — Готовка никогда не была моей сильной стороной, но я пекла его специально для тебя. Если не съешь, я обижусь. Снейп усмехается — коротко, почти неслышно, но она слышит, и эта усмешка, такая редкая и драгоценная, заставляет ее улыбнуться в ответ. Он достает из шкафа посуду и приборы, и они садятся за стол, друг напротив друга. Гермиона режет пирог, чувствуя, как аромат яблок и корицы заполняет комнату, смешиваясь с запахом дыма от камина и различных трав. — Почему ты пришла? — спрашивает Снейп, принимая от нее тарелку, и в его голосе нет прежней колкости, только тихое любопытство. — Правда. Я хочу знать. — Потому что ты не должен быть один, — просто отвечает Гермиона, и в этом ответе столько искренности, что у нее самой перехватывает дыхание. — Потому что сегодня Рождество, и я подумала, что… что тебе было бы приятно, если бы кто-то пришел. Даже если это я. — Особенно если это ты, — поправляет он, пробуя пирог, и его лицо, обычно такое непроницаемое, чуть светлеет. — Это не так уж плохо. Для десерта, приготовленного всезнайкой. — Я не всезнайка, — возражает она, разливая виски в стаканы. — Я просто… целеустремленная. Они пьют молча, но это молчание не давит, не разделяет, а наоборот — сближает. За окном падает снег, в камине потрескивают дрова, и Гермиона смотрит на Снейпа, на его лицо, освещенное пляшущими языками пламени, и думает о том, как он одинок, отрезан от мира, который он спас, и как мало людей знают об этом. Взгляд ее скользит по комнате — мимо старых, выцветших обоев, мимо стопок книг, которые громоздятся на каждом свободном стуле, мимо пустого, черного окна, за которым кружится снег. Она знает, чего не хватает этой комнате. — У тебя нет елки, — грустно замечает Гермиона. — Елка, — повторяет Снейп, и в его голосе появляется презрительная интонация. — Зачем мне елка, Грейнджер? Я один в этом доме. Мне не нужна мертвая сосна, которая будет осыпать иголки на пол и напоминать о празднике, который я предпочитаю не замечать. — Рождество не может быть без елки, — упрямо говорит Гермиона, и в ее голосе слышится та самая гриффиндорская твердолобость, которая когда-то помогала ей спорить с профессорами и добиваться своего. — Это традиция. Это… это часть праздника. Без нее все не то. — Традиция, — фыркает Снейп, отставляя стакан. — Ты хочешь сказать, что мы должны срубить несчастное дерево, притащить его в дом, нарядить мишурой и шариками, а потом через две недели выбросить? Звучит варварски. — Нет, — Гермиона качает головой, и в ее глазах загорается тот самый огонь, который она обычно прячет за маской прилежной ученицы. — У меня есть идея получше. Она вскакивает из-за стола, почти опрокинув стул, хватает пальто, шарф и свою старую, потертую сумку, которая никогда не расстается с ней. Снейп смотрит на нее с подозрением, но в его глазах мелькает что-то еще — любопытство, может быть, или интерес, или просто желание понять, что задумала эта сумасшедшая девчонка. — Чего сидишь? — спрашивает Гермиона, оборачиваясь в дверях, и в ее голосе слышится вызов. — Поднимайся. Мы идем в лес. — В лес? — переспрашивает Снейп, и в его голосе слышится столько скепсиса, что хватило бы на десятерых. — Грейнджер, на улице ночь, идет снег, а ты предлагаешь… Гулять? — Именно, — кивает она, не дожидаясь его ответа, и выходит за дверь, впуская в дом клуб холодного, влажного воздуха. Снейп стонет — тяжело, обреченно, как человек, который давно смирился с тем, что жизнь не перестает подкидывать ему сюрпризы. Он медленно поднимается из-за стола, набрасывает на плечи тяжелую, теплую мантию и следует за ней в темноту. Ночной лес встречает их тишиной — такой глубокой, что, кажется, можно услышать, как падает каждая снежинка. Снег скрипит под ногами, и этот звук, такой простой и знакомый, кажется магическим, почти нереальным. Луна прячется за тучами, но света достаточно — белого, холодного, который отражается от сугробов, делая все вокруг бледным и призрачным. Гермиона идет впереди, уверенно, будто знает, куда направляется, хотя на самом деле она просто выбирает путь интуитивно, доверяя чутью, которое не подводило ее ни разу. Она останавливается у каждой ели и придирчиво рассматривает ее, как эксперт на аукционе, трогает ветки, стряхивает снег, оценивает форму и размер. Снейп плетется сзади, не скрывая своего недовольства, но не произнося ни слова. Эта молчаливая покорность, такая непривычная для него, заставляет Гермиону улыбаться. — Вот эта, — наконец говорит она, останавливаясь перед небольшой, но удивительно пушистой елью, которая растет на краю небольшой поляны, в окружении старых, заснеженных берез. — Она идеальна. — Она такая же, как и все остальные, — ехидно замечает Снейп, подходя ближе. — Нет, — качает головой Грейнджер. — Она особенная. Посмотри — ветки растут равномерно, нет проплешин, форма правильная. И она не слишком большая — не понадобится много сил, чтобы ее нарядить. Идеально. Гермиона протягивает руку и касается ствола, и на ее губах появляется легкая, почти детская улыбка. Она достает палочку, замирает на секунду, собираясь с мыслями, и начинает творить заклинание — медленно, почти ласково, будто разговаривая с деревом, уговаривая его согласиться на превращение. — Обычно я не транфигурирую живые растения, — бормочет она себе под нос, и ее голос звучит чуть рассеянно. — Они всегда сопротивляются. Но сегодня… сегодня Рождество. Снег на ветках тает, превращаясь в мелкие, сверкающие капли, которые стекают по иголкам, падают на землю, исчезают в сугробах. Гермиона взмахивает палочкой, и на ели начинают появляться игрушки — сначала медленно, по одной, потом все быстрее. Шишки, которые лежали у корней, поднимаются в воздух, кружатся, переливаются, и превращаются в маленькие стеклянные шары — красные, золотые, синие, серебряные, — которые повисают на ветках, сверкая в свете луны. Снежинки застывают, превращаясь в крошечных ангелов с прозрачными крыльями, в звезды, которые, кажется, светятся изнутри, и в колокольчики, которые звенят, когда их касается ветер. Снейп смотрит на это молча, и его лицо, обычно такое непроницаемое, постепенно смягчается. В его глазах, в этом черном, бездонном омуте, загорается что-то, похожее на удивление, чего Гермиона никогда не видела раньше. — Не стой столбом, — говорит она, поворачиваясь к нему. — Помогай. — Что я должен делать? — Добавь огоньки, — командует Грейнджер, указывая палочкой на елку. — Твои заклинания света всегда были лучше моих. Ты умеешь делать их мягкими, теплыми, почти живыми. У меня получается слишком ярко, слишком… холодно. Снейп поднимает палочку, и из ее кончика вырывается тонкая серебристая струйка, которая поднимается вверх, к самой высокой ветке, и рассыпается на сотни маленьких мерцающих огоньков — золотых, как солнечный свет. Они загораются один за другим, и ель, которая еще минуту назад была просто деревом, превращается в нечто волшебное, что, кажется, светится изнутри. Гермиона делает шаг назад, любуясь своей работой, и Снейп делает то же самое. Они стоят рядом, плечом к плечу, и смотрят на елку, которая сияет в темноте, как обещание того, что свет можно найти даже в самые темные времена. Снег продолжает падать, и снежинки тают на их лицах, но никто из них этого не замечает. — У меня есть для тебя подарок, — говорит Гермиона, нарушая тишину, и ее голос звучит чуть хрипло от волнения. Она достает из своей сумки небольшой сверток, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой, и протягивает его Снейпу. — Ты не должна была, — говорит он, но берет подарок, и его пальцы слегка дрожат, когда он развязывает бечевку. — Просто открой. Снейп разворачивает бумагу, и в ней оказывается старая, потрепанная книга в кожаном переплете — «Тайны зельеварения: забытые рецепты XVI века. Первое издание». Его глаза расширяются, и пальцы бережно гладят переплет. Он открывает книгу на первой странице и вчитывается в строки, которые, наверное, знает наизусть. — Откуда… — начинает он, и голос его срывается. — Нашла в старом книжном магазине в Лондоне, — говорит Гермиона, и в ее голосе слышится гордость, смешанная со смущением. — Торговец сказал, что она пролежала на полке пятьдесят лет, и никто не хотел ее покупать. Я подумала, что… что она найдет своего читателя. — Нашла, — тихо говорит Снейп. — Спасибо, Грейнджер. — Не за что, — отмахивается она, пряча улыбку, и чувствует, как щеки заливает румянец. — А теперь твоя очередь. Не стесняйся, я видела, как ты прячешь что-то в карман своей мантии. Снейп смотрит на нее, и на его лице появляется легкая, почти незаметная усмешка. Он достает маленький, изящный флакон из темного стекла, запечатанный воском, и протягивает ей. — Это тебе, — говорит он. — Я готовил его несколько месяцев. Думаю, он тебе пригодится. Гермиона берет флакон, рассматривает его на свет, и видит, как внутри мягко переливается золотистая, блестящая жидкость. — Что это? — спрашивает она. — Новая формула жидкой удачи, — отвечает Снейп, и в его голосе появляется привычная лекторская нотка. — Я работал над ним несколько лет. Не сомневаюсь, что ты способна справиться со всем и без него, но немного удачи никому не помешает. Они стоят так, глядя елку и звезды, которые начинают проступать сквозь тучи. Девушка чувствует, как время останавливается, мир замирает, и этот момент становится частью их истории. — С Рождеством, Северус. — С Рождеством, Гермиона.

***

Май, 3 года после войны — Как обстоят дела с твоим небольшим тайным бизнесом? — Гермиона падает на диван, сжимая в одной руке миску с чипсами, а в другой — банку безалкогольного пива. — Я видела, что на полках магазинов появились очень… кхм… узнаваемые зелья. Надо полагать, что все идет по плану. Она закидывает ноги на подлокотник — Снейп терпеть этого не может, но уже давно перестал делать замечания, потому что это бесполезно, — и кидает в рот сразу три чипсины, хрустя ими с такой громкостью, что, кажется, слышно на соседней улице. — Лучше, чем я ожидал, — Снейп даже не поднимает головы от стола, за которым раскладывает очередную порцию высушенных и измельченных растений. Его голос звучит ровно, почти скучающе, но Гермиона знает, что за этой скукой скрывается удовлетворение от хорошо проделанной работы. — Этот идиот Брайтон оказался удивительно полезным посредником. Мозгов у него не больше, чем у среднего тролля, но зато он не задает лишних вопросов и прекрасно справляется с тем, чтобы искать заказчиков и развозить им зелья. Если бы он еще перестал называть меня «шефом», было бы вообще идеально. — Может, он думает, что ты гангстер, — хихикает Гермиона, отпивая пиво и чувствуя, как пузырьки щекочут нос. — Пусть думает что угодно, — Северус отрезает очередной корешок и отбрасывает его в сторону с такой грацией, будто это не корень мандрагоры, а голова его врага. — Лишь бы платили. Как бы удивительно это ни звучало, идея с изготовлением и продажей зелий под другим именем принадлежала Макгонагалл. Она сказала, что терпеть не может эти «дешевые, низкопробные подделки, имитации настоящего зелья, созданные руками бездарных недоучек, которые не могли бы отличить корень асфоделуса от полыни, даже если бы их жизнь зависела от этого». Северус спорил и сопротивлялся для вида — ворчал, что не хочет иметь дело с людьми, что ему нужен покой, и он заслужил право ничего не делать. Но Гермиона знала, что в глубине души он был безмерно рад этому предложению. Безделье фактически сводило его с ума. Теперь дом Северуса больше похож на какую-то подпольную лабораторию. В утепленном сарае, который он построил прошлым летом, стоит несколько десятков котлов и бочек с неизвестным содержимым, которое зачастую пахнет так ядрено, что Гермиона предпочитает туда не заглядывать. Один раз она все же зашла — и неделю потом не могла избавиться от запаха серы и чеснока, который, казалось, въелся в ее волосы. Повсюду стоят полные и пустые колбы и флаконы, развешаны пучки травы, которая сушится на воздухе. Почти все шкафы забиты различными ингредиентами, которые нужны для приготовления зелий — от обычных, которые можно купить в любом магазине, до редких, которые он собирает сам в лесу по ночам, когда никто не видит. Снейп, одетый в свою привычную черную мантию, с волосами, убранными под повязку, напоминает ей не то азиатского су-шефа, который режет овощи с невероятной скоростью, не то мага со страниц древних сказок. — Надеюсь, никто ни о чем не догадается, — Гермиона закидывает в рот пару чипсин, хрустя ими так громко, что Снейп на секунду поднимает голову и бросает на нее убийственный взгляд, который она игнорирует с профессиональной легкостью. — Пусть все считают, что в магическом мире появился один талантливый зельевар, который желает остаться анонимным. Как Бэнкси, только с котлами. — Люди гораздо глупее, чем ты думаешь, — Северус продолжает измельчать какой-то ингредиент, расположив нож плашмя и дробя его с такой силой, что Гермиона почти слышит, как корни жалобно стонут. — Да и вообще, неудачников, в отличие от героев, забывают очень быстро. Моя скромная персона уже растворилась в безвестности. Как и было задумано. — Неудачников? С каких это пор ты причисляешь себя к неудачникам? Гермиона заинтересованно смотрит на Северуса, скептически поднимая бровь. Она бы никогда не подумала, что ее самоуверенный профессор с его вечным надменным выражением лица и взглядом, который заставлял первокурсников плакать, может называть себя так. — С тех самых пор, как я родился, очевидно. Как видишь, у меня не получилось даже умереть. Кто я после этого? — Тогда нас таких двое. Клуб неудачников — как тебе название? Будем собираться по пятницам, пить дешевое пиво, жаловаться на жизнь и пересматривать фильмы, в которых все герои глупее нас. — Просто восхитительно, — Снейп закатывает глаза, убирая упавшие на лицо волосы тыльной стороной ладони, оставляя на лбу темное пятно от какой-то травы. — Всегда мечтал сменить пожирателей смерти на какой-нибудь другой клуб. Может, еще фартуки сошьем с эмблемой? — Отличная идея! — Гермиона смеется, и этот смех эхом разносится по комнате. — Я буду президентом, а ты — вице-президентом по язвительным комментариям. Думаю, у тебя хорошо получится. — Я всегда хотел быть вице-президентом, — сухо отвечает Снейп, и в его голосе слышится такая издевка, что Гермиона снова улыбается. — Это дает мне право критиковать президента, не неся никакой ответственности. — Ты и так меня все время критикуешь. — Это моя природная способность. Как у тебя — портить мебель своими ногами. — Рада, что ты можешь об этом шутить. Тогда объявляю открытым первое официальное заседание клуба неудачников! — Она поднимает вверх банку, салютуя мужчине, и напиток плещется через край, капая на ее джинсы, но она не обращает внимания. — Ты скоро закончишь? Мы собирались посмотреть фильм. Тот самый, черно-белый, про детектива, который все время курит. — Имей терпение, Грейнджер. У некоторых из нас теперь есть работа. — Эй, у меня тоже вообще-то есть работа! — возмущенно фыркает девушка. — Просто сегодня выходной. И хочу провести его с тобой, так что пожалуйста, заканчивай побыстрее. — Пять минут. И если ты опять накрошишь чипсами на моем диване — я заставлю тебя его чистить. Руками, без всяких заклинаний! Гермиона закатывает глаза, откидываясь поудобнее. Эту угрозу она слышит уже не в первый раз, но Северус никогда не воплощает ее в реальность. Вскоре мужчина действительно заканчивает работу и присоединяется к ней. Снейп садится рядом, и Гермиона включает телевизор — старенький, который она притащила из Лондона и который он сначала терпеть не мог, а теперь не представляет без него вечера. На экране появляются черно-белые титры. Фильм старый — пятидесятых годов, с актерами, которых никто уже не помнит, с диалогами, которые звучат так театрально, что это кажется смешным. Главный герой — детектив в плаще и шляпе, который все время курит и говорит баритоном — расследует убийство, в котором, конечно же, замешана роковая женщина в красивом платье. Они смотрят фильм и спорят о поведении главного героя — Гермиона утверждает, что ему стоит бережнее относиться к героине, которая, кажется, вот-вот расплачется в каждой второй сцене, а Северус — что ей пора взять себя в руки и перестать ныть по любому поводу, иначе она точно станет следующей жертвой. Спор, как обычно, заканчивается ничем. Грейнджер лениво бросает взгляд на часы, понимая, что уже почти полночь, и если она не уйдет сейчас, то проспит завтрашнее совещание, которое и так ненавидит всем сердцем. Она поднимается, стряхивает с себя крошки — на пол, чем вызывает у профессора тяжелый вздох, — и направляется к двери, на ходу натягивая худи. Уже в коридоре, когда она завязывает шнурки на своих старых кедах, ее настигает голос Снейпа — негромкий, почти небрежный: — Гермиона? — Да? — она замирает в дверях, оборачиваясь, и видит его силуэт в проеме гостиной, подсвеченный огнем камина. — В следующий раз захвати с собой эти вкусные хрустящие треугольники. Которые ты приносила в прошлый раз. Сырные. — Доритос? — девушка не может сдержать удивленный вдох, и ее брови взлетают вверх. — С каких пор ты увлекаешься маггловской едой? Ты же их терпеть не мог. — С тех самых пор, как понял, что они идеально подходят для перекуса между варкой зелий, — усмехается Снейп, и в этой усмешке столько привычной язвительности, сколько может быть только у человека, который никогда не признается, что ему что-то нравится. — Все, проваливай отсюда.

***

Июль, 4 года после войны Гермиона идет по тропинке, ведущей к дому Снейпа, и чувствует, как солнце греет ее спину через тонкую ткань рубашки. Она любит это время — когда дорога кажется бесконечной, когда она может просто идти, ни о чем не думая, а мысли путаются и становятся вязкими, как мед. В руке она сжимает небольшой сверток — бумажный, перевязанный бечевкой, которую она завязала в три узла, чтобы ничего не выпало. Дом Снейпа выглядит так же, как и всегда: аккуратный, почти аскетичный, с черепичной крышей, на которой местами вырос мох, и деревянными ставнями, которые он закрывает только в самую плохую погоду. Гермиона толкает калитку — та скрипит, как будто жалуется на ее присутствие, — и проходит в сад, который за последние два года превратился из заброшенного пустыря в нечто, напоминающее оранжерею. Снейп стоит в теплице — она видит его силуэт сквозь мутное стекло, которое давно пора помыть, — и что-то делает с растениями, которые, судя по всему, требуют его безраздельного внимания. На нем старая, выцветшая рубашка и перчатки, измазанные землей так, что они стали почти черными. Волосы его собраны в низкий хвост, и несколько прядей выбились и падают на лицо, но он не обращает на них внимания. — Я принесла тебе шкуры бумсланга, как ты и просил, — Гермиона осторожно протягивает ему небольшой сверток. — Отлично, — Снейп даже не оборачивается, и его голос звучит приглушенно, как будто он говорит через подушку. — Можешь оставить на тумбочке в прихожей. А потом надевай фартук и присоединяйся, — он вытирает лоб перчаткой, оставляя на нем грязный след от земли, который полосой ложится от виска до брови, и это выглядит так нелепо, что Гермиона с трудом сдерживает улыбку. — Мне нужна помощь с растениями в теплице. Те золотоцветы, которые я посадил в прошлом месяце, требуют пересадки. И если я не сделаю это сегодня, они засохнут к завтрашнему утру. — Ты всегда можешь сделать это сам, — замечает Гермиона, направляясь к дому. — Могу, — соглашается Северус, и в его голосе слышится тяжелый вздох. — Но не хочу. А ты, насколько я помню, должна мне несколько часов отработки за ту партию зелий, которую я сварил для твоего отдела. — Разве ты не напоминаешь мне об этом каждый раз, когда я приезжаю? — кричит она через плечо, толкая дверь в дом. — Напоминаю, потому что ты забываешь, — отвечает он, и Гермиона слышит, как в его голосе проскальзывает легкая усмешка. Грейнджер послушно следует в дом, оставляя сверток на тумбочке в прихожей, и быстро находит фартук, который Северус заботливо бросил прямо на диван. Он висит на подлокотнике, как знамя, и Гермиона надевает его, завязывая тесемки на спине. Фартук огромный — явно мужской, — и она чувствует себя маленькой девочкой, которая надела мамино платье. — Сев, этот фартук мне велик, — жалуется она, выходя на крыльцо. — Терпи, — без тени улыбки отвечает Снейп. — Это не показ мод, Грейнджер. Ты здесь для того, чтобы работать. Тяжело вздыхая, она плетется к теплице — медленно, как будто идет на казнь, — потому что, вообще-то, Гермиона не очень любит работать в саду. Она не любит, когда земля забивается под ногти, а руки становятся липкими от сока растений. Но это — ее единственная возможность поговорить с ним о том, что ее волнует. Здесь, в теплице, ему некуда деваться. — Подай мне вон тот горшок, — тут же командует мужчина, как только она переступает порог. — Да нет, не этот, а другой — с оранжевым орнаментом. Тот, что слева от тебя. Да, его. А потом бери лопатку — будешь рыхлить грядки. — Как скажешь, — бормочет Гермиона, берясь за лопатку. Они работают молча несколько минут. Снейп пересаживает золотоцветы — осторожно, с хирургической точностью, расправляя корни пальцами, которые выглядят слишком тонкими и ухоженными для такой грубой работы. Грейнджер копается в земле, стараясь не повредить молодые побеги, и чувствует, как пот начинает заливать глаза. — Гарри и Джинни поженились на прошлой неделе, — говорит она наконец, и ее голос звучит слишком громко в тишине теплицы. — У них была красивая свадьба. В саду у «Норы», под большим шатром, с живыми цветами и фейерверками. Джинни плакала, когда Гарри говорил клятву, а он, представляешь, чуть не уронил кольцо, потому что у него тряслись руки. Это было… это было прекрасно. — Знаю, — Снейп даже не поднимает головы, продолжая орудовать садовым инструментом, и его голос звучит ровно, почти скучающе. — Я видел новости в газетах. Младшей Уизли удивительно к лицу розовый цвет. Хотя я всегда считал, что ей больше идет красный — цвет, в который заливается ее физиономия, когда она злится. — Гарри… — девушка делает паузу, собираясь с духом, — Гарри много говорил о тебе в своей речи. О том, что ты сделал для него. Для всех нас. О том, как ты рисковал. И защищал его, даже когда он тебя ненавидел. Снейп замирает на секунду — на одно короткое мгновение, которое кажется вечностью, — и Гермиона видит, как напряглись его плечи и побелели пальцы, сжимающие горшок. — Мне так жаль, что тебя там не было, — продолжает она. — Ты должен был это услышать. — Пожалуйста, не начинай этот разговор заново, — говорит он, морщась, как от зубной боли, и отворачивается, чтобы не видеть ее лица. — Я не хочу говорить об этом. — Но я не понимаю! — выпаливает Гермиона, отбрасывая лопатку в сторону, и та с глухим стуком падает на землю. — Почему ты не хочешь вернуться, Сев? Ты же знаешь, что многие были бы рады твоему возвращению, и… — Те, кто продаст меня газетам за пару галеонов? — перебивает он, и его голос становится холодным, как лед. — Или те, кто будет смотреть на меня с подозрением и плевать в спину до конца моих дней? Гермиона замолкает. — Ты бы мог жить нормальной жизнью, — говорит она тихо, не сдаваясь. — Преподавать, заниматься исследованиями, развивать бизнес — но уже открыто. Ты бы не прятался. Ты бы не пил оборотное зелье каждый раз, когда нужно выйти в мир. Тебе бы не пришлось воровать волоски того бедолаги из книжной лавки, который, кстати, уже начал лысеть. Я заметила. — Это его проблема, не моя, — сухо отвечает Снейп. — Я плачу ему за каждый волосок. Он не жалуется. — Но ты выбрал это, — Грейнджер делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними. — Одиночество. Забвение. Жизнь в тени. Почему ты не хочешь вернуться? Снейп медленно выпрямляется, отставляя горшок в сторону. Он смотрит на нее долгим, тяжелым взглядом — тем самым, который когда-то заставлял первокурсников обмочиться, а теперь заставляет Гермиону чувствовать себя маленькой и глупой. — Это единственный выбор, который я сделал по своей воле, — отвечает он, и в его голове звучит горечь. — Всю жизнь за меня решали другие — родители, Волан-де-Морт, Дамблдор, обстоятельства, война. Я был пешкой на чужой доске, и меня пустили в расход. А здесь… здесь я сам выбрал быть никем. Я сам выбрал эту жизнь. Я сам выбрал изгнание. И это, Грейнджер, моя свобода. — Я не понимаю, — шепчет она. — Я и не жду, что ты поймешь. — Но это неправильно, — возражает Гермиона, и в ее голосе слышится отчаяние. — Ты заслуживаешь большего. — Заслуживаю? — Снейп усмехается. — Никто ничего не заслуживает, Грейнджер. Есть только то, что мы выбираем. И я выбрал это. Мир, в котором меня не существует. Тишину. Покой. Одиночество. И знаешь что? Мне здесь хорошо. А если ты пришла для того, чтобы читать мне морали, можешь проваливать прямо сейчас. Гермиона пристыженно замолкает. — Прости, — неловко выдавливает она. — Я перегнула палку. Давай просто вернемся к работе. Они работают молча — час, два, три, — и солнце за окном медленно клонится к закату. Она чувствует, как усталость разливается по телу, спина начинает ныть, а руки — болеть. Но когда она смотрит на Снейпа, на его сосредоточенное лицо, на то, как он аккуратно пересаживает каждый цветок, как будто это не растение, а драгоценность, она понимает, что не хочет быть нигде, кроме этого места. — Сев, — говорит она, когда они заканчивают и выходят из теплицы. — Что? — он снимает перчатки и стряхивает землю с колен. — Спасибо, что позволил мне быть здесь. Снейп смотрит на нее, и в его глазах мелькает что-то, что она не может прочитать. — Ты здесь не потому, что я позволил, — говорит он. — Ты здесь потому, что не умеешь слушаться. Гермиона улыбается и идет к дому, чувствуя, как в груди разливается тепло. Она знает, что он прав. Она действительно никогда не умела слушаться. И, наверное, это к лучшему.

***

Настоящее время, 3 дня до Кровавой луны Едва переставляя ноги, девушка бредет по знакомой тропинке к дому. Она понятия не имеет, как ее тело выдержало аппарацию после всего, что с ней произошло. Как она не расщепилась, не осталась на полпути между Лондоном и этой шотландской глушью, где даже совы, кажется, боятся летать. Ее внутренности едва не вывернулись наизнанку от перенапряжения и боли. Воздух здесь всегда пахнет по-особенному — хвоей, мхом, чем-то еще, что она не может определить, но что всегда казалось ей таким родным, почти домашним. Сейчас этот запах смешивается с запахом ее собственной крови — той, что пропитала рукава рубашки и засохла темными корками на коже. А еще с запахом дыма, который, кажется, въелся в волосы, и с чем-то горьким, что поднимается из глубины души и не дает дышать полной грудью. Грейнджер машинально поднимает руку, поднося ее к лицу, и смотрит на рукав рубашки. На запястье, чуть выше сбитых костяшек, остался след от губной помады Беллатрикс — темно-вишневый, почти черный, который смешался с ее собственной кровью. Она отчаянно трет рукав, словно пытаясь избавиться от этой метки, стереть ее, смыть, уничтожить. Но у нее ничего не выходит. Пятно не исчезает. Оно становится только больше, только ярче, только отчетливее, как будто кровь и помада въелись в ткань, въелись в нее, въелись в память. — Черт, — шепчет она, и ее голос срывается, превращаясь в хрип. — Черт, черт, черт. Дом Снейпа вырастает перед ней внезапно — как будто из тумана, как будто из другого измерения. Она не помнит, как прошла последние сто метров. Не помнит, как открыла калитку, которая всегда скрипит, как будто жалуется на ее присутствие. Она помнит только одно — дверь. Деревянную, темную, с массивной ручкой, которую он когда-то выточил сам, потому что старая сломалась, а покупать новую было лень. Гермиона заносит руку над дверью и стучит. Не громко, почти беззвучно — у нее нет сил на громкий стук. Она надеется, что он будет там. Потому что если его там нет, Грейнджер просто ляжет на этот порог и будет ждать своей смерти. Дверь распахивается быстрее, чем она успевает до конца додумать эту мысль. — Гермиона? — голос Снейпа режет тишину, как нож. — Какого… — он замолкает, и она слышит, как его дыхание перехватывает. — Что случилось с твоими руками, черт возьми? Ты вся в крови. Что произошло? Она смотрит на пол — на старые, потертые доски, на порог, об который она когда-то споткнулась в первый свой приезд, — и на его ботинки. Черные, кожаные, с потрепанными шнурками, которые он никак не заменит. Она не может поднять взгляд выше. Не может посмотреть ему в глаза. — Я облажалась, Сев, — говорит Грейнджер, и ее голос звучит хрипло, сдавленно, будто горло сжимают невидимые тиски. — Я все испортила. Она не может продолжать. Слова застревают в горле, как осколки стекла. Силы окончательно оставляют ее, и Гермиона чувствует, как ноги подкашиваются. Мир начинает крениться, и темнота подступает к краям сознания. Она падает — не вперед или назад, а прямо вниз, как подкошенная. Грейнджер проваливается в густую, мягкую, обволакивающую тьму, в которой нет ни боли, ни страха, ни предательства.