Черные ласточки

2 дня до Кровавой луны Гермиона лежит с открытыми глазами, но не видит ничего — только темноту и размытые пятна, которые постепенно обретают форму. Потолок. Старый, деревянный, с трещиной в левом углу, которую она знает так хорошо. Потолок комнаты Снейпа. Что-то знакомое, за что можно зацепиться. Она не помнит, как оказалась здесь. Не помнит, как он перенес ее с порога. Не помнит, как перевязывал ее ожоги — белые бинты, аккуратные, тугие, наложенные с хирургической точностью, видны в свете лампы. Она смотрит на свои руки — неподвижные, лежащие поверх одеяла, как чужие. Смотрит на бинты, на которых проступают розоватые пятна. Единственное, что она чувствует — тупую, ноющую боль, которая пульсирует в такт сердцу. Гермионе все равно. Ей просто плевать на все. На боль, на ожоги, на то, что она могла умереть. Может быть, даже лучше, если бы она умерла. Тогда не пришлось бы ничего решать. Гермиона пытается подняться — медленно, неуклюже, опираясь на локти, которые дрожат. Ей нужно дотянуться до стакана с водой, который стоит на тумбочке. Она видит его, прозрачный, с остатками жидкости на дне, похожий на чертов оазис. Горло пересохло, язык прилипает к небу, и она чувствует, как где-то глубоко внутри пульсирует боль, словно кто-то то выкручивает ее на максимум, то опускает до минимума. — Не вставай, — голос Снейпа разрезает тишину. Он сидит в кресле в углу — она не заметила его сразу. Северус наблюдает за ней, следит за каждым ее движением, и готов вскочить в любую секунду. — Мне нужна вода, — говорит Гермиона, и ее голос звучит хрипло и сдавленно. — Я принесу. Лежи. Он поднимается плавно и бесшумно, словно призрак. Через несколько секунд он возвращается с полным стаканом воды. Грейнджер тянется к нему — и не может удержать равновесие, почти падает на подушку, но Снейп подхватывает ее, поддерживая за плечи. — Пей, — говорит он, поднося стакан к ее губам. Она пьет — жадно, торопливо, почти захлебывается, но не может остановиться. — Хватит, — Снейп отбирает стакан, и его голос становится жестче. — Если продолжишь, вырвет. Гермиона откидывается на подушку — тяжело, неловко, — и чувствует, как голова кружится, и мир плывет перед глазами. Она смотрит в потолок, на трещину, которая, кажется, становится больше, и думает о том, сколько же она провалялась без сознания. — Сколько сейчас времени? — Не важно, — отвечает Снейп, садясь в кресло и скрещивая руки на груди. — Ты могла умереть, Грейнджер. У тебя едва не развился токсический шок от ожогов. Если бы ты пришла сюда часом позже, или если бы меня не было на месте… ты бы не проснулась. — Прости, — девушка устало прикрывает глаза. — У меня нет подходящих оправданий. Я не хотела… я просто не думала. — Это заметно, — Снейп бросает ей на живот газету — тяжелую, еще пахнущую типографской краской. В этом жесте столько раздражения, сколько может быть только у человека, который боится потерять того, кто ему дорог. — Желтая пресса была просто в восторге от твоей выходки. Полюбуйся на эту писанину. Гермиона берет газету трясущимися руками и вчитывается в заголовок, напечатанный крупными, жирными буквами, которые, кажется, кричат на нее с первой полосы: «Пожар в доме знаменитой участницы Золотого трио: какие тайны скрывает героиня войны Гермиона Грейнджер?» Девушка рассматривает колдографию, на которой она выходит из дверей своего горящего дома и тут же исчезает. Ее лицо бледное, как у привидения, губы сжаты, и в глазах — пустота. Настоящая, глубокая, бездонная пустота человека, который потерял все. Через несколько секунд из того же дома выбегает растрепанный Поттер — его очки сидят криво, волосы всклокочены, а на лице застыл ужас, который она видела только один раз, когда он смотрел на тело Седрика. Он выкрикивает ее имя — она видит, как его губы шевелятся, — и в отчаянии смотрит на пожарные машины, которые уже подъехали, и бегущих людей, которые пытаются помочь. — Поттер выглядит потерянным, — замечает Снейп, и в его голосе слышится что-то, похожее на сочувствие. — Похоже, что он не ожидал такого поворота событий. Гермиона в отвращении отбрасывает газету в сторону. Та падает на пол с глухим шорохом, и желудок девушки сжимается в тугой, болезненный узел. Тошнота подкатывает к горлу, и она сгибается пополам, пытаясь сдержать рвотный рефлекс. — Держи, — Снейп успевает подставить тазик, прежде чем ее и без того пустой желудок извергает из себя воду вперемешку с желчью. Ее трясет крупной неконтролируемой дрожью, и она чувствует, как слезы текут по щекам, смешиваясь с желчью и водой. Гермиона не может остановиться. Не может успокоиться. Не может дышать. Снейп молчит — не говорит ей, что все будет хорошо, не гладит по спине, не утешает. Он просто ждет, пока приступ закончится, и протягивает ей полотенце — прохладное, влажное, пахнущее лавандой. — Вытрись, — говорит он, когда она перестает дрожать. — И выпей это. Она берет флакон с зельем — темным, мутным, с легким травянистым запахом, — и делает глоток. Зелье оказывается кислым и довольно приятным на вкус — как лимонад с мятой, который она пила в детстве. К ее удивлению, тошнота и спазмы в животе проходят через несколько минут. Грейнджер слегка приподнимается на кровати, чувствуя себя лучше — не хорошо, нет, просто лучше, чем могло быть. — Спа… сибо, — с трудом выдавливает Гермиона. Снейп не отвечает. Он поднимается, тяжело вздыхает — так, как вздыхают люди, которые устали, но не могут позволить себе отдых, — и удаляется на кухню. Судя по звукам бренчащей посуды и запахам — он снова что-то готовит. Гермиона почти уверена, что это очередное зелье. — Ты мог положить меня на диване, — говорит она, когда он возвращается с миской в руках. — Необязательно было отдавать мне свою кровать. — Обязательно, — Северус ставит миску на тумбочку и смотрит на нее сверху вниз, и в этом взгляде читается железное упрямство человека, который не привык, чтобы ему перечили. — Сейчас ты поешь, а потом расскажешь мне, что, драккл тебя раздери, происходило с тобой все это время. — Это что, суп? — Гермиона едва может сдержать удивленный вздох, принимая ложку из рук своего бывшего профессора. — Не знала, что ты умеешь. Ты никогда не готовил супы раньше. — Я умею варить не только зелья, Грейнджер, — Снейп опускается в кресло и скрестив руки на груди. — Мужчина должен уметь заботиться о себе и других. Теперь ешь. Суп оказывается горячим, густым, с кусочками курицы и овощей. Гермиона ест медленно, ложка за ложкой, чувствуя, как тепло разливается по телу, а желудок перестает болеть. Силы понемногу возвращаются. Она не знает, сколько времени прошло с того момента, как она упала на пороге. Может быть, несколько часов. Может быть, целая ночь. Когда последняя ложка исчезает во рту, она тяжело вздыхает, отставляя миску на тумбочку. Она чувствует себя так, словно ее несколько раз переехал поезд — все тело ломит, голова гудит, а мысли путаются, как клубки ниток, которые размотала кошка. Однако Северус не уходит. Он сидит в кресле, и его длинные пальцы начинают постукивать по подлокотнику — мерно, ритмично, как метроном. Гермиона знает, что терпение Снейпа небезгранично, и что он, в отличие от Гарри, не постесняется забраться в ее мысли, если она решит что-то утаить. Он сделает это, не спрашивая разрешения. Будет лучше, если Грейнджер сама начнет этот разговор. — Что тебе известно? — она переводит глаза на мужчину, который смотрит на нее из-под нахмуренных черных бровей, и чувствует, как внутри поднимается страх. — Только то, что ты потрудилась изложить в своем первом и единственном письме, — в голосе Снейпа прорезывается раздражение, которое он даже не пытается скрыть. — И тот факт, что ты едва не отправилась на тот свет, но об этом мы поговорим позже, когда я удостоверюсь, что ты не собираешься в очередной раз заблевать мою кровать. — Погоди, — Гермиона поднимается на постели, опираясь на подушку, и хватает его за запястье, чувствуя, как под пальцами бьется пульс. — Как ты узнал о том, что я… — она мнется, пытаясь подобрать более мягкую формулировку, но вскоре бросает это дело, перехватывая скептический взгляд мужчины. — Что я чуть не умерла. Снейп выдирает свою руку из ее хватки и снова принимает закрытую позу, откинувшись в кресле. Он молчит так долго, что девушке кажется, что ответа можно уже не ждать — что он просто встанет и уйдет, оставив ее наедине с ее вопросами. Но он не уходит. — Мне приснился сон, — нехотя начинает Северус, не глядя на нее, и его голос становится тише. — Отвратительный, ужасный сон. Что кто-то всаживает нож, смазанный ядом белладонны, прямо в мой бок. Это было настолько реалистично, что я проснулся с криком и долго не мог поверить, что это происходит не со мной. Я ощупывал себя, искал рану, но ее не было. А потом… — он делает паузу, подбирая слова, — потом меня накрыло почти осязаемое чувство тоски и безнадежности. Как будто дементор забрал мою душу, хотя, конечно же, никаких дементоров здесь нет и быть не может. Тогда я понял, что из нас двоих в дерьме оказался не я. — Значит, вот как работает связь, — Гермиона задумчиво теребит краешек рубашки, которая сползает с плеча, и чувствует, как ткань скользит по коже. — Это интересно, и… — Сейчас меня интересует другое, — резко обрывает ее Снейп, и его голос становится жестче. — А именно то, как и почему ты оказалась на пороге моего дома с чудовищными ожогами, сбежав от своего четырехглазого приятеля и повторяя какой-то бред о том, что ты все испортила. Могу я предположить, что сотрудничество со старшей Блэк пошло не по твоему гениальному плану, и ты снова оказалась в заднице, из которой не можешь выбраться самостоятельно? Грейнджер вздыхает, закатывая глаза, и чувствует, как в груди поднимается что-то тяжелое — не гнев, не обида, а что-то другое, более глубокое. Она знает, что Северус не собирается жалеть ее и щадить ее чувства. Но именно его язвительные комментарии — единственное, что поможет ей удержаться на плаву и не скатиться в пучину самобичевания. Гермиона снова делает глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду, и начинает свой рассказ. Снейп молчит и слушает, почти не перебивая. Он сидит неподвижно, как статуя, и только его пальцы, сжимающие подлокотники, выдают напряжение. Грейнджер пересказывает ему события нескольких месяцев своей жизни — сбивчиво, не всегда последовательно, иногда возвращаясь назад, чтобы добавить детали. Она рассказывает о пропавших артефактах чистокровных волшебников, о переезде к Беллатрикс, об интригах пожирателей смерти, которые плели свои сети, пока никто не видел. О том, как она искала Арканум, как верила, что он вернет ей родителей. Гермиона вскользь пробегается по истории Грейвса, рассказывая об их противостоянии с Лестрейндж, и о том, что происходило за стенами Азкабана — о пытках, о боли, о том, как она вытаскивала Беллатрикс из припадков. Она видит, что глаза Снейпа темнеют от ярости при упоминании имени волшебника, но он не произносит ни слова. Свое ранение и последующее восстановление она описывает сумбурно и скомкано, стараясь не задерживаться на этой теме. Но Снейп тормозит ее, заставляет замедлиться и ответить на несколько вопросов. Четко, словно цитируя учебник, она излагает ему план пожирателей смерти — собрать и уничтожить артефакты в ночь Кровавой луны, чтобы вернуть к жизни Темного лорда. Северус снова не показывает никаких эмоций, но она замечает, как белеют костяшки его пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла, и напрягаются желваки на скулах. С каждым своим новым словом Грейнджер чувствует себя так, словно она заживо сдирает с себя кожу. Слой за слоем, слово за словом, воспоминание за воспоминанием. Она рассказывает о том, что случилось в особняке Грейвса, и том, что в эту самую ночь она впервые переспала с Беллатрикс. Снейп снова хмурится, но прикусывает язык, воздерживаясь от вопросов и комментариев, за что Гермиона ему очень благодарна. Ее рассказ следует дальше, мимо ссор с Гарри, которые становятся все чаще, мимо коридоров больницы Святого Мунго, где она провела бессонные ночи, мимо череды поездок в Ирландию, и пещеры, где они с Беллатрикс сражались с пожирателями. Когда Гермиона доходит до рассказа про возвращение памяти родителям, мужество ей отказывает. Голос срывается, горло сжимает болезненный спазм, и она замолкает, не в силах продолжать. — Подожди, — говорит Снейп, и в его голосе впервые за весь разговор слышится что-то, похожее на мягкость. Он поднимается, оставляя ее в одиночестве, и уходит на кухню. Вскоре профессор возвращается с чашкой, от которой поднимается горячий пар, и протягивает ее девушке. — Выпей. С благодарностью принимая напиток, Гермиона делает несколько больших глотков, ощущая, как по ее телу сразу же прокатывается волна расслабления. Тепло разливается откуда-то из груди, растекается по плечам, по рукам, по животу, заставляя мышцы, которые были сжаты в тугой узел последние несколько часов, наконец-то отпустить. Ее руки перестают трястись, и вскоре она возвращается к своему рассказу — уже спокойнее, хотя внутри все еще кипит. — Все это время Белл… Лестрейндж была заодно с пожирателями смерти, — говорит она, и в ее голосе прорывается горечь, которую она не может скрыть. Гермиона сжимает чашку так сильно, что пальцы белеют, и смотрит куда-то в сторону. — Она использовала меня, как чертову свинью для поиска трюфелей. А потом, когда я стала не нужна, она разом избавилась от Непреложного обета и глупой грязнокровки, которая поверила, что ее можно любить. Она замолкает, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам, и делает глоток чая, чтобы не расплакаться. Чай обжигает губы, но она не чувствует боли. — Все это время Гарри был прав, — продолжает она, и ее голос снова снижается до шепота. — Я потеряла своего лучшего друга и предала его доверие. Я врала ему в лицо, а он все равно пытался меня спасти. И из-за меня весь мир снова оказался на краю гибели. Мне стоило сдохнуть в особняке Грейвса, Сев. Тогда ничего этого не было бы. — Не пори чушь, Грейнджер, — жестко говорит Снейп, и в его голосе слышится раздражение. — Пожиратели смерти далеко не идиоты, и они бы добыли все артефакты с тобой или без тебя. Ты не настолько важна, чтобы весь их план зависел от одной девчонки, какой бы умной ты себя ни считала. — Но ведь… — Они использовали тебя, потому что ты была удобным инструментом, — перебивает он, и его голос становится резким. — Ты искала артефакты, потому что у тебя была мотивация. Если бы не ты, они нашли бы другой способ. И не смей думать, что ты одна виновата в том, что происходит. Гермиона сглатывает, чувствуя, как слова застревают в горле. — Знаешь, в чем твоя проблема, Грейнджер? — Снейп подается вперед, и его черные глаза сверкают в полумраке. — Ты просто обожаешь играть в спасательницу. Пока спасаешь других, можно с легкостью делать вид, что не замечаешь, как твоя собственная жизнь катится к чертям. Пока ты спасала меня, родителей, Поттера, Лестрейндж и кучу других ни о чем не подозревающих придурков, это все медленно разрушало тебя изнутри. Ты не просила помощи и пыталась справиться со всем в одиночку. Я надеялся, что если пример моей жизни чему-то и мог тебя научить, так это тому, что вынести такое в одиночку просто невозможно. И рано или поздно ты сломаешься. Но увы, ты такая же упрямая, как и я. И это нас обоих погубит. Гермиона пытается огрызнуться, но замолкает, потому что знает: он прав. Северус, как всегда, бил четко и метко, не пытаясь скрыть правду или подсластить горькую пилюлю. Прямолинейность — то его качество, которое она любила и ненавидела одновременно. Любила, потому что с ним не нужно было притворяться. Ненавидела, потому что он видел ее насквозь, и от этого некуда было спрятаться. — Я не буду говорить тебе, что мы сможем все исправить, потому что ситуация действительно полное дерьмо. — Мужчина цокает языком, делая паузу, и его взгляд слегка смягчается. — Но в этом не только твоя вина. Беллатрикс искусный манипулятор, и она умеет использовать людей, чтобы достигать своих целей. Из такой ловушки почти невозможно выбраться, особенно когда речь идет о… чувствах. Он снова замолкает, и в этом молчании столько всего, что Гермиона чувствует, как к горлу подступает новый ком. — Блэков невозможно прочитать, и невозможно предугадать, что они выкинут, — продолжает Снейп. — Это семейное. Они как змеи — тихие, опасные, смертельные. И Беллатрикс — самая опасная из них. Не потому что она сильнее, а потому что у нее нет тормозов. Нет границ. Она готова на все, чтобы добиться своего. Мне жаль, что ты оказалась на ее пути. Действительно жаль. Гермиона едва заметно дергается — за время своего рассказа она ни разу не упомянула о чувствах и ни разу не призналась в том, что позволила себе поверить, что Беллатрикс может быть другой. Но Северус, конечно, понял. Он всегда понимал больше, чем она говорила, и это одновременно бесило и успокаивало. Снейп отворачивается к окну и смотрит на темное небо. Девушка рассматривает его профиль — острый нос, впалые щеки, длинные волосы, падающие на плечи. — Тебе нужно поспать, — говорит он наконец. — А когда проснешься, мы вместе решим, что делать. Я не оставлю тебя одну. Не в этот раз. — Спасибо, — шепчет Гермиона, прикрывая глаза. Снейп добавляет что-то в ее чай — несколько капель из маленького флакона, которые растворяются в горячей жидкости, не меняя цвета. Она не спрашивает, что это. Она знает, что он не причинит ей вреда. — Выпей, — говорит он, протягивая чашку. — Это поможет тебе уснуть без сновидений. Гермиона пьет, и тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, успокаивая сердце. — У Гарри родился сын, — говорит она, когда глаза уже начинают закрываться. — Вот как, — в голосе Снейпа не слышно никаких эмоций, но Грейнджер готова поклясться, что сейчас он скрывает свои чувства так тщательно, как только может. — Его назвали Джеймс Северус. — Отвратительное имя. — Я знала, что ты так скажешь, — Гермиона выдавливает улыбку, переводя взгляд на его лицо, которое начинает расплываться в полутьме комнаты. Снейп замирает. Он молчит так долго, что она почти засыпает. — Поттер всегда был сентиментальным глупцом, — говорит он наконец. — Спи, Грейнджер. Она засыпает, и последнее, что она чувствует, — это как Снейп поправляет одеяло, укрывая ее плечи. Его рука, холодная и сухая, касается ее лба, проверяя температуру. Северус что-то шепчет — тихо, неслышно, может быть, заклинание, а может быть, просто слова, которые она не может разобрать.

***

1 день до Кровавой луны — Значит, тебе так и не удалось узнать, где находятся Врата? — Снейп ненадолго отвлекается от кипящего на плите котелка, чтобы закинуть туда пригоршню сушеных скарабеев, которые с тихим шипением погружаются в темно-зеленую жидкость. Зелье пузырится, выпуская на поверхность крупные, лопающиеся с хлюпаньем пузыри, и кухня наполняется запахом мокрой земли и гнилой травы. Гермиона морщится, откидываясь в кресле, и крепче вцепляется в свою чашку с мятным чаем, который уже почти остыл, но она все равно продолжает его пить, потому что ей нужно чем-то занять руки. Благодаря отдыху и целительным зельям Снейпа она чувствует себя намного лучше — голова перестала кружиться, ожоги почти не беспокоят, превратившись в тупую, ноющую боль, которую можно игнорировать. Чего, к сожалению, нельзя сказать о ее разбитом сердце, которое ноет сильнее любой физической раны. — Нет, — Грейнджер качает головой, пытаясь вспомнить, что именно было написано в той книге. — Там было что-то про место, где смерть соприкасается с жизнью, или какая-то другая сентиментальная чушь, которая… Снейп отбрасывает в сторону ложку, которой он помешивал зелье, и та со звоном улетает на пол, отскакивая от кафельной плитки и закатываясь под стол. Гермиона вздрагивает от неожиданности, и чай расплескивается из чашки. Северус в два шага пересекает кухню и оказывается напротив девушки, нависая над ней, как грозовая туча. — Место, где смерть соприкасается с жизнью? — его черные глаза внимательно скользят по ее лицу, сужаются, становясь похожими на две щелочки, и Гермиона испытывает странный приступ тревоги, от которого по спине бегут мурашки. — Ты уверена, что там были именно эти слова? — Д-да… — выдавливает Грейнджер, все еще не понимая причину его беспокойства, и чувствует, как сердце начинает биться быстрее. — Я думала, что это какая-то аллегория, которую не стоит воспринимать буквально. Просто красивая фраза, придуманная магами древности, чтобы замаскировать банальную точку на карте. Что-то вроде «там, где ветер встречается с водой» или «где заканчивается земля». Я не придала этому значения. — У меня плохие новости, Грейнджер, — Северус падает на соседнее кресло, тяжело вздыхая, и проводит рукой по лицу. — Это вполне буквальное указание на конкретное место. И более того — ты уже там была. — Что? — глаза Гермионы расширяются от удивления, и она чувствует, как внутри все сжимается. — О чем ты? — Арка смерти в министерстве магии, — устало отвечает мужчина, растирая переносицу длинными пальцами. — Отдел тайн. Место, где жизнь соприкасается со смертью. Проход между мирами. Сейчас он работает, как портал в одну сторону — туда можно войти, но нельзя выйти. Но уничтожение артефактов в ночь Кровавой луны откроет коридор между мирами. В обе стороны. Гермиона в ужасе прижимает ладони к горящим щекам, чувствуя, как кожу жжет под пальцами. Место, где жизнь соприкасается со смертью. Как, черт возьми, она могла быть настолько глупой, чтобы не понять очевидную вещь? Конечно же, она прекрасно помнит арку в комнате смерти — ту самую, за которой слышался шепот, ту самую, у которой она стояла больше десяти лет назад. Сириус едва не погиб в той комнате, и только удача и вовремя подоспевший Гарри спасли его тогда. От этого воспоминания по ее позвоночнику прокатывается ледяная волна, заставляя волосы на шее встать дыбом, а сердце — пропустить удар. Пожиратели собираются снова проникнуть в министерство, и это значит только одно: Гарри, Дора и все остальные сотрудники — в огромной опасности. Она должна их предупредить. Сейчас же. Сердце начинает отстукивать ритм, словно барабан, отдаваясь в висках, и Гермиона подскакивает с кресла, едва не роняя чашку, которая опрокидывается и заливает остатками чая столик. — Я должна… я должна рассказать Гарри. Нужно предупредить всех, нужно усилить охрану, нужно… — Сядь на место, — глаза Северуса опасно сужаются, и в его голосе появляется металл. — Ты больше ничего не делаешь в одиночку. Никаких глупых самопожертвований, импровизаций, необдуманных решений и прочей ерунды, которая чуть не стоила тебе жизни. Поняла? — Хорошо, — девушка опускается в кресло, поджимая под себя ноги, и чувствует, как дрожат колени. — Начнем с основ. Арку смерти можно уничтожить? — Только если ты обладаешь магической мощью Мерлина и Морганы, вместе взятых, — усмехается Снейп. — Для живущих ныне волшебников это неосуществимо. Даже если собрать всех магов Европы, их сил не хватит, чтобы уничтожить то, что создано самой смертью. Он замолкает, сцепляет длинные пальцы в замок, наклоняя голову, и смотрит куда-то в сторону, на огонь, который медленно угасает в камине. — Но арку, как и любой другой проход, можно запечатать. Осталось только выяснить, как именно это сделать. В теории это возможно. На практике… — он пожимает плечами, — мы еще посмотрим. — Запечатать? — переспрашивает Гермиона, и в ее голове начинает складываться картинка. — Ты имеешь в виду, закрыть проход, чтобы Волан-де-Морт не смог вернуться в наш мир, даже если у пожирателей получится открыть портал? Чтобы он навсегда остался там, куда отправился после смерти? — Именно, — кивает Снейп, и в его глазах мелькает одобрение. — Арка смерти — не единственный артефакт такого рода. Существуют и другие проходы между мирами. Некоторые из них естественные, некоторые — созданные магами древности. Большинство из них удалось найти и закрыть еще в Средние века, но арка в министерстве осталась — слишком много магии, слишком много риска. — Как мы узнаем, как запечатать портал? — Гермиона ерзает на кресле, продолжая крутить в руках пустую чашку. — Отправимся в библиотеку, Грейнджер, — голос Северуса звучит настолько снисходительно, что девушке хочется запустить в него чем-нибудь тяжелым. — Все ответы — в библиотеке. Прямо как ты любишь. — У нас нет времени на то, чтобы тайно пробираться в библиотеку министерства, — возражает Гермиона, чувствуя, как начинает закипать раздражение. — И у меня больше нет допуска — после всего, что случилось, меня могли уже уволить, или… — Мне не нужна министерская библиотека, — мужчина легко поднимается с кресла, делая пару шагов в сторону книжного шкафа, который стоит у стены, и легонько постукивает по нему палочкой — раз, другой, третий. Гермиона не может сдержать удивленный вздох, когда полка с книгами начинает увеличиваться, расширяться, трансформируясь в знакомый коридор с каменными стенами и факелами, которые горят ровным, немигающим пламенем. Черт возьми, Снейп что, создал связь между своим книжным шкафом и библиотекой Хогвартса? Как это вообще возможно с точки зрения магии? — Но это… это же нелегально! — Она едва не задыхается от возмущения, и ее голос срывается на фальцет. — Такие порталы требуют специальной регистрации в министерстве! Получается, что кто угодно может попасть в школу прямо из твоего дома! Или, наоборот, кто-нибудь может проникнуть к тебе! Это нарушение всех правил безопасности! — Расслабься, умница, — улыбается Снейп, и в этой улыбке столько знакомой язвительности, что Гермиона снова чувствует себя на уроке зельеварения. — Это изобретение Минервы, и никто, кроме нас двоих, не знает, как им пользоваться. Видишь ли, она не настолько молода, чтобы идти несколько километров пешком и забираться в гору каждый раз, когда ей захочется выпить со мной чаю. А мне… мне иногда нужно с кем-то поговорить, кроме тебя. Гермиона смотрит на него, на этот портал, ведущий в Хогвартс, и чувствует, как мир переворачивается. Ей даже не приходило в голову, как два ее бывших профессора поддерживают общение. Оказывается, все это время Северус мог беспрепятственно разгуливать по школе, когда только ему заблагорассудится, и встречаться с Макгонагалл. И никто об этом не знал. — Могу я пойти с тобой? — спрашивает она, и в ее голосе слышится надежда, смешанная с мольбой. — Нет, — отрезает Снейп, и в этом «нет» столько твердости, что спорить бесполезно. — У тебя есть отвратительная привычка хватать книги, которые связывают тебя заклинаниями со всякими престарелыми пожирателями смерти. Мне не хочется, чтобы тебя затянуло еще в какую-нибудь авантюру. Лучше присмотри за моим зельем — его нужно помешивать каждые десять минут, ровно по часовой стрелке. С этими словами мужчина исчезает в коридоре, ведущем в библиотеку Хогвартса, оставляя Гермиону осмысливать произошедшее. Она смотрит на пустую стену, где только что был портал, и чувствует, как внутри поднимается что-то, похожее на уважение. Северус всегда умел удивлять. За время его отсутствия девушка успевает выпить две кружки чаю и минимум пять раз перемешать зелье, которое продолжает пузыриться на плите, наполняя кухню странными запахами. Она задумчиво бродит по комнатам, рассматривая детали, на которые раньше не обращала внимания. Дом Северуса, казалось, совершенно не изменился с того момента, когда она последний раз была здесь — те же темные шторы, та же старая мебель, те же книги на полках. Гермиона присаживается на колени перед телевизором, проводя пальцем по ряду видеокассет, которые ровной стопочкой лежат рядом с экраном. На каждой — название фильма, написанное аккуратным, каллиграфическим почерком. «Касабланка», «Гражданин Кейн», «Убить пересмешника»… Интересно, Сев уже успел посмотреть все эти фильмы, или ему просто нравится их коллекционировать? Может быть, они напоминают ему о чем-то? — Кажется, я просил тебя следить за зельем, а не копаться в моих вещах, — хозяин дома, как и всегда, появляется незаметно, и Гермиона подпрыгивает на месте, ударяясь головой о край полки. — Я и следила, — девушка поднимается на ноги, потирая ушибленное место, и чувствует, как щеки заливаются румянцем. — Просто немного отвлеклась. Она разворачивается к мужчине и видит, что он держит в руках увесистый старый том, которому определенно больше нескольких столетий — кожаный переплет, металлические уголки, пожелтевшие страницы, которые, кажется, рассыплются от одного прикосновения. Снейп взмахом палочки отключает кипящее зелье, и оно мгновенно перестает пузыриться, застывая темно-зеленой гладью. После этого он опускается на диван, жестом предлагая Гермионе присоединиться. Она садится рядом, чувствуя, как пружины скрипят под ее весом. — Здесь все, что нам нужно, — он раскрывает книгу на середине, указывая на нижний абзац, и передает Грейнджер. — Закрыть порталы между мирами можно, используя волшебные печати, — задумчиво читает Гермиона, водя пальцем по строчкам, и чувствует, как сердце начинает биться быстрее. — Количество и тип печатей определяются особенностями портала, заклинания для их наложения представлены ниже… — в горле неожиданно пересыхает. — Сев, сколько печатей нам потребуется? — Не менее трех. — Тут написано, что один волшебник не может удерживать более одной печати одновременно, — Гермиона поднимает глаза на Северуса, не решаясь продолжить, и чувствует, как внутри поднимается страх. — И это значит… — Это значит, что мне все же придется воскреснуть из мертвых, — жестко отрезает Снейп, и в его голосе слышится сталь. — А что еще хуже — принять помощь Поттера. Девушка едва ли может поверить в то, что она только что услышала. После восьми лет жизни в тени, после восьми лет добровольного изгнания, после восьми лет, когда он скрывался от мира, Снейп собирается вернуться? Она смотрит на него, на его лицо, на котором не читается никаких эмоций, и чувствует, как внутри поднимается страх. Что с ним будет, когда он вернется? Как на это отреагирует мир? Как на это отреагируют те, кто ненавидит его? Те, кто считает предателем? Те, кто не простил его двойной игры? — Ты мог бы использовать оборотное зелье, — неуверенно начинает она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Взять чужой облик, притвориться… — Это исключено, — перебивает он, и его голос становится тверже. — Поттер не станет сотрудничать с незнакомцем. Ему нужно доверять тому, с кем он работает. А доверяет он только тем, кого знает. И к тому же, — на его губах расцветает хищная усмешка, от которой по спине Гермионы бегут мурашки, — появление восставшего из мертвых предателя может пошатнуть моральный дух пожирателей смерти. Уверен, многие из них дорого бы заплатили, чтобы отправить меня в могилу самостоятельно. Щеки Гермионы пылают, и она сжимает руки в замок, чтобы унять дрожь, которая сотрясает ее тело. До нее только сейчас доходит, какой опасности она подвергает Северуса, который собирается раскрыть миру свой секрет. Что с ним сделают? Как на него посмотрят? Будут ли они отличать правду ото лжи? Она вспоминает заголовки газет, которые видела сегодня утром, и понимает, что магический мир еще не готов принять его. Он никогда не будет готов. Его будут ненавидеть, презирать, бояться. И он знает это. И все равно соглашается. — Ты уверен? — она с трудом проглатывает ком в горле, чувствуя, как в глазах предательски начинает щипать. — Ты понимаешь, что будет, если ты вернешься? — Грейнджер, это больше не моральная дилемма, а вопрос жизни и смерти, — Снейп смотрит на нее, и в его глазах нет страха — только решимость. — Если у пожирателей получится вернуть Темного лорда, мы все проживем не больше года, в какой бы глуши ни пытались спрятать свои задницы. Азкабан покажется раем по сравнению с тем, что он сделает с нами. Уж я-то знаю. Девушка кивает. Она знает, что Северус прав. Знает, что у них нет выбора. Знает, что придется рисковать. Но внутри все равно разливая тупая, жгучая боль. — Тогда мне нужно написать Гарри и попросить о встрече, — говорит она, собирая волю в кулак. — Арка находится в министерстве, и мы должны действовать сообща, чтобы защитить людей. — Она делает паузу, подбирая слова. — Сев, ты должен будешь сам раскрыть свой секрет. Я не могу нарушить непреложный обет. — Я знаю, Грейнджер, — нетерпеливо отмахивается мужчина, и в этом жесте столько раздражения, сколько может быть только у человека, который уже все для себя решил. — Пиши письмо. Назначь встречу на сегодняшний вечер. Недалеко от старого книжного магазина, что на Горизонт-аллее. Попроси Поттера, чтобы он взял с собой девчонку Тонкс, и никого больше. — Где лежат перья и бумага? — Левый нижний ящик комода, — отвечает Снейп. — Но прежде чем мы начнем… Ответь на один вопрос. Как сильно ты влюблена в нее? Гермиона собирается встать, но этот вопрос намертво прибивает ее к дивану. Северус смотрит прямо ей в глаза, и Грейнджер становится не по себе от этого проницательного взгляда. — Это… Это не имеет значения, — слишком быстро отвечает девушка, отворачиваясь. — Грейнджер, ты таскаешься сюда и действуешь мне на нервы уже восемь лет, — голос Снейпа становится тише. — И еще шесть — во время обучения в Хогвартсе. Ты серьезно думаешь, что я не различу твою ложь? — он приподнимает бровь, и в этом жесте столько скептицизма, что ей хочется провалиться сквозь землю. — Насколько все плохо? — Это не имеет никакого… — Насколько. Все. Плохо? — повторяет он, и в его голосе появляется сталь. — Северус, я… — Просто отвечай на вопрос, — мужчина откидывается на спинку дивана и скрещивает руки на груди. Гермиона чувствует, как краска заливает щеки, а ладони становятся влажными. Вместо ответа она с убитым видом взмахивает волшебной палочкой и произносит заклинание, призывая своего патронуса. Из кончика палочки вырывается серебристый свет, который собирается в форму, и через несколько секунд под потолком его гостиной летает маленькая юркая ласточка — быстрая, легкая, неуловимая. Она делает несколько кругов, оставляя за собой серебристый след, и замирает на мгновение, прежде чем раствориться в воздухе. Снейп с ужасом наблюдает за этой картиной, и его лицо становится серым, как пепел. — Нет, — произносит он, все еще находясь в отрицании, и в этом «нет» слышится столько боли, сколько может быть только у человека, который понимает, что произошло. — Да, — глухо отвечает Гермиона, пряча лицо в ладонях, и чувствует, как слезы текут сквозь пальцы. — Грейнджер, — Снейп замолкает, и его голос становится тише. — Ты знаешь, что это значит. — Знаю, — шепчет она. — Мой патронус изменился. Я изменилась. И теперь я не знаю, как быть. Они сидят в тишине — долгой, тяжелой, полной невысказанных слов. Гермиона не смотрит на него, а он не смотрит на нее. И в этой тишине столько всего, что они не могут сказать друг другу. — К черту все. Пиши письмо, — наконец нарушает молчание Снейп. Гермиона кивает и берет перо.

***

Сумерки опускаются на деревню густой, почти вязкой тьмой, которая, кажется, проникает под кожу, заставляя вздрагивать от каждого шороха, от каждой тени, которая дрожит в свете тусклых фонарей. Грейнджер нарезает круг за кругом в сквере у старого книжного магазина, и ее шаги оставляют на мокрой осенней листве темные следы. Она ждет появления Гарри и Нимфадоры, и внутри нее, там, где раньше была надежда, теперь только страх, смешанный с отчаянием и какой-то тупой, почти физической болью. Эта боль не отпускает, пульсируя в такт сердцу и напоминая о том, что она сделала. Она останавливается у фонарного столба, прислоняется к холодному металлу и закрывает глаза на секунду. В голове — пустота и звон. Откровенно говоря, Гермиона не очень-то верит в то, что Поттер не прибудет с целым отрядом авроров, чтобы силой увести ее отсюда и запереть в Азкабане или в больнице Святого Мунго. После всего того, что между ними произошло, после того, как Гермиона сбежала, оставив его одного у ее горящего дома, она бы не удивилась ни одному из этих вариантов. Может быть, даже было бы лучше, если бы он пришел с подкреплением — тогда она хотя бы знала, чего ожидать. Воздух разрезают две вспышки аппарации — одна за другой, такие быстрые и резкие, что Грейнджер вздрагивает и машинально хватается за палочку. Гарри и Тонкс появляются почти одновременно. Поттер впереди, мрачный, напряженный, с палочкой в руке, которую он, кажется, не собирается опускать, и с лицом, на котором застыло выражение такой холодной и ледяной решимости, что у Гермионы перехватывает дыхание. Нимфадора выглядит не лучше — ее волосы почти серые, и под глазами залегли глубокие темные тени, которые говорят о бессонных ночах. Дора сразу же бросается к Гермионе, не обращая внимания на то, что та стоит, как статуя. Девушка не знает как реагировать на это проявление чувств, которых она, кажется, уже не заслуживает. Дора с ужасом рассматривает перебинтованные руки девушки, и на ее глазах выступают слезы, которые та даже не пытается скрыть. — Боже мой, Герм… — шепчет Дора, и голос ее срывается, становясь почти неслышным. — Мне так жаль… Мне так жаль, что я не была рядом. И что ты прошла через все это одна. Она всхлипывает, заключая девушку в объятия, и Гермиона ощущает, как чужие руки сжимают ее плечи, не давая упасть и раствориться в этой темноте, которая сгущается вокруг них. Она обнимает Нимф в ответ, прижимаясь щекой к ее плечу, чувствуя, как пахнут ее волосы — дымом, травами и чем-то еще, неуловимым, что напоминает ей о тех временах, когда все было проще. — Я в порядке, — шепчет она, и эта ложь, такая очевидная и нелепая, слетает с губ сама собой. Гермиона не может признаться, что ее мир рухнул, и она не знает, как жить дальше. — Со мной все будет будет хорошо. Я обещаю. — Ты врешь, — всхлипывает Дора, отстраняясь, и ее красные опухшие глаза смотрят на Гермиону с такой болью, что у той сжимается сердце. — Я вижу, что ты врешь. Твои руки… ты вся… ты выглядишь так, будто прошла через ад. — Прошла, — честно признается Гермиона. — Но я выжила. И это главное. Гарри не движется с места. Он стоит в нескольких шагах от них, скрестив руки на груди, и смотрит на нее так, как смотрел в последнюю их встречу — холодно, отстраненно, с болью, которую она не может измерить, и с разочарованием, которое не может стереть. Его очки блестят в свете фонаря, и она не видит его глаз, но знает, что они такие же зеленые, как в детстве. На нем черная мантия, под которой виднеется форменная рубашка аврора, и в его позе столько напряжения, что, кажется, он вот-вот сорвется. — Гарри, — говорит Гермиона, отстраняясь от Тонкс, и ее голос звучит тихо, почти умоляюще. — Я… я знаю, что ты злишься. Ты имеешь на это право. Но выслушай меня, пожалуйста. — Злюсь? — переспрашивает Поттер, и в его голосе слышится такая горечь, что у нее снова появляется ком в горле. — Я не злюсь, Гермиона. Я в ярости. — Он переводит взгляд на Нимфадору. — Дора, будет лучше, если ты наш оставишь. — Я никуда не пойду, — упрямо заявляет Тонкс, скрещивая руки на груди, и ее волосы вспыхивают ярко-розовым — первый признак того, что она не собирается уступать и будет защищать Гермиону, даже если для этого придется спорить с Гарри. — Я здесь, чтобы поддержать ее. И я останусь. — Как хочешь, — пожимает плечами Гарри, и его голос становится еще холоднее. Он делает шаг вперед, и Гермиона видит, как напряжены его плечи. Гарри пытается сдержаться и не сделать то, о чем потом пожалеет. Но она знает его слишком хорошо, и она видит, что это ненадолго. — Что, черт возьми, с тобой произошло? — вырывается у него, и в этом вопросе столько ярости и боли, что Гермиона невольно съеживается. — Ты сожгла свой дом почти дотла! Ты исчезла, не выходила на связь, и мы не знали, жива ты или нет! А потом ты появляешься здесь, в этой дыре, и просишь о встрече, как будто ничего не случилось! Как будто ты не подожгла свой дом, как будто ты не убежала, как будто ты не… Что, драккл тебя раздери, происходит, Гермиона? Где ты была все это время? — Я не могу сейчас все объяснить, — говорит она, и ее голос срывается, становится почти неслышным. — Но я обещаю, что расскажу. Просто… не сейчас. Не здесь. — Не здесь? — переспрашивает он, и в его голосе слышится такая насмешка, что она вздрагивает. — А где? В следующем горящем доме? Или, может быть, в могиле, которую ты себе выкопаешь? — Гарри, прекрати, — вмешивается Тонкс, и в ее голосе слышится предупреждение. — Ты только все усугубляешь. — Я усугубляю? — рявкает он, поворачиваясь к ней, и в его глазах, зеленых, горящих, плещется такое отчаяние, что она делает шаг назад, поднимая руки в примирительном жесте. — Это я усугубляю? Она чуть не погибла во второй раз, Дора! Она сожгла свой дом! Она сбежала от меня, от нас, от всех, кто пытался ей помочь! И ты говоришь, что это я усугубляю? — Я не могла… — Гермиона отчаянно пытается подобрать слова. — Ты не могла? — он делает шаг вперед, и его голос становится громче, жестче. — Ты не могла? А что ты могла, Гермиона? Врать мне? Скрывать правду? Рисковать своей жизнью ради женщины, которая предала тебя при первой же возможности? Нимфадора кладет руку на плечо Гарри, пытаясь успокоить, но он стряхивает ее, как муху, и делает еще один шаг к Гермионе. Его лицо раскраснелось, дыхание стало тяжелым, и она видит, как он пытается взять себя в руки, но не может. — Гарри, — снова напоминает Тонкс. — Мы здесь не для того, чтобы бросаться обвинениями. Ты только ранишь ее. И себя. — А для чего мы здесь? Для того, чтобы она снова солгала нам, а мы поверили, как наивные идиоты? — его взгляд обращается к Гермионе. — Может, ты наконец расскажешь, почему ты выбрала именно это место для встречи? Какую-то глухую деревню, которая находится у кроленя на рогах? Гермиона делает глубокий вдох — такой глубокий, что легкие наполняются холодным вечерним воздухом, — и чувствует, как сердце колотится еще сильнее. — Потому что кое-кто ждет тебя именно здесь. — Что за кое-кто? — Гарри почти выходит из себя, и его голос срывается. — У меня нет времени на чертовы загадки, Герм. Говори точнее, или я сейчас же ухожу отсюда и предоставлю тебя самой себе. В конце концов, ты так любишь быть одна. Он делает шаг назад, готовый аппарировать, и Гермиона чувствует, как сердце пропускает удар. Паника сжимает горло, и она боится, что сейчас все рухнет, Гарри уйдет, и они потеряют единственный шанс на примирение. — Добрый вечер, мистер Поттер. Гарри и Тонкс одновременно хватаются за свои палочки. От стены старого книжного магазина отделяется высокая фигура в темной мантии с капюшоном, который скрывает лицо, оставляя только тень. Она делает несколько шагов вперед, и каждый шаг, каждый звук, каждый шорох кажется оглушительным в этой тишине, которая, кажется, поглотила весь мир. Снейп подходит к ним медленно, как будто у него впереди целая вечность, и застывает под лучами фонаря, откидывая капюшон. Свет падает на его лицо и длинные черные волосы, которые он так и не подстриг. Он смотрит на Гарри — прямо, не отводя взгляда, — и на его губах появляется легкая, едва заметная усмешка. — Добрый вечер, — повторяет он, и его голос звучит так же, как когда-то на уроках зельеварения — спокойно, почти скучающе, словно он не воскресал из мертвых, а вернулся с долгой прогулки. Гарри замирает. Его палочка опускается, пальцы разжимаются, и она падает на землю с глухим стуком. Гермиона видит, как он бледнеет, и его лицо становится серым, а глаза расширяются. Он смотрит на Снейпа — на его лицо, на его глаза, на шрам на шее, который виден из-под ворота мантии, — и его губы шевелятся, но звука нет. — Это неправда… — шепчет он, и его голос срывается, становясь почти неслышным. — Это не может быть правдой. Вы умерли. Я видел это. Я держал вас. Вы были мертвы. — Я должен был умереть, — спокойно отвечает Снейп, и его голос звучит так же, как много лет назад, когда он стоял у доски в классе зельеварения и объяснял разницу между жидкой смертью и оборотным зельем. — Но мисс Грейнджер решила иначе. Она вернула меня к жизни. Ценой своего здоровья, и, судя по ее недавним действиям, рассудка. Гарри смотрит на Гермиону, на ее перебинтованные руки, на ее бледное лицо, на ее глаза, в которых стоят слезы, и его лицо искажается — от боли, от гнева, от непонимания. Он переводит взгляд с нее на Снейпа, со Снейпа на нее, словно не может подобрать слова. — Ты знала? — спрашивает он, и в его голосе слышится обвинение. — Ты все это время знала? — Я поклялась хранить тайну, — говорит Гермиона, и ее голос дрожит. — Я дала непреложный обет. Я не могла рассказать тебе. Не могла рассказать никому. Нимфадора стоит в стороне, прижав руку ко рту, и ее волосы стали пепельно-серыми — такими, как бывают у нее только в самые страшные моменты. Она смотрит на Снейпа и не может произнести ни слова. — Как? — наконец выдыхает она. — Как это возможно? — Древнее заклинание, — кратко отвечает Северус, не сводя глаз с Гарри. — Мисс Грейнджер нашла его в старой книге. Она рискнула жизнью, чтобы спасти меня. И у нее получилось. Хорошо это или плохо — вопрос другой. Гарри делает шаг вперед — неуверенный, почти пьяный, — и Гермиона видит, как дрожат его ладони. Он подходит к Снейпу вплотную и поднимает руку. Его пальцы касаются лица профессора — щеки, скулы, подбородка, — и Гермиона видит, как Поттер вздрагивает, чувствуя живое тепло под пальцами. — Вы живой, — шепчет он, и в этом шепоте столько всего — и удивление, и боль, и надежда. — Вы действительно живой. — Я всегда был живым, Поттер, — отвечает Снейп, и в его голосе слышится легкая усмешка. — Просто очень хорошо прятался. — Но почему? — Тонкс опускает палочку, и ее руки дрожат. Она все еще смотрит на Снейпа так, будто не верит своим глазам и боится, что если моргнет, он исчезнет. — Зачем вы заставили ее хранить эту тайну? Почему не позволили нам узнать? — Потому что я не хотел, чтобы меня искали, — отвечает Снейп, и в его голосе слышится усталость, смешанная с горечью. — Я хотел, чтобы меня забыли. И я мог жить своей жизнью, такой, какой я ее выбрал. Гарри смотрит на него, на этого человека, которого он ненавидел, которого боялся, которого считал предателем, а потом — героем, и не знает, что сказать. Он молчит так долго, что Гермиона начинает переживать, сможет ли Поттер вынести такое потрясение. — Я так долго мечтал об этом, — наконец говорит он, и его голос срывается, становясь таким уязвимым, что у нее сердце разрывается на части. — Я так долго хотел, чтобы это было правдой. Чтобы вы выжили, профессор. Чтобы я мог… чтобы мы могли просто поговорить, как сейчас… и теперь, когда это случилось… я не могу в это поверить. — Я больше не твой профессор, Поттер, — мягко напоминает Снейп. — У нас будет время на разговоры. Если, конечно, мы переживем ближайшие дни. Гарри проводит по лицу, снимая очки и вытирая выступившие слезы, и его рука дрожит. Нимфадора подходит к Гермионе и обнимает ее — крепко, молча, — и ее волосы снова становятся розовыми, как утренняя заря. — Герм, — шепчет она, уткнувшись носом в ее плечо. — Мне так жаль, что тебе пришлось хранить эту тайну одной. Так долго. Восемь лет. Ты носила это в себе одна. — Не одна, — отвечает Гермиона, и ее голос дрожит. — У меня были Макгонагалл и Помфри. И Снейп. И… и я справилась. — Но ты не должна была справляться, — говорит Нимфадора, отстраняясь и глядя ей в глаза. — Мы могли бы помочь. Я могла бы помочь. — Нет, — качает головой Гермиона. — Это был мой выбор. И я не жалею о нем. Нимфадора вздыхает, вытирая глаза, и переводит взгляд на Снейпа, который стоит неподвижно, как статуя, и смотрит на Гарри, который все еще не может прийти в себя. Она делает глубокий вдох, собираясь с силами. — Ладно, — шмыгает носом Тонкс, и ее голос становится тверже. — Хватит сантиментов. Вряд ли вы позвали нас для того, чтобы устроить счастливое воссоединение. Расскажете, что происходит? — Пройдем в дом, — говорит Снейп, кивая в сторону своего коттеджа, который виднеется в конце улицы. — Там мы сможем поговорить спокойно. Без лишних ушей.

***

Гермиона смотрит на чай, который уже давно остыл и подернулся тонкой пленкой на поверхности. Она сидит рядом с Нимфадорой на диване в гостиной Снейпа, поджав под себя ноги, и чувствует, как тепло от камина касается ее щеки, но не согревает. Внутри по-прежнему холодно, и этот холод, кажется, никогда не уйдет. К ее счастью, Северус избавляет девушку от принудительного душевного стриптиза, вводя Гарри и Дору в курс дела. Он рассказывает сухо и коротко — только то, что нужно знать. Гермиона добавляет только несколько важных деталей, которые Снейп упустил. — Значит, завтра ночью толпа пожирателей смерти планирует захватить министерство, чтобы пробраться к арке и провести этот чертов ритуал, — Гарри яростно зарывается пальцами в свои взлохмаченные волосы, и от этого жеста он становится похожим на мальчишку, — и единственное, что мы можем, это просто… ждать? Сидеть сложа руки и ждать, пока они начнут? Почему нельзя закрыть ее прямо сейчас? Ночью? Утром? Почему мы не можем просто взять и сделать это? — Проблема в том, Поттер, — глаза Снейпа опасно блестят в свете камина, и Гарри замолкает на полуслове, — что арку можно запечатать, только когда она активирована. Пока портал закрыт, печати не сработают. Это значит, что мы должны или позволить пожирателям довести ритуал до конца, чтобы открыть проход в обе стороны, или… кому-то придется взять билет в один конец. Если ты понимаешь, о чем я. — Старая добрая человеческая жертва, — бормочет Тонкс, и ее голос звучит глухо. — Ненавижу темные искусства. — А почему вы уверены, что сил аврората не хватит на то, чтобы остановить пожирателей еще до того, как они дойдут до арки? — Гарри сжимает руки в замок, откидываясь в кресле, и в его позе столько напряжения, что, кажется, он вот-вот взорвется. — У нас достаточно опытных бойцов, которые смогут оказать сопротивление. Мы можем подготовиться, расставить ловушки, можем… — Ты вообще слышал, что рассказывала Грейнджер? — перебивает Снейп, и его голос становится жестче. — Том Слоан, один из лучших мракоборцев, которому доверили охранять преступников в Азкабане, оказался одним из них. И это только тот, кого удалось случайно раскрыть. Судя по тому, что за все это время вы так и не смогли найти, где прячутся пожиратели, кто-то активно помогает заметать следы. Действительно хочешь проверить, сколько еще предателей затесалось в министерских рядах? Снейп скептически вздергивает бровь, и в этом жесте столько сарказма, что Гарри сжимает челюсти. — Нужны люди, которым точно можно доверять, — продолжает Северус. — Наша основная задача — закрыть портал, а не перебить как можно больше пожирателей. И нам нужно хорошее прикрытие, чтобы спокойно наложить печати, а не целая армия, которая будет мешать друг другу и путаться под ногами. — И как я должен объяснять все это Кингсли? — парень откидывается в кресле, проводя ладонью по лицу. — Он решит, что я спятил. Или что я под Империусом. Как это будет выглядеть со стороны, черт возьми? Я прихожу к министру и говорю: «Здравствуйте, сэр, помните профессора Снейпа, который умер восемь лет назад? Так вот, он жив, и он хочет помочь нам спасти мир. А еще у нас есть план, как запечатать арку смерти, но для этого нам нужно, чтобы пожиратели смерти начали ритуал». Он вызовет колдомедиков, честное слово. — Главное — эвакуировать всех ночных сотрудников, — вмешивается Гермиона, и ее голос звучит тверже, чем она чувствует себя на самом деле. — Меньше всего мы хотим, чтобы кто-нибудь еще пострадал. Они не должны стать заложниками или жертвами. Мы должны вывести их оттуда до того, как начнется хаос. Гарри кивает, продолжая сверлить взглядом маггловский телевизор в углу гостиной. Его глаза бегают по стене, по книгам, по камину, но она знает, что он не видит ничего из этого. Грейнджер понимает, что к Поттеру постепенно возвращается его привычная боевая собранность — та самая, которая помогала ему выживать в лесу, когда они искали крестражи. Она может поклясться, что видит, как Гарри мысленно перебирает людей, которым он может доверять. Она видит, как его губы шевелятся, как будто он произносит имена вслух, но без звука. Ей остается только надеяться, что когда-нибудь она снова сможет войти в их число. — Ладно, — решительно мотает головой Тонкс, и ее волосы рассыпаются по плечам. Она хлопает в ладоши, привлекая внимание. — Вернемся к печатям. Вы говорили, что нужно три печати, чтобы закрыть врата. Какие именно? — Печать огня, печать темной материи и печать плазмы, — перечисляет Снейп, загибая пальцы. — Согласно книге, именно такая комбинация подойдет для портала такого размера и энергии. Грейнджер возьмет на себя огонь — это то, что у нее получается лучше всего, — я — темную материю. Третью печать должен забрать кто-то еще. Есть на примете подходящие кандидатуры? — Черт, только не я, — Дора выставляет ладони перед собой в защитном жесте. — Вы же знаете, профессор, моя память не приспособлена для долгого удержания слов. Запоминать сложные заклинания, да еще и такие длинные — это не мое. Я лучше прикрою ваши спины. — Рад слышать, что вы здраво оцениваете свои способности, мисс Тонкс, — холодно кивает Снейп, переводя взгляд на Гарри. — Мистер Поттер? — Похоже, у меня нет выбора, — пожимает плечами Гарри. — Я бы предпочел сражаться вместе с моими ребятами, но… ладно. Заклинание, так заклинание. — Ты справишься, Поттер. Всегда справлялся. — Даже когда вы были уверены в обратном, профессор? — в уголках губ Гарри мелькает слабая, почти незаметная усмешка. — Даже тогда, — соглашается Снейп. Гарри кивает — коротко, резко, по-военному, — и поднимается на ноги, запахивая мантию. В его голосе появляется та самая командирская нотка, которую Гермиона так хорошо знает. — Тогда собирайтесь, — говорит он, обводя взглядом комнату. — Выходим через несколько минут. У нас будет долгая ночь. — Куда? — удивленно спрашивает Гермиона, переводя встревоженный взгляд с Поттера на Дору и обратно. Ее сердце начинает биться быстрее, и она чувствует, как внутри поднимается страх. — В министерство, конечно же, — Гарри поправляет очки, и в этом жесте столько привычной решимости, что она почти верит, что все может стать нормальным. — Перед началом этого безумия нужно официально вернуть профессора Снейпа к жизни. Нам всем предстоит весьма… вдохновляющий разговор с Кингсли.

***

Остаток ночи сливается для Гермионы в один бесконечно невыносимый кошмарный сон, который зачем-то воплотился в реальность. Словно в бреду она идет следом за Гарри и Дорой по пустым коридорам ночного министерства, в которых не была уже несколько месяцев. Теперь они кажутся ей чужими и неприветливыми. Ее шаги гулко отдаются от каменных стен, и где-то далеко, в глубине, слышны другие шаги — патрульных, которые охраняют здание. Снейп с накинутым на голову капюшоном мантии шествует рядом с ней. Его дыхание ровное, спокойное, и он выглядит удивительно невозмутимым для человека, который вот-вот раскроет факт того, что он выжил, самым влиятельным волшебникам Британии. Она смотрит на его профиль — острый нос, впалые щеки, длинные волосы, падающие на плечи, — и не может понять, как у него получается сохранять такое спокойствие. Поттеру удается достаточно быстро созвать общее совещание. Со странной отрешенностью девушка наблюдает реакцию других волшебников на Снейпа, когда он откидывает капюшон. Большинство из них вскакивает, направляя на него свою палочку, кто-то просто вскрикивает от ужаса, роняя стул, а кто-то, к большому удивлению остальных, начинает читать молитву, обращаясь к портрету Дамблдора на стене. Северус выдерживает это представление с неожиданным мужеством вышедшей на пенсию голливудской звезды, пока Гарри пытается за несколько минут изложить историю длиною в восемь лет. Когда первая волна паники и возмущений стихает — кто-то все еще не верит, кто-то требует доказательств, кто-то просто молча смотрит на Снейпа, как на привидение, — Северус опускается на свободное кресло рядом с Гермионой, начиная свой рассказ. Девушка видит, как люди замирают, вслушиваясь в каждое слово, которое слетает с губ ее бывшего профессора. Северус Снейп был — и остается — настоящей легендой среди волшебников нескольких поколений. Многие из них сейчас видят его впервые в жизни, но слышали о нем так много, что смотрят на него, словно на божество, сошедшее с небес. Северус держится уверенно, отвечая на вопросы и отбивая комментарии, словно шарики для пинг-понга, не повышая голоса. Потом настает очередь Гермионы рассказывать о том, что происходило все эти месяцы. Гарри строго-настрого запрещает ей говорить про связь с Беллатрикс и просит акцентировать все внимание на истории про артефакты и ритуал. Это оказывается легче, чем кажется поначалу. Девушка говорит складно, почти не сбиваясь, и лишь иногда чувствует, как колено Северуса ободряюще касается ее колена под столом, когда ее голос начинает дрожать. Когда Гермиона заканчивает свой рассказ, переводя дыхание, в зале воцаряется мертвая тишина — такая, что слышно, как тикают часы на стене. А потом следует целый шквал вопросов. На часть из них отвечает Гарри, еще часть приходится на долю Северуса, Кингсли и самой Гермионы. Вскоре у девушки начинает кружиться голова, и все голоса, крики и споры сливаются в один долгий, бесконечный гул, который заполняет уши. В какой-то момент Грейнджер чувствует, что ей нечем дышать. Наскоро извинившись, она вылетает из общего кабинета в коридор, и волшебники, увлеченные спором, даже не замечают ее исчезновения. Ноги сами ведут девушку к ее кабинету, в котором она не была уже, кажется, целую вечность. Снимая защитные чары, она проворачивает ручку и толкает дверь. Кабинет встречает ее тусклым светом магических светильников, которые постепенно разгораются все ярче и ярче, когда проходит внутрь. Гермиона открывает окно, и прохладный ночной ветер врывается в комнату, поднимая в воздух лежащие на столе бумаги. Она опускается в свое кресло, оглядывая пространство. Здесь почти ничего не изменилось — аккуратный стол, на котором все еще лежит ее именная табличка, большая стопка с каталогами, инвентаризационными журналами, шкаф, доверху заполненный книгами, и даже засохший букет цветов в вазе — подарок коллег на день рождения, который она забыла выбросить. Грейнджер чувствует себя так, будто ничего здесь больше ей не принадлежит. Все это — вещи той, старой Гермионы, которая умерла в том пожаре, который сама же и устроила. Рука по привычке тянется в передний карман джинсов за сигаретами, и она с сожалением понимает, что оставила их дома у Снейпа. Звук открывшейся двери вырывает девушку из собственных мыслей. Она вздрагивает и поворачивает голову. — Почему-то я так и думала, что найду тебя здесь, — Тонкс проходит к ее столу, привычным движением роняя на пол стопку книг, которые с глухим стуком падают на ковер, и опускается в кресло напротив, вытягивая ноги. — Скучала по этому месту? — Ты поверишь, если я скажу, что да? — Гермиона пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой и болезненной. — Собрание уже закончилось? — Почти, — зевает Дора, прикрывая рот рукой, и на ее глазах выступают слезы — то ли от усталости, то ли от напряжения. — Кингсли разогнал всех по домам и заперся с Поттером и Снейпом в своем кабинете. Кажется, они все еще прорабатывают план и пытаются решить, кому можно доверить прикрытие задниц. Обещали сообщить обо всем завтра утром, так что пока мы свободны… Хочешь переночевать у нас с Римусом? — Я… я лучше подожду Северуса, — уклончиво отвечает Гермиона, отводя взгляд в сторону, на засохшие цветы в вазе. На самом деле ей не хочется отбирать время у Доры и Люпина. Она знает, что волшебник будет переживать из-за того, что не сможет помочь своей невесте. Любое полнолуние — опасность и вызов для оборотня, а особенно ночь Кровавой луны, когда темная магия достигает своего пика, и зверь внутри становится почти неуправляемым. Гермиона не хочет, чтобы Римус волновался еще и о ней, когда ему нужно беречь себя и Дору. И она не хочет быть обузой. — Гермиона… — она чувствует, как ладонь Тонкс накрывает ее руку, и поднимает глаза. — Мне жаль, что Белла оказалась сукой. Правда жаль. Мама была права — не все люди заслуживают второго шанса. Я ошибалась на ее счет. Думала, она сможет измениться, сможет стать другой. Но она не смогла. — Нимф делает паузу. — Или не захотела. Не знаю. Но мне жаль, что ты пострадала из-за этого. Грейнджер молча кивает, отводя взгляд в сторону, к окну, за которым темнеет ночное небо, усеянное звездами. Она не знает, что сказать. Любовь, даже самая глупая, самая неправильная, оставляет шрамы, которые не заживают годами. Она сжимает пальцы Доры в ответ — коротко, благодарно — и смотрит на их сплетенные руки. Свою, в бинтах, и Доры, с обкусанными ногтями и старым шрамом на указательном пальце — следом от лезвия, который остался, когда она училась обращаться с магическими кинжалами. — Спасибо, — наконец говорит она, и ее голос звучит тихо, почти неслышно. — За то, что ты здесь. За то, что не оставила меня. — Ты моя сестра, Герм. Я всегда буду здесь. Что бы ни случилось. Они сидят в тишине — долгой, тяжелой, но не враждебной. Гермиона смотрит на стол, на бумаги, на старый календарь, который висит на стене и показывает дату, которая скоро станет последней в их старой жизни. Она думает о том, что завтра все решится. Они или победят, или проиграют. Права на ошибку больше нет. — Иди к Римусу, — наконец говорит она, отпуская руку Доры. — Ему сейчас нужна твоя поддержка. А я… я побуду здесь. Немного. — Ты уверена? — переспрашивает Тонкс, и в ее голосе слышится беспокойство. — Уверена, — кивает Гермиона. — Иди. Завтра будет долгий день. Дора неохотно поднимается и на мгновение замирает у двери, глядя на Гермиону. — Береги себя, сестренка, — говорит она. — Мы еще станцуем на моей свадьбе. — Обязательно, — обещает Гермиона. Дверь закрывается за Тонкс с тихим щелчком, и Гермиона остается одна. Она смотрит на пустой кабинет, на свои руки, на бинты, которые уже начали желтеть по краям, и чувствует, как внутри разливается странная, пугающая пустота. Завтра. Все решится завтра. Она встает, подходит к окну, прижимается лбом к холодному стеклу и смотрит на звезды. Ветер треплет ее волосы, и она закрывает глаза, позволяя себе просто дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.