Черные ласточки

Их взгляды скрещиваются с таким металлическим скрежетом и лязгом, что кажется удивительным, почему его никто не слышит. Взгляд Гермионы вскрывает Беллу, словно консервную банку, выворачивает все внутренности, располосовывает ее изнутри. На этот раз разум девчонки открыт, и она с легкостью может прочитать ее мысли. Но лучше бы она этого не делала. Почему ты просто не могла любить меня? Я отдала тебе все. Неужели этого было недостаточно? Меня было недостаточно? Слова впиваются в грудь, как сотни игл. Белла чувствует, как они разрывают ее изнутри, и эти раны кровоточат, не заживая. Во рту скапливается отвратительный привкус горечи, растекаясь по горлу. Беллатрикс отворачивается, до боли прикусывая язык, чтобы не закричать. Металлический вкус крови заполняет рот, но это лучше, чем произнести то, что она не должна говорить. Она делает шаг в сторону, ощущая, как где-то далеко пульсирует магия Грейнджер — дикая, необузданная и отчаянная. Девчонка как никогда близка к тому, чтобы сорваться. Белла будет счастлива, если у той хватит сил ее прикончить и прямо сейчас остановить весь этот ад, в который она их затянула. Пусть все закончится. Пусть Гермиона сделает это. Она станет палачом, а Белла с радостью станет ее жертвой. Так будет правильно. Так будет проще. Грейнджер уже делает шаг в ее сторону, и на ее ладонях зажигается пламя — золотое, живое, пугающе красивое. Оно лижет ее кожу, и Белла видит, как девчонка смотрит на свои руки, не чувствуя боли. Но глупый рыжий Уизли тянет ее обратно, хватает за плечи, кричит что-то, что Белла не слышит. И пламя гаснет. Идиот. Проклятье, летящее в сторону жены Поттера, Белла ощущает задолго до того, как оно появляется в поле зрения. Оно движется медленно — слишком медленно, — и она успевает разглядеть каждую деталь: зеленый свет, багровые искры, тень, которая падает на лицо Джинни. У нее есть секунда — одна секунда, чтобы решить. И Белла делает выбор. Она действует почти на инстинктах, формируя мощнейший отражающий щит и бросая его в сторону Джинни. Рыжую девчонку обволакивает сияние за секунду до удара, и проклятье отлетает обратно в того, кто его отправил. Пожиратель смерти падает замертво, даже не успев вскрикнуть, и ударная волна отшвыривает всех в стороны. В зале на секунду воцаряется тишина. Другие пожиратели, кажется, не вполне понимают, зачем она это сделала. Они смотрят на нее с недоумением и ужасом, но ей плевать на всех. Беллатрикс не может допустить, чтобы эта война отняла у Гермионы что-то еще. Ей и так пришлось отдать слишком много. Неужели этого было недостаточно? Темная ведьма сжимает челюсти так, что зубы скрежещут. У нее нет ответа на этот вопрос. Никогда не было. Она понятия не имеет, в чем измеряется любовь. В поцелуях ли, в признаниях ли? В жертвах, в боли, в потерях? В том, что ты готов отдать, ничего не требуя взамен? Беллатрикс устремляется к арке, отсчитывая шаги и молясь всем богам, в которых никогда не верила, чтобы Грейнджер не последовала за ней. Семь шагов. Шесть. Пять. Она прижимается спиной к прохладной каменной стене, ощущая, как она вибрирует от потоков магии, и древние руны пульсируют в такт ее сердцу. Скоро портал будет открыт, и ей придется встретиться лицом к лицу со своими страхами и с тем, кто все еще считает себя ее хозяином. — Белла! — крик Грейнджер разрывает тишину, которая образовалась вокруг нее, и Белла чувствует, как ее имя отдается в груди тупой ноющей болью. — Не подходи, — шепчет Беллатрикс, едва находя в себе силы посмотреть ей в глаза. Голос срывается, губы дрожат, и она не может это контролировать. — Пожалуйста. Не подходи. Девчонка, конечно же, ничего не слышит. Или не хочет слышать. Она продолжает нестись ей навстречу, не замечая преград. Белла не хочет причинять ей боль. Кому угодно, только не ей. Но она не может иначе. Андромеда все же была права, и Белла действительно умеет любить. Все эти годы она думала, что любовь — это слабость, уязвимость, то, от чего нужно избавляться, чтобы выжить. Но она ошибалась. Любовь — это не слабость. Любовь — это проклятие. Такое же, как и то, что наложил на нее Темный лорд. А любовь Беллы — это терновый венец, шипы которого впиваются в нежную кожу, оставляя кровавые следы. Это тысячи ржавых гвоздей, которые забивают в тело наживую, с каждым ударом погружаясь все глубже. Это шрамы, переломы и трещины, которые не заживут никогда. Любовь Беллы — это яд, который малышке Грейнджер пришлось выпить до дна. Я отдала тебе все. Ни больше ни меньше. Красный свет заливает комнату. Алтарь вспыхивает, артефакты рассыпаются в прах, и мощнейший поток магической энергии проносится по залу, заставляя стены дрожать, а воздух плавиться от жара. Волна едва не сносит Беллатрикс с ног, но она прилагает все силы, чтобы удержаться на ногах. Ноги дрожат, подкашиваются, но она стоит. Она выпрямляет спину, поднимает голову и смотрит на арку. Там, за завесой, она слышит тысячи голосов. Они зовут ее к себе, обещая, что ей больше никогда не будет страшно и больно. Они обещают, что она больше никогда не останется в одиночестве. Что там, в изнанке, есть место для нее. Где она сможет начать все заново. Белла знает, что это ложь. Но она все равно шагает вперед. Завеса смыкается за ней, и мир исчезает. Вспышки, крики, запах крови — все остается там, по ту сторону. Здесь только тьма. Только тишина и пустота, которая разливается внутри, заполняя каждую клеточку тела.

***

Сознание возвращается к ней пульсирующими толчками отвратительной боли. Тупой, разлитой, бесформенной боли, у которой нет ничего, кроме этого всепроникающего ощущения, что ее тело — сплошная рана, которую кто-то забыл залечить. Мир вокруг превратился в абсолютную тьму, в которой нет ни источников света, ни звуков. Это пугает так, что внутренности скручиваются в тугой узел, и к горлу подкатывает вязкая тошнота. Белла делает вдох. Воздух кажется ей тяжелым, спертым, пахнущим гарью и чем-то еще, чего она не может определить. Древним, забытым, почти разложившимся. Она лежит на чем-то твердом и холодном. Наверное, это камень. Беллатрикс проводит кончиками пальцев по его поверхности — шершавой, с мелкими трещинами. Она пробует подняться, но понимает, что тело не слушается. Тихо выругавшись сквозь сжатые зубы, она пытается перевернуться и встать на четвереньки, обдирая кожу на ладонях. Позвоночник простреливает боль. Беллатрикс садится, чувствуя, как голова кружится, и перед глазами вспыхивают и гаснут разноцветные круги — единственные цвета в этой черноте. Она ощупывает пространство вокруг себя в попытках найти палочку. Камень под ней — холодный, влажный, покрытый чем-то, похожим на мох или на плесень, который скользит под пальцами, оставляя на них липкий след. Звук собственного дыхания и стук сердца кажутся просто оглушительными в этой тишине. Ей кажется, что ее сердце бьется так громко, что его должны слышать во всех мирах, во всех измерениях, во всех реальностях. Она слышит, как кровь стучит в висках и воздух со свистом проходит через ноздри. Все эти звуки, такие привычные и обыденные, сейчас кажутся неестественными, почти болезненными. Белла поднимает руку и касается стены. Острый камень режет кожу, заставляя ее одернуть руку и зашипеть от боли. Она поднимается на ноги — медленно, осторожно, опираясь на стену. На секунду ей кажется, что все вокруг вот-вот рухнет, похоронит ее под обломками, и она даже не успеет закричать. Но стена выдерживает, и Белла делает шаг в темноту, отталкиваясь от нее. Второй. Третий. Каменная крошка скрипит под ногами, и этот звук, такой резкий, такой непривычный в этой тишине, кажется оглушительным, почти невыносимым. Она идет вперед, вытянув руки перед собой, чтобы не врезаться в препятствие, которая может появиться в любой момент. Она идет, и тишина вокруг нее начинает меняться. Сначала ей кажется, что это просто игра воображения, что ее мозг, уставший от отсутствия звуков, начинает создавать их сам, чтобы хоть как-то заполнить пустоту. Но потом звуки становятся громче, отчетливее, и она понимает, что слышит не просто шум — она слышит голоса. — Беллатрикс… — шепчет женский голос, и она узнает его, потому что слышала его каждый день в течение многих лет. Этот голос преследовал ее во сне и наяву, потому что он принадлежит ее матери. — Ты опозорила семью… — Белла вздрагивает, покрываясь мурашками, когда слышит голос отца. — Ты никчемная, Беллатрикс. Ты никогда не была достаточно хороша. Никогда. — Ты не заслуживаешь любви. Ты не заслуживаешь свободы. Ты не заслуживаешь ничего, кроме того, что мы тебе дали, — голос матери раскалывается и множится, отражаясь от каменных стен, и теперь Белла слышит его со всех сторон, как будто мать стоит прямо за ее спиной, дыша в затылок. — Зачем ты родилась? Зачем ты существуешь? — Ты — ошибка. Ты — пятно на нашей родословной. Ты — позор, который мы не можем смыть. Голоса становятся громче, настойчивее, и Белла сжимает голову руками, пытаясь заткнуть уши. Но они только усиливаются, множатся, переплетаются, сливаются в один жуткий, многоголосый хор, который судит ее, казнит, приговаривая к вечному одиночеству и вечной тьме. — Ты никогда нас не любила, — к голосам родителей присоединяется голос Нарциссы. — Ты любила только себя. Только свою власть и своего Темного лорда. Мой сын едва не погиб из-за тебя. Драко носит на руке эту метку, и она будет напоминать ему о тебе всю жизнь. — Ты оставила меня тогда, Белла, — мягкий шепот Энди раздается внутри ее головы, резонируя, словно в замкнутом пространстве. В нем нет злости, только тихая, щемящая боль. — Игнорировала меня столько лет, а потом вернулась, но только чтобы забрать у меня Гермиону. Почему ты всегда забираешь мои игрушки, Белла? Почему ты не можешь оставить мне хоть что-то? Голоса перебивают друг друга, накладываются один на другой, создавая какофонию, от которой раскалывается голова. Беллатрикс кажется, что она вот-вот сойдет с ума. Она слышит всех — отца, мать, сестер, — и их голоса звучат одновременно, сливаясь в единый, всепоглощающий шум, который не дает сосредоточиться и дышать. — Заткнитесь! — кричит она, и ее голос срывается. — Заткнитесь! Я не хочу вас слышать! Вы не настоящие! Вы просто… — Просто что, Беллатрикс? — голос матери звучит прямо над ухом, и она чувствует ее дыхание — холодное, с запахом сырой земли, как из могилы. — Просто твоя семья? Семья, которую ты пытаешься забыть? Семья, от которой ты бежишь всю жизнь? Мы часть тебя, Белла. Ты не можешь от нас избавиться. Она чувствует прикосновение. Чьи-то пальцы скользят по ее щеке — холодные, сухие, с длинными ногтями, которые оставляют на коже царапины. Белла дергается, но прикосновение не исчезает. Оно становится только настойчивее, требовательнее. — Твое наследие догонит тебя, где бы ты ни была, — шепчет отец, и его голос звучит так, будто он стоит прямо перед ней. — Ты не можешь от него сбежать. — Ты можешь сбежать от нас, но не от себя, — добавляет мать. Ее пальцы впиваются в плечо Беллы, сжимают его так сильно, что кости хрустят, и ногти оставляют на коже глубокие красные следы. — Ты всегда будешь нашей дочерью. Всегда будешь Блэк. Мы сделали тебя такой, какая ты есть. Без нас ты была бы никем. Она чувствует прикосновение — ладони, сотни ладоней, которые хватают ее за руки, за ноги, за волосы, за одежду, пытаются утянуть вниз, в темноту. Белла пытается вырваться, но хватка становится только крепче. Она чувствует, как холод проникает под кожу, добирается до костей, вымораживает их изнутри. — Нет! — кричит она. — Отпустите меня! Отпустите! — Ты не сможешь стать другой, — голос отца становится громче, и она чувствует, как его руки сжимают ее горло. Он душит ее, выжимая из нее жизнь, каплю за каплей, секунду за секундой. — Ты — наша кровь. Наша плоть. Наша тьма. И ты умрешь в ней, как умерли мы. Как умрут все, кто придет после нас. Ее тащат вниз, в темноту, которая становится глубже, плотнее, осязаемее. Она чувствует, как ее тянут в разные стороны, разрывают на части, вырывают куски плоти, костей. Она слышит свой собственный крик, но не уверена, что это кричит она, потому что голос, вырывающийся из ее горла, похож на вой раненого зверя. — Ты наша, Беллатрикс, — шепчут голоса. — Ты принадлежишь нам. — Ты принадлежишь тьме. — Ты принадлежишь семье. Холод становится просто невыносимым, и кажется, что все внутренности превратились в куски льда. Воздух вокруг пахнет разложением и мокрой землей. Беллатрикс закрывает глаза, собирая остатки сил. Внутри нее, там, где раньше была пустота, вспыхивает искра — маленькая, слабая, почти незаметная, но живая. Она вспоминает запах апельсиновой цедры и нового пергамента. Тепло чужого тела рядом. Имя, которое произносили так, будто оно что-то значит. Из груди вырывается крик — нечеловеческий, первобытный, полный боли и ярости. Белла не знает, откуда он берется, она просто чувствует, как он поднимается из глубины, из того самого места, где прятались все ее страхи, сомнения и самые темные мысли. Крик вырывается из нее, как будто кто-то открыл шлюзы, и вместе с ним из ее тела вырывается волна магии. Ослепительная, нестерпимая, всепоглощающая. Она прокатывается по этому месту, как ударная волна, как цунами, как конец всего, что здесь есть. И голоса замолкают. Беллатрикс сидит, обняв руками колени и закрыв голову, и чувствует, как колотится ее сердце. Оно бьется сильно, уверенно, настойчиво, напоминая ей, что она жива. Она не знает, сколько времени проходит, но постепенно дрожь в теле утихает, дыхание выравнивается, и ведьма поднимает голову, открывая глаза. Тишина встречает ее, как старый приятель, и Белла с радостью растворяется в ней. Она понимает, что это было лишь первое испытание. Изнанка только начала с ней играть. Дальше будет только хуже. Изнанка выпотрошит ее, словно тушу зверя, вскроет все старые раны, которые она так тщательно прятала, все нарывы, которые копились годами, все шрамы, которые она считала зажившими. Белла сжимает зубы так, что челюсть начинает болеть. Она должна быть готова. Беллатрикс поднимает руку, чтобы вытереть пот со лба, и натыкается на что-то твердое, гладкое, теплое. Палочка. Она хватает ее и сжимает так сильно, что та впивается в ладонь, причиняя боль, но эта боль — реальная, живая, настоящая — помогает ей не сойти с ума. — Люмос. Луч света вырывается из кончика палочки — яркий, белый, ослепительный, — и Беллатрикс зажмуривается на секунду, привыкая к нему, а потом открывает глаза. Она видит огромный пустой коридор, который уходит в бесконечность. Каменные стены покрыты странными пульсирующими письменами, которые она не может прочитать, а пол усыпан каменной крошкой и пылью, которая кружится в свете ее палочки, как миллионы маленьких мертвых звезд. Вдоль стен — двери. Сотни дверей. Тысячи. Разные — деревянные, железные, каменные. Некоторые из них светятся, другие — чернеют, поглощая свет. Коридор до ужаса похож на Азкабан. Белла сглатывает, чувствуя, как к горлу подкатывает новый ком. Она делает глубокий вдох, встает на дрожащие ноги и делает шаг вперед. Коридор не заканчивается. Он тянется в бесконечность. — Изнанка, — шепчет Белла. — Что ж, посмотрим, что ты приготовила для меня дальше.

***

Она блуждает в этом бесконечном коридоре непростительно долго. Беллатрикс потеряла счет времени. Она не знает, сколько прошло — час, день, неделя. Может быть, вечность. В изнанке время течет иначе, или вообще не течет, застывая в вязкой, липкой патоке, которая обволакивает сознание, заставляя мысли путаться. Она идет и идет, и коридор не заканчивается. Двери сменяют друг друга — старые, новые, с ручками и без, мерцающие и темные, как ночь. Она останавливается у каждой, проводит пальцами по резьбе, по шершавому дереву, по холодному металлу, пытаясь почувствовать, какая из них ведет к Волан-Де-Морту. Но ничего. Одни двери заперты. Замки на них не поддаются, сколько бы она ни колдовала. Белла пробует «Алохомору», «Редукто», даже «Бомбарду», но магия отскакивает от дверей, как горох от стены, не оставляя следов. Другие двери открываются сами, и оттуда тянет могильным холодом и всепоглощающим ужасом — таким сильным, что Белла отшатывается, не в силах сделать шаг внутрь. Она чувствует, как этот холод проникает под кожу, добирается до внутренностей, заставляет сердце колотиться быстрее, а дыхание — сбиваться. За несколькими дверями оказывается бездна — черная, бесконечная, которая едва не утягивает ее за собой, когда она подходит слишком близко. Она чувствует, как ее тянет туда, и невидимые щупальца хватают ее за лодыжки, пытаясь столкнуть вниз. Ей приходится бороться, чтобы не упасть. Она вцепляется в косяки, царапает ногтями камень, и каждый раз, когда ей удается отступить, она чувствует, как внутри нее что-то умирает. Коридор выглядит как лиминальное пространство — место между мирами, между реальностями, между жизнью и смертью. У него нет ни начала, ни конца. Стены его серые, безликие, с едва заметными трещинами, которые пульсируют, словно сосуды какого-то гигантского существа. Хруст каменной крошки под ногами кажется ей единственным доказательством того, что она все еще движется, все еще не растворилась в этой бесконечности. Потолок теряется в темноте, и Белла не знает, есть ли он вообще. В воздухе летают мелкие частицы пепла, и часть из них застревает в ее волосах, цепляется за одежду, проникает в легкие. Иногда ей кажется, что в ее уши пробирается чей-то шепот, но когда она прислушивается, слышит только тишину. Белла начинает терять надежду. — Где ты? — шепчет она в пустоту, и ее голос звучит глухо, будто со дна водоема. — Где ты, черт тебя подери? Ответа нет. Только тишина, которая давит на уши, и собственное дыхание, которое кажется оглушительным. Белла сжимает палочку так, что костяшки пальцев белеют, и продолжает идти. Шаг. Еще шаг. Еще. И в какой-то момент она начинает слышать плач. Сначала ей кажется, что это просто игра воображения, и Беллатрикс трясет головой, чтобы прогнать наваждение. Но потом плач становится громче, отчетливее, и Белла чувствует, как по спине пробегает холодок. Волосы на затылке встают дыбом. Она вертит головой, пытаясь найти источник звука, и понимает, что он исходит из-за одной из дверей. Дверь ничем не отличается от других — старая, деревянная, с выцветшей краской и потертой ручкой. Но из-за нее слышен детский плач — тонкий и надрывный, от которого мороз идет по коже и внутренности скручиваются в тугой узел. Свет палочки гаснет, и она снова остается в непроглядной тьме. Белла не хочет туда заходить. Она знает, что это не ребенок. В этом проклятом месте не может быть никаких детей. Это ловушка. Испытание. Очередная попытка изнанки сломать ее. Но она также знает, что должна войти. Должна пройти через это, чтобы двигаться дальше. Изнанка не выпустит ее, пока она не справится с тем, что скрыто за этой дверью. Она подходит к двери и кладет ладонь на ручку. Металл холодный, шершавый, и Белла чувствует, как под пальцами пульсирует магия. Плач становится громче, и она слышит, как голос ребенка срывается на всхлипы, становясь почти истеричным. Беллатрикс делает глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет легкие, и толкает дверь. Та открывается с глухим протяжным скрипом, и она переступает порог, оказавшись в темной комнате, которая кажется ей смутно знакомой. Стены, запах, мебель, которая стоит в углу, как призрак прошлого. Это место вызывает в ней такое острое, почти физическое чувство страха и тоски, что сердце болезненно сжимается. Белла шепчет заклинание, и свет выхватывает из темноты знакомые очертания. Она замирает, не в силах пошевелиться. Это ее детская комната. Белла узнает этот старый комод с выдвижными ящиками, в котором она прятала свои секреты. Кровать с балдахином, на которой она спала до того, как ее выдали замуж. Шкаф, в котором она пряталась от отца, когда он был в ярости, сжимая в руках маленький нож, который когда-то давно стащила у своей бабушки. Все здесь выглядит так же, как в детстве, — пыльное, забытое, но странно родное, как старая рана, которая никогда не заживает до конца. Она делает шаг вперед, ища источник плача, и когда оборачивается, понимает, что дверь исчезла. На ее месте — гладкая стена, такая же, как все остальные. Белла сжимает челюсть так, что желваки ходят ходуном. Похоже, это следующее испытание, и изнанка не выпустит ее в коридор, пока оно не закончится. Она тяжело сглатывает вязкую слюну, пытаясь выровнять дыхание, и перехватывает палочку поудобнее. Она справится. Беллатрикс проходит дальше, и свет выхватывает из темноты фигуру маленькой девочки. Та стоит в центре комнаты, в белом платье, с черными кудряшками, перевязанными красной лентой. Она смотрит на Беллу своими черными, серьезными глазами, и на ее щеках видны дорожки слез. В руках девочка держит старую куклу с оторванной головой. Беллу прошибает озноб. — Ты пришла наказать меня? — спрашивает девочка, и ее губы начинают дрожать. — Я не плакала. Видишь? — она поднимает куклу, показывая ее Белле. — Я уже не плачу. Я не плачу, потому что она больше не может меня слышать. Но ты слышишь меня, да? Ты слышишь? Беллатрикс чувствует, как к горлу подступает ком, и прижимает ладонь ко рту, буквально задыхаясь от смешанных чувств. Ее накрывает жалость вперемешку с ощущением неправильности происходящего. Она опускается на колени, не в силах устоять на ногах. Ее руки сами тянутся к маленькой версии себя, и узел в животе затягивается все туже и туже. — Я… я не… я не буду тебя наказывать, — шепчет она, и голос ее срывается, становится почти неслышным. — Я не хочу тебя наказывать. — Как тебя зовут? — неожиданно спрашивает девочка, подходя ближе. Она двигается легко и бесшумно, словно плывет над полом. Ребенок выглядит пугающе реальным — Белла видит каждую черточку, каждый завиток волос, каждую складку на платье. Она едва удерживается от того, чтобы не коснуться ее — своего — лица рукой. — Беллатрикс. — Но это мое имя! — ребенок подходит еще ближе, обиженно надувая губы, и ее глаза вспыхивают гневом, который так знаком Беллатрикс, который она видела в зеркале тысячи раз. Она легонько шлепает ее по руке, и Белла дергается от неожиданности и от того, насколько реальным ощущается это прикосновение. — Или ты — это я?.. — Да, — хрипло выдыхает Беллатрикс, облизывая пересохшие губы, чувствуя, как сжимается горло. — Я — это ты. Девочка смотрит на нее с искренним восторгом, как на ожившее божество. Она проводит маленькими пальчиками по ее лицу, волосам и платью, словно рассматривает большую куклу. Беллатрикс чувствует странную смесь нежности и ужаса к этому ребенку, и почему-то не может отстраниться, не может оттолкнуть маленькую версию себя и убраться отсюда. Девочка обвивает ее шею своими руками и смотрит ей прямо в глаза, гипнотизируя и заставляя оставаться на месте. — Ты такая красивая, — шепчет она, и ее голос звучит почти ласково. — Ты стала тем, кем хотела, Белла? Черные глаза ребенка с алым отблеском на дне буквально прибивают ее к полу, заглядывая в самые темные уголки ее души. Белла чувствует, как сердце начинает колотиться быстрее, а во рту скапливается отвратительный кислый привкус. Страх липкими щупальцами тянется по позвоночнику, заставляя мышцы сокращаться. Ей страшно. Она хочет покинуть это место. Она знает, что стала тем, кем эта маленькая девочка никогда не хотела бы стать. — Ты сбежала от мамы с папой? — голос малышки становится тише и требовательнее. — Забрала с собой Энди и Цисси? Ты защитила их? — Отпусти… — Белла сглатывает, чувствуя, как горло пересыхает. Она пытается освбоодиться, но тело словно окаменело. — Ты стала самой сильной и талантливой волшебницей? — маленькие ручки сжимаются на ее шее крепче, и Беллатрикс понимает, что ей становится трудно дышать. — Ты нашла человека, который полюбил тебя так, как это бывает в сказках? Голос девочки множится, отталкиваясь от стен, и ее хватка становится все сильнее, вынуждая ведьму наклонять шею все ниже и ниже. Белла чувствует, как холод проникает под одежду, заставляя ее дрожать. Что, черт возьми, здесь происходит? Почему она не может пошевелиться? Не может сбежать? — Я… я не… — Белла отчаянно пытается сложить слова в предложения, но у нее ничего не получается. Она сбежала от родителей. Защитила Нарциссу и Андромеду. Стала самой сильной и талантливой ведьмой своего поколения. Нашла человека, который ее полюбил. Вот только у каждой из этих медалей была вторая сторона. Отвратительная, уродливая сторона. — Ты стала чудовищем, которое я ненавижу, — шепчет девочка, и ее голос становится глубже, старше, будто в нем смешиваются сотни голосов. — Нет, — шепчет Белла, и слезы текут по ее щекам. — Я не хотела… — Вранье, — шепчет девочка, и ее губы растягиваются в улыбку, которая не сулит ничего хорошего. — Ты всегда хотела быть сильной. Быть свободной. Ты хотела быть той, кого боятся. Ты хотела быть той, кто может сделать больно, чтобы не чувствовать боли самой. — Это неправда! — Ты думала, что если станешь сильной, то никто не сможет причинить тебе боль, — продолжает девочка, и ее голос становится громче и настойчивее. — Но ты ошиблась. Ты стала сильной, но все еще боишься. Ты боишься, что тебя бросят. Боишься, что тебя перестанут любить. Что такую, как ты, нельзя любить. — Заткнись, — шепчет Белла, но ее голос срывается. — Ты боишься, что ты недостаточно хороша, — продолжает девочка, и ее глаза становятся красными, как у демона. — Ты боишься, что никогда не будешь достаточно хороша. Рот девочки раскрывается шире, чем это возможно для человека, и оттуда показываются ряды острых зубов, похожих на бритвы. Существо крепко сжимает Беллатрикс когтистыми лапами, оставляя на коже глубокие царапины. Это больше не ребенок. Это — монстр. Белла вырывается, чувствуя, как когти чудовища рассекают ее плечо, и кровь стекает по коже, капая на пол. Она тянется к палочке, но та выпадает из руки, откатываясь в сторону. Она пытается произнести заклинание без палочки, но ничего не происходит — магия не слушается, словно изнанка высасывает из нее силу, оставляя ее беспомощной. Чудовище вновь наваливается на нее, прижимая к полу, и его зубы, острые, как бритва, почти касаются ее горла. Ведьма чувствует его дыхание — холодное, гнилостное, пахнущее смертью. — Ты не сможешь победить меня своей магией, — шепчет существо, и в его голосе звучат нотки сожаления. — Я — часть тебя. Твоя тень. Твоя тьма. Ты не можешь уничтожить то, что является тобой. Монстр поднимает ее в воздух, а потом резко отбрасывает в сторону, словно бесполезную игрушку. Беллатрикс падает на пол, и воздух выбивает из легких. Она изо всех сил пытается вдохнуть и отползти, но чудовище следует за ней, не отставая. Его когти скребут по полу, оставляя глубокие борозды, и Белла чувствует, как страх сковывает ее движения. Она отчаянно пытается отползти к своей кровати — туда, где в тайнике под отломанной половицей должен лежать нож. Чудовище снова хватает ее за плечи, рывком отбрасывая в сторону. Беллатрикс откатывается к кровати и отчаянно царапает ногтями половицы, пытаясь найти нужное место. — Ты думала, что сможешь сбежать от себя? — шипит монстр, нависая над ней. — Думала, что сможешь забыть? Сможешь стать кем-то другим? Белла закрывает глаза, стараясь не дышать смрадом, исходящим от чудовища, и в этот момент ее пальцы нащупывают под половицей небольшую щель. Она сует туда руку, и пальцы сами находят нож. Старый, ржавый, с деревянной рукояткой и зазубренным лезвием — тот самый, который она спрятала в детстве, чтобы защититься от отца. Тот самый, которым она так и не решилась воспользоваться. Она сжимает его, чувствуя, как ржавчина впивается в ладонь, оставляя на коже красные следы. Пасть с оскаленными зубами становится все ближе, и раскаленное дыхание существа обжигает ей лицо. Запах падали и разложения усиливается, и на ее щеку падают капли слюны. — Ты не умеешь любить, — шипит монстр, наклоняясь к ней. — Ты никогда не умела. — Вранье, — выплевывает Белла, и вонзает нож в грудь монстра. Нож входит в тело чудовища с мягким чавканьем, исчезая по самую рукоятку. Беллатрикс держится за него обеими руками, проворачивая клинок. Существо издает пронзительный крик, который разрывает тишину, и рассыпается в пыль, оставляя после себя только мутное облако пепла, который осыпается на ведьму. Белла лежит на полу, тяжело дыша, и смотрит на место, где только что был монстр. Ее руки дрожат, когда она, наконец, отпускает нож, который с глухим металлическим звуком падает на пол и отлетает в сторону. Почти наощупь она находит на полу свою волшебную палочку и шепчет заклинание, чтобы раны на коже хотя бы немного затянулись. Когда она наконец поднимается на ноги, она видит дверь. Дверь, которая ведет обратно в коридор изнанки. Белла подходит к ней, берется за ручку и толкает. Коридор теперь кажется ей почти родным.

***

Она замечает ту самую дверь задолго до того, как подходит к ней. По коже пробегает мороз, и Беллатрикс больше всего хочет развернуться и убежать обратно. Она знает эту дверь — ее очертания навечно выжжены на ее сетчатке. Помнит этот запах — сырости, плесени и чего-то еще, кислого, металлического, что въелось в стены, в пол, в воздух. Там пахнет страхом, болью и отчаянием, которые она чувствовала сотни раз, когда ее швыряли внутрь. Белла до сих пор ощущает под лопатками холодный скользкий кафель, и слышит, как за спиной захлопывается замок, оставляя ее одну в ожидании. Беллатрикс смотрит на дверь, и ее сердце начинает биться быстрее, а в груди поднимается волна тошноты, которую она с трудом подавляет. Она знает, что ей нужно туда войти. Она сжимает палочку так сильно, что дерево впивается в ладонь, и делает шаг вперед. Ее рука тянется к ручке, и она замечает, что пальцы дрожат — мелко, предательски. Она ненавидит себя за эту слабость, которая, кажется, никогда не покинет ее, сколько бы она ни боролась. Белла зажмуривается на секунду, собираясь с силами, и переступает порог. Тьма внутри комнаты не похожа на ту, что была в коридоре. Она густая, вязкая, почти осязаемая, как живая, дышащая субстанция, которая следит за каждым ее шагом. Беллатрикс слышит, как дверь за ее спиной захлопывается, и этот звук — глухой, тяжелый, окончательный — пронзает ее насквозь, заставляя вздрогнуть. Вокруг — ни стен, ни пола, ни потолка. Просто тьма. И в этой тьме начинают проступать фигуры. Сначала тени — размытые, бесформенные. Потом они собираются в очертания человека, который ненавидел ее все эти годы. Найджел Грейвс. Он стоит в центре комнаты, и она замечает, что он выглядит не так, как в последний раз, когда она видела его живым. Он выглядит также, как в Азкабане. В той же форме, в тех же перчатках, в которых она видела его каждый день, когда он входил в ее камеру с палочкой в руке и с той улыбкой на лице, которую она ненавидела больше всего на свете. Он смотрит на нее с тем выражением, которое она помнит слишком хорошо — смесь брезгливости и собственнического удовлетворения. Звук капающей воды эхом отражается от стен комнаты, заставляя Беллу внутренне сжаться в ожидании. — Видишь? — говорит он, и его голос звучит так же, как тогда — спокойный, уверенный, почти ласковый. — Ты снова здесь. Ты всегда возвращаешься. Сколько бы ты ни убегала, сколько бы ни пряталась, ты всегда возвращаешься ко мне. Белла молчит. Смотрит на него. Она чувствует, как дрожат колени, как внутри поднимается паника, знакомая до боли. Она хочет отвернуться, закрыть глаза, убежать. Но она не может. Она заставляет себя стоять на месте, смотреть ему в глаза, не отводить взгляд. — Ты думала, что когда я умру, ты избавишься от меня, — продолжает он, делая шаг к ней. — Думала, что с моей смертью исчезнут все те ночи, все те минуты, которые мы провели вместе. Но я здесь. Я всегда буду с тобой. — Нет, — говорит Белла. Ее голос звучит ровно, без надрыва. — Ты здесь только потому, что изнанка считает тебя моим страхом. Она ошибается. — Ты боишься меня, — он усмехается, и в этой усмешке слышится превосходство и жестокость. — Ты всегда боялась меня. И боишься меня до сих пор. Я вижу это. Ты дрожишь. — Нет, — она смотрит на него прямо, и ей не нужно напоминать себе держать спину прямо — она делает это автоматически. Потому что давно решила, что никогда больше не будет сутулиться перед такими людьми, как он. — Я боялась тебя тогда. Сейчас — нет. Ты мертв. Я жива. Это все, что нужно знать. Грейвс смотрит на нее — секунду, две, — потом делает еще шаг. Он оказывается так близко, что она чувствует его дыхание — холодное, как могильный воздух. — Ты сломана, — говорит он, и в его голосе появляется прежняя самоуверенность. — То, что я сделал, навсегда останется с тобой. Ты можешь убегать, сколько хочешь, но ты никогда не станешь целой. Ты всегда будешь той, кого я сломал. — Да, — перебивает Белла ровно. — То, что ты сделал, навсегда останется со мной. Это часть моей истории. Она делает паузу, чувствуя, как внутри нее поднимается волна странного, почти нечеловеческого спокойствия. — Но это не определяет того, что есть сейчас, — продолжает она, и голос ее становится тверже. — Я прошла через все это, и я все еще живу. Ты — нет. Она поднимает палочку, и свет, исходящий от нее, становится ярче, ослепительнее, пронзая темноту, разгоняя тени и выжигая все, что осталось от этого кошмара. — Уходи, — говорит Беллатрикс, и Грейвс, кажется, на секунду теряет свою форму, его очертания становятся размытыми, как акварель, которую залили водой. — Ты не можешь… — начинает он, но она не дает ему закончить. — Уходи, — повторяет она, и на этот раз голос ее звучит громче и требовательнее. Белла чувствует, как ее магия начинает пульсировать, течь по венам, словно жидкий огонь. Грейвс разворачивается — медленно, как человек, который не хочет показывать, что проиграл. В этом движении нет привычной уверенности, нет той ленивой грации, с которой он всегда двигался по Азкабану, наслаждаясь своей властью. Теперь его плечи слегка опущены, а шаги кажутся тяжелыми, словно он тащит за собой невидимый груз. Он делает шаг, второй, третий, но его ноги не касаются пола — он парит над ним, как призрак, который не хочет признавать, что его время прошло. Беллатрикс смотрит на него, не отводя взгляда. Она видит, как его фигура становится прозрачной — сначала плечи, потом руки, потом лицо. Он тает, растворяется в воздухе, превращается в дым — серый, едкий, который поднимается к потолку и исчезает, оставляя после себя только запах. Тот самый запах, который она помнит слишком хорошо. Запах Азкабана — сырости, крови и страха. Запах, который въелся в ее кожу, в волосы, в легкие, который она чувствовала даже после того, как покинула тюрьму. Но сейчас он становится слабее. Тоньше. С каждой секундой, с каждым вздохом он уходит все дальше, растворяется в темноте, которая больше не кажется ей такой угрожающей. Комната, которая была полна тьмы и страха, становится пустой. Просто помещение. Крошечное, тесное, с облупившейся плиткой и ржавым краном, который капает с той же монотонной ритмичностью, что и в Азкабане. Но теперь она не дрожит при звуке этой капли. Она не сжимается в комок, ожидая удара. Беллатрикс стоит посреди этой комнаты, тяжело дыша, и чувствует, как ее сердце постепенно успокаивается. Она смотрит на стены, на пол, на дверь, которая ведет обратно в коридор изнанки, и впервые за долгое время не чувствует страха. Больше нет той липкой, животной паники, которая сковала ее каждый раз, когда она оказывалась здесь. Впервые она смотрит на эту комнату просто как на помещение — грязное, забытое, но больше не властное над ней. Впервые она покидает ее на своих условиях. Она делает шаг к выходу. Потом еще один. Ее ноги больше не дрожат, и она чувствует, как спина выпрямляется сама собой. Она открывает дверь, и свет из коридора заливает комнату, выхватывая из темноты ее лицо. Беллатрикс выходит, не оглядываясь. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком.

***

Коридор в изнанке заканчивается так неожиданно, что Белла вздрагивает. Еще секунду назад она шла по бесконечному серому пространству, ступая по хрустящей каменной крошке, а теперь перед ней возникает стена — массивная, темная, с огромной деревянной дверью, окованной металлом. Дверь выглядит так, будто ее создали не для того, чтобы открывать, а чтобы держать что-то внутри. Или кого-то. Беллатрикс останавливается, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она знает, что это та самая дверь. Та, за которой ее ждет Волан-де-Морт. Беллатрикс не знает, сколько времени она блуждала по изнанке, сколько испытаний прошла, сколько страхов победила. Но сейчас, стоя перед этой дверью, она понимает: все, что было раньше, было только подготовкой. Это — финал. Ее встречает просторный зал, освещенный сотнями свечей, которые парят под потолком, отбрасывая на стены причудливые тени. В центре зала, на возвышении, стоит массивный трон, вырезанный из черного камня, с переплетающимися змеями, которые образуют спинку и подлокотники. Глаза змей горят рубинами, и Белла чувствует, как они следят за каждым ее движением. Воздух здесь тяжелый, пропитанный магией, которая давит на плечи, напоминает о том, что она чужая в этом месте. На стенах — гобелены с изображениями змей, обвивающих деревья, и фигур, склоняющихся перед троном. Пол выложен черным мрамором, в котором отражается пламя свечей. На троне сидит он. Не Волан-де-Морт в своем привычном обличье — не та бледная, безносая тварь с горящими красными глазами. Он предстает перед ней в образе Тома Реддла — уже не юноши, но и не того монстра, которым он стал. Это взрослый мужчина, красивый, с правильными чертами лица, темными волосами и глазами, в которых все еще теплится что-то человеческое. Но Белла знает, что это лишь оболочка. Под ней — та же тьма, тот же холод, та же пустота. Он одет в черную мантию, которая струится по его плечам, как вода. Его пальцы, длинные и бледные, лежат на подлокотниках трона, и Белла замечает, как они слегка постукивают по камню — ритмично, почти гипнотически. Он поднимается, когда она входит, и его губы растягиваются в улыбке. В этой улыбке нет тепла — только предвкушение. — О, Белла, — его голос звучит мягко, почти ласково, и от этого по спине бегут мурашки. — Моя прекрасная Белла. Моя верная слуга. Моя первая последовательница. Моя лучшая любовница. Мое первое создание тьмы. Он делает шаг к ней, и Белла чувствует, как воздух вокруг становится тяжелее. Она заставляет себя стоять на месте, не отступать, не показывать страха. Внутри нее все сжимается, но она держит спину прямой. — Я знал, что ты придешь, — продолжает он, приближаясь. Он останавливается напротив нее, и Белла чувствует его дыхание — теплое, почти живое. Это неправильно. От Реддла не может исходить тепла. Его сердце давно не бьется, кровь не течет по венам. Но сейчас он выглядит таким реальным, таким настоящим, что она почти верит в эту иллюзию. В иллюзию того, что он мог бы стать таким. Его глаза — черные, глубокие, бездонные — смотрят на нее с такой интенсивностью, что ей кажется, будто он видит ее насквозь. Белла ощущает себя экспонатом анатомического театра, с которого содрали кожу и выставили на всеобщее обозрение. Волан-де-Морт медленно, почти ласково проводит рукой по ее лицу. Его холодные пальцы скользят по ее щеке, и Беллатрикс чувствует, как по коже бегут мурашки, и внутри поднимается волна отвращения, которую она с трудом подавляет. Он берет ее за подбородок, слегка надавливает на нижнюю губу, заставляя ее приоткрыть рот. Чужие пальцы касаются ее губ, и это прикосновение заставляет Беллу содрогнуться. Он наклоняется к ней, и его сухие губы касаются ее губ, и она чувствует, как его раздвоенный язык мягко скользит по ее зубам, проникая в рот. В поцелуе ощущается тяжелая, пьяная горечь полыни, которая заполняет ее рот и горло, Белла едва сдерживается, чтобы не оттолкнуть его. Когда губы начинают гореть огнем, она слегка отстраняется, заставляя себя посмотреть прямо в глаза Реддлу. — Я пришла забрать тебя отсюда, мой Лорд, — она протягивает руку, зарываясь пальцами в его волосы. — Сегодня ты вернешься домой. — Почему сегодня, Белла? — змеиные глаза продолжают высверливать дыру в ее сознании, и ведьма чувствует, как он пытается проникнуть в ее мысли. — Что изменилось? — Потому что сегодня — ночь Кровавой луны, — Белла чувствует, как слова даются ей с трудом. — Мы собрали десять артефактов, чтобы открыть портал и вернуть тебя. Ты сможешь закончить то, что начал. Реддл резко отстраняется, и его лицо, которое еще секунду назад было спокойным и безмятежным, искажается. Его взгляд становится безумным, голодным и яростным, и его глаза напряженно блуждают по ее лицу, пытаясь вычислить ложь. Белла сглатывает ком в горле, расправляя плечи, и чувствует, как сердце камнем падает куда-то в желудок. Она знает, что будет дальше. Он не поверит ей на слово. — Тогда покажи мне это, — говорит Реддл, и в его голосе звучит плохо скрываемая угроза, от которой у ведьмы перехватывает дыхание. — Покажи мне все, Белла. Я должен знать, что ты не врешь. Открой свой разум. Дай мне увидеть. — Смотри, — Белла с готовностью распахивает свой разум, позволяя картинкам и фрагментам из ее сознания спокойно витать в пространстве. Она чувствует, как Реддл безжалостно вторгается в ее мысли, бродит по ее воспоминаниям в поисках правды, которую она так тщательно скрывает. Белла едва сдерживает улыбку — он увидит только то, что она готова показать. Перед ними проносятся образы, слова, события — то, что было и чего не было за эти долгие годы и месяцы. Она показывает ему пылающий особняк Гринграссов, где она якобы нашла Арканум. Она показывает ему свое падение в портал, свое путешествие по Изнанке, свое лицо, искаженное страхом и болью, когда она думала, что умирает. Она показывает ему свою верность, свою преданность, свою любовь, которая, как она знает, была для него единственным, что имело значение. Белла показывает Волан-де-Морту то, что он хочет увидеть, и большинство из этих образов — искусно созданная иллюзия, настолько реалистичная, что она сама готова в это поверить. Она провела несколько долгих месяцев, создавая его — двойное дно своего сознания — и наполняя память несуществующими деталями. Сложное, неимоверно сложное колдовство, которое стоило ей почти всех ее сил, которое вымотало ее до предела. Но сейчас, глядя на лицо Реддла, зрачки которого расширяются с каждым просмотренным воспоминанием, она понимает, что это того стоило. Когда поток образов заканчивается, Волан-де-Морт снова оказывается рядом с ней. Белла не успевает среагировать, как он хватает ее за талию и переносит к трону со змеями, опуская прямо на него. Ведьма вздрагивает, когда холодная чешуя касается кожи. Она чувствует, как змеи обвивают ее тело, словно путы, и заставляет себя сохранять спокойствие. — Ты действительно это сделала, — говорит он, и в его голосе появляется что-то, похожее на одобрение. — Ты привела моих последователей сюда. — Я привела их к тебе, — шепчет Белла. Реддл снова подходит к ней, и теперь его руки ложатся на ее талию, притягивая к себе. Белла чувствует, как его пальцы сжимаются на ее бедрах, как его дыхание касается ее губ. Он смотрит на нее сверху вниз, и в этом взгляде есть что-то собственническое, хищное, отчего по коже пробегает дрожь. — Ты всегда была красивой, Белла, — говорит он, и его голос становится тише. — Но сейчас ты выглядишь особенно прекрасной. Война, Азкабан, изнанка — все это оставило на тебе следы, но они лишь подчеркивают твою красоту. Он проводит пальцами по ее щеке, и Белла чувствует, как его прикосновение обжигает кожу. Что Реддл будет делать дальше? Беллатрикс тяжело выдыхает, собираясь с мыслями. Ей всего лишь нужно дождаться подходящего момента. Последнее звено ее плана — и все будет кончено. Реддл нависает над ней, и Белле на секунду кажется, что он обо всем догадался и вот-вот убьет ее. Однако вместо этого он наклоняется к ней так близко, что короткие пряди его темных волос почти падают на ее лицо, и его дыхание касается ее губ. — Мы будем править этим миром вместе, Белла, — его голос эхом раздается у нее в голове, проникает в самые потаенные уголки ее сознания, заставляет ее содрогнуться. — Ты и я. Мы будем величайшей парой в истории магии. Я был так слеп, недооценивая тебя. Но теперь я вижу. Ты — не просто слуга. Ты — моя равная. Моя партнерша. Моя королева. Белла поднимается с трона, чувствуя, как змеи отпускают ее, отступая и подчиняясь ее воле, и оказывается с Реддлом почти на одном уровне. Его руки ложатся ей на талию, и он притягивает ее к себе. Беллатрикс обвивает одной рукой его шею, а вторую прячет у него за спиной, начиная осторожно вращать запястьем, создавая тонкую вязь заклинания. Их взгляды переплетаются, и Белла тянет Волан-де-Морта на себя, прижимаясь губами к его губам, чувствуя, как его раздвоенный язык проскальзывает в ее рот. — Да, — жарко шепчет она, завершая движение рукой, и чувствует, как магия обвивает его тело, и заклинание затягивается, становится крепче. — Ты всегда недооценивал меня, Том. Винчире! Вырвавшийся из палочки поток магии захлестывает Реддла, отталкивая его от Беллатрикс в клубе белого дыма. Она с наслаждением впитывает яростный крик Темного лорда, который понимает, что попался в ловушку. Дым рассеивается, и Белла видит Волан-де-Морта, на котором висят магические кандалы — почти такие же, как были когда-то на ней в Азкабане. Его шея и руки закованы в браслеты, от которых тянутся длинные цепи, уходящие в темноту. Редд пытается пытается разорвать их, но они не поддаются. Белла подходит ближе и тянет за цепь, ведущую к ошейнику, заставляя Реддла упасть перед ней на колени. В этом жесте есть что-то сладостное, удовлетворяющее, почти победоносное. Она смотрит на него сверху вниз, на этого человека, который когда-то был ее повелителем, ее всем, и видит в его глазах отражение своего триумфа. Ее захлестывает мрачное удовлетворение. — За тобой должок, Том, — говорит она, и ее голос звучит холодно. — Сними с меня проклятье. — О, моя милая Беллатрикс, — человеческое лицо Реддла дает трещину, словно маска, и из-под нее начинает выступать его истинная сущность. Кожа становится бледнее, глаза краснеют, лицо вытягивается, становится более змеиным. — Я уже мертв. Неужели ты думаешь, что сможешь меня напугать? Я пережил смерть, Белла. Я пережил все, что только можно пережить. Ты не можешь причинить мне боль, которой я еще не чувствовал. — Снимай чертово проклятье, — сквозь зубы шипит Белла, усиливая давление магических кандалов. Она испытывает почти садистское удовлетворение, чувствуя, как они сжимаются, заставляя его задыхаться. — Ты думаешь, что создал свой уютный маленький мирок, в котором никто тебя не достанет, но это не так. Поверь, моих сил хватит на то, чтобы вытащить тебя отсюда и скормить демонам изнанки. Я не шучу, Том. Я сделаю это. И сделаю это с удовольствием. Змеиные глаза Реддла заволакивает ненависть, и он дергается, пытаясь освободится, но кандалы бьют его мощным импульсом магии, заставляя зашипеть от боли. Он снова падает на колени, и его темные волосы касаются носков ее ботинок, и Белла усмехается, ощущая мрачную иронию происходящего. Когда-то точно так же она лежала у его ног, умоляя не убивать Андромеду и ее ребенка, умоляя о том, чтобы он проявил хоть каплю милосердия. Но он не дал ей ничего, кроме боли и унижения. И теперь Белла готова вернуть все это ему сполна. — Кандалы, — хрипло выплевывает Реддл, вытягивая запястья. — Я не смогу ничего сделать, пока мои руки закованы. — Одно лишнее движение — и я выволоку тебя из этой комнаты, — Белла делает легкий взмах палочкой, и кандалы на руках исчезают. Реддл поднимается, потирая запястья, и смотрит на нее с ненавистью. — Сними проклятье, — повторяет она, и ее голос становится жестче. Реддл поднимает руку и касается ее лба, и Белла ощущает, как его магия проникает в нее. Она течет по ее венам, как ледяная вода, и Белла чувствует, как она находит проклятье, которое терзало ее годами. Оно вросло в нее, стало ее сущностью, растеклось по организму ядом, и теперь Реддл вырывает его, словно гнилой зуб. Боль приходит внезапно — острая, всепоглощающая, такая, что Белла почти кричит. Она чувствует, как проклятье отделяется от нее. Что-то внутри обрывается — как будто кто-то перерезает нить, которая держала ее на месте. Белла делает вдох, и этот вдох отличается от всех предыдущих. Воздух кажется легче, чище, будто она дышала через трубку все эти годы, и только сейчас ее убрали. Мир вокруг меняется — ему словно добавляют красок, делают звуки громче, ярче. Она слышит, как капает вода где-то далеко, как потрескивают свечи под потолком, как бьется ее собственное сердце. Впервые за долгие годы Беллатрикс ощущает себя цельной. Это ощущение опьянет, растекаясь по коже, словно теплая морская вода. Но в тот же момент Реддл дергается, и кандалы на его руках возвращаются, сжимая запястья с новой силой. Он смотрит на нее с непередаваемым отвращением, и маска человеческого лица дает трещины все сильнее. Глаза его становятся красными, кожа бледнеет, и Белла видит, как истинная сущность Волан-де-Морта начинает все больше и больше проступать сквозь оболочку. Чертов ублюдок прочитал ее мысли. — И что теперь, Беллатрикс? — Реддл смотрит на нее, и его глаза впиваются в ее лицо. — Побежишь к своей маленькой грязнокровке, под которой ты стонала и выгибалась, как самая последняя продажная девка? Он запрокидывает голову, и его хриплый смех эхом разносится по комнате, отражаясь от стен. Беллатрикс чувствует, как внутри нее поднимается волна ярости, смешанной с ненавистью и страхом. Она сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Гнев, который она так долго подавляла, готов вырваться наружу, горячий и неконтролируемый, как расплавленная лава. — Какая же ты дешевка, Белла, — продолжает он. — Все твои чистокровные принципы ничего не стоят, когда рядом оказывается эта девчонка. Разделить свою постель с этой мерзостью? Ты просто отвратительна. Что бы сказал Сигнус, если бы узнал, что его дочь променяла все, во что верила, на грязнокровку, которая даже не знает, что такое настоящая магия? Беллатрикс чувствует, как внутри нее закипает что-то, чему нет названия. Это не просто ярость, не просто ненависть. Это что-то первобытное, что-то, что она держала в себе годами — все унижения, все боли, все моменты, когда она молчала, когда она терпела, когда она позволяла другим решать за нее. Реддл смеется, и этот смех разрывает ее на части, выворачивает наизнанку, заставляет ее чувствовать себя маленькой и ничтожной. — Заткнись, — сквозь зубы цедит Белла, и ее голос дрожит от ярости, которую она не может контролировать. Ведьма отвешивает ему оплеуху, и ее рука, сжатая в кулак, врезается в его лицо, разбивая губу. Ее рука горит от удара, но она не чувствует боли — только удовлетворение. Она с наслаждением смотрит, как по его лицу ползет струйка крови — темная, почти черная, как и его душа. Кровь стекает по подбородку, капает на его черную мантию, оставляя темные пятна. — Ты думаешь, что победила? — он запрокидывает голову, снова заходясь в сумасшедшем смехе, от которого пробегает мороз по коже. — Ты думаешь, что сможешь уйти отсюда и начать новую жизнь? У меня для тебя новости, Белла. Реддл наклоняется к ней, облизывая раздвоенным языком окровавленные губы. Его глаза, красные, как угли, горят в полумраке, и Белла чувствует, как от него исходит холод, который проникает под кожу. — Твоя любимая грязнокровка запечатала портал, и ты не сможешь вернуться обратно. С проклятьем или без — ты все равно принадлежишь мне. Ты подарила нам целую вечность вместе. Но хочу отдать тебе должное, — он качает головой, криво усмехаясь. — Ты отлично подготовилась. Это представление, эта страсть... Просто нечто! Мне было приятно быть частью твоего маленького спекталя. Здесь не так много развлечений. Надеюсь, ты оценила, как я вжился в роль. Беллатрикс отшатывается, словно от удара плетью, и ее колени подкашиваются. Портал закрыт, и выхода нет. Реддл знал об этом с самого начала, но все равно устроил этот фарс, позволив ей победить, позволив ей поверить, что она сможет выбраться. Он даже снял проклятие, но только для того, чтобы дать ей надежду и потом отобрать. Белла смотрит на него, и внутри что-то рушится, осыпаясь, словно разбитое стекло. — Нет, — шепчет она, и ее голос срывается. — Ты лжешь. — Я никогда не лгу тебе, Белла, — говорит он, и в его голосе слышится мрачное удовлетворение. — Вот что случается, когда начинаешь доверять мерзкому маггловскому отродью. Белла смотрит на него, и в ее глазах появляется что-то новое. Не страх, не отчаяние. Ярость. Холодная, выжженная ярость, которая поднимается из глубины, заполняя каждую клеточку ее тела. Она чувствует, как кровь начинает бурлить в ее венах, сердце начинает биться быстрее и руки перестают дрожать. Вся ее боль, все унижения, все моменты, когда она позволяла другим решать за нее, превращаются в одну единственную мысль: он не победит. Она не позволит ему победить. Белла хватает его за цепь, пристегнутую к ошейнику, и дергает так сильно, что он падает на колени. Металл впивается в ее ладонь, оставляя глубокие следы, но она не чувствует боли. Она тащит его к выходу из зала, и он спотыкается, смешно перебирая ногами, но она не отпускает. Тело Реддла кажется удивительно легким, словно пластмассовый манекен. В ней бурлит адреналин, придавая сил. Волан-де-Морт даже не пытается сопротивляться, словно не веря в то, что она решится завершить начатое, до последнего ожидая, что она сдастся. — Ты не посмеешь, — шепчет он, и в его голосе появляется что-то, похожее на страх. — Ты не посмеешь сделать это. — Посмотрим, — отвечает Белла. Она выволакивает его в коридор изнанки, и они оказываются перед одной из дверей — старой, облупившейся, за которой чувствуется пустота. Дверь выглядит так, будто ее не открывали столетиями — она покрыта слоем пыли и паутины, ручка сломана, и Белла чувствует, как от нее исходит холод, который проникает под кожу. — Ты хотел вечности, Том? — она распахивает дверь, ощущая дыхание бездны, которая тянется к ней, как живое существо. — Ты ее получишь. Забирай все — ни больше ни меньше. Она толкает его в открытый проем, и Реддл падает в пустоту, исчезая в темноте. Белла слышит его крик, который постепенно затихает, пока не исчезает полностью. Она закрывает дверь, и звук захлопывающейся створки отдается эхом в тишине. Она стоит одна в коридоре изнанки, тяжело дыша, и чувствует, как сердце тяжелым молотом колотится в груди. Она сделала это. Она победила. Осталось найти дорогу домой. Ведьма тяжело сползает вниз, прижимаясь спиной к холодной стене, и прячет лицо в трясущихся руках. Она чувствует, как каменная поверхность впивается в лопатки, как холод проникает сквозь ткань мантии, добирается до кожи, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться. Дыхание сбивается, становится рваным, прерывистым, и Белла не может его контролировать. Она пытается успокоиться, заставляет себя дышать глубже, но каждый вдох дается с трудом. Она сидит так какое-то время — минуту, две, целую вечность, — пытаясь выровнять дыхание, унять дрожь в руках, заставить сердце биться ровнее. Вокруг — тишина. Она закрывает глаза, пытаясь отгородиться от всего, что произошло. От Реддла. От проклятия. От поцелуя, который до сих пор жжет губы. И внезапно ее ноздрей достигает запах апельсиновой цедры. Беллатрикс напрягается, словно струна, и крепче перехватывает палочку, подскакивая на ноги. Этого запаха не может здесь быть. Не должно здесь быть. В изнанке не может быть ничего живого, настоящего, реального. Только тени. Только страхи. Только прошлое, которое преследует ее. Гермиона стоит прямо напротив нее, повернувшись в профиль и скрестив руки на груди. Свет от волшебной палочки, которую она держит в руке, освещает ее лицо, подсвечивая разлетающиеся непослушные прядки, которые выбились из пучка. Она выглядит такой живой и реальной, что это кажется невыносимым. Белла видит каждую черточку ее лица — изгиб бровей, ямочку на щеке, которая появляется, когда она улыбается. Видит, как ее пальцы слегка постукивают по предплечью, как она переминается с ноги на ногу, словно не зная, что делать дальше. — Гермиона?.. — слово срывается с губ быстрее, чем Белла успевает подумать. Девушка медленно разворачивается к ней, и Белла с ужасом видит, что у нее нет половины лица. Оно обуглилось, сгорело, и кожа отвратительными лохмотьями свисает с белых костей черепа, который смотрит на нее пустой глазницей. Вторая половина лица — та, что осталась нетронутой, — все еще красива, но этот контраст делает зрелище еще более жутким. Волосы с одной стороны сгорели, обнажая обугленную кожу головы, а с другой — все еще ниспадают каштановыми волнами. Внезапно Беллатрикс понимает, что они больше не в коридоре. Они находятся в доме Грейнджер, который горит. Пламя пожирает стены, лижет потолок, вырывается из окон и дверей. Вокруг — грохот, треск, шипение. Стены покрываются черными пятнами, обои пузырятся и отваливаются, обнажая обугленные доски. Огонь подбирается все ближе, жар становится невыносимым, и Белла чувствует, как пот стекает по лицу, смешиваясь с копотью. В воздухе летают искры и пепел, которые кружатся, как снежинки, оседая на волосах и одежде. Где-то падает мебель, разбивается стекло, и звук взрыва разносится по комнате. — Надеюсь, ты получила то, что хотела, Белла, — голос девчонки искажается до неузнаваемости из-за поврежденной гортани, становится низким, хриплым, почти звериным. — Вот только заплатить за это пришлось другим. — Ты заперла меня здесь, — Беллатрикс остается на месте, не спеша приближаться к Гермионе. Она чувствует, как подошвы ботинок начинают плавиться от жара, и делает шаг назад, пытаясь уйти от огня. Вокруг летает пепел, и воздух наполняется удушливым запахом дыма и горящих вещей. Белла чувствует, как каждый вдох становится все тяжелее. Она кашляет, пытаясь избавиться от дыма, но он проникает все глубже, оседает на языке и горле, оставляя горький привкус. Где-то вдалеке слышен звон разбитого стекла, и она видит, как огонь перекидывается на шторы, пожирая их с жадностью. — Ты сама себя заперла, Белла, — девушка пожимает плечами и обводит рукой окружающее пространство. Ее обугленная рука с черными пальцами указывает на горящие стены, обрушивающийся потолок и пламя, которое подбирается все ближе. — Все это — последствия твоих решений. Ты думала, что сможешь контролировать все. Ты думала, что сможешь управлять судьбой. Но ты ошиблась. — Моим единственным верным решением было держать тебя подальше от этого, чтобы сохранить тебе жизнь. — Сохранить мне жизнь? — Гермиона-не-Гермиона смеется, насколько позволяет истерзанное горло, и этот леденящий кровь звук застывает в ушах Беллатрикс. Он похож на скрежет металла по стеклу, на крик умирающего животного. Девушка взмахивает руками, и перед ними появляются сцены, сменяющие друг друга, словно кадры какой-то чудовищной кинопленки. На каждом из них — смерть Грейнджер. Вот она падает с обрыва, ее тело разбивается о камни. Вот она тонет в черной воде, и пузырьки воздуха поднимаются на поверхность. Вот она лежит на операционном столе, и ее глаза стекленеют. Вот она умирает в луже крови, и ее пальцы все еще тянутся к палочке. Вот ее тело, сгоревшее в огне, корчится на полу. Сцены сменяют друг друга, и Белла видит каждую деталь — блеск глаз, дрожь губ, последний вздох. Жар от огня становится просто невыносимым, и Белла начинает задыхаться. Воздух обжигает легкие, и каждый вдох причиняет боль. Она чувствует, как пламя начинает лизать ее ботинки, и жар проникает сквозь ткань мантии, почти добираясь до кожи. Где-то наверху с треском ломается балка, и она падает, погребая под собой часть дома. — Посмотри на это, Белла, — голос Гермионы эхом разносится по комнате, становится громче, настойчивее. — Ты видишь их? Сотни, миллионы реальностей. И в каждой из них я умираю. За тебя. Из-за тебя. Ты всегда забираешь больше, чем другие готовы отдать, но ничего не даешь взамен. В этом вся ты, Беллатрикс. — Я пыталась… — шепчет Белла, и голос ее срывается. — Слишком поздно, — шепчет не-Гермиона, и ее голос становится тише. — Ты опоздала, Белла. Уходи отсюда. Мне больше нечего тебе дать. Белла чувствует, как огонь начинает лизать ее кожу, и жар становится невыносимым. — Как мне уйти? — Ответ на этот вопрос всегда был с тобой, — не-Гермиона легко толкает ее в грудь, и Беллатрикс чувствует невыносимую боль и жжение под одеждой. Она выхватывает медальон, который кажется просто раскаленным. Металл обжигает пальцы, оставляя на коже красные следы, но она не отпускает его. Ведьма раскрывает его, чувствуя, как магия пульсирует внутри. На внутренней стороне — гравировка: «Perdita diu, tandem reperta». Слова, которые она видела тысячи раз, но никогда не понимала их значения. До этого момента. — То, что считалось утраченным, наконец-то найдено, — шепчет она, и слова срываются с губ, словно заклинание. Она произносит их вслух, снова и снова, пока слова не начинают пульсировать в такт ее сердцу. Огонь уже добрался до самой груди, и она уже не видит лже-Гермионы, созданной изнанкой и ее подсознанием. Белла осторожно, почти нежно проводит кончиком пальца по фотографии Нарциссы, думая о том, что ее младшая сестра — единственная, кто знает правду. Единственная, кто ждет ее возвращения. Пламя поднимается все выше и выше, и Белла уже готовится к смерти, чувствуя, как жар поглощает ее. Но внезапно тело ведьмы окутывает поток магии, словно она попадает в поток. Беллатрикс чувствует, как мир вокруг нее начинает вращаться, пространство и время сжимаются и растягиваются, и ее тело проносится через миллионы миров, через бесконечные коридоры, через саму ткань реальности. Она падает на пол, и ее пальцы зарываются в ворс знакомого ковра. Белла отключается, теряя сознание.