Мы не хотели. Часть 3

— Манатки свои собирайте и на выход. Всё! Свободны! Мне здесь наркоманские притоны не нужны. А ещё такой приличной притворялась. Вежливая, тихая, только посмотрите на неё! Женя стоит, как обосранная. В руках продукты - макароны, сосиски. Она вышла на пять минут, вернулась, а тут уже замки меняют.  — Я всё объясню. Только не кричите, пожалуйста.  — Так, слушай. Как тебя там? Женя, да? Женя. Если вы сейчас же не съедете, я милицию вызову. Поняла? И подружку свою разбуди. Под чем она? Под наркотиками? Я шприц в мусорке видела.  Из Красноярска уезжать не хотелось. Это был первый город из, наверное, десятка, где Жене казалось, что у них с Ирмой всё получится. Получится начать жить заново, ну, или хотя бы не сдохнуть, продолжая.  Женя молча проходит в комнату, попутно подмечая, как сильно натоптано, и что в их личных вещах уже успели хорошенько покопаться. И почему от белого снега, как и от чистых помыслов, всегда такая черная грязь? Ирма лежит на животе, в одних трусах и задранной майке - она спит, если можно так назвать это состояние коматоза. Будить её сейчас бесполезно, но у Жени нет выбора. И времени нет, чтобы спокойно заняться поисками новой квартиры.  — Ирма, вставай. Я прошу тебя. Нам нужно уходить.  Та никак не приходила в себя, даже не мычала - просто лежала равнодушным ко всему пластом. Тогда Женя психанула и стала бить её, чем есть - пачкой сосисок, руками. Орать и пинать, потом остановилась. Оглянулась - на неё с ужасом смотрели соседи. Их, видимо, позвали на помощь.  — Жень, прости.  На улице было очень холодно, они спрятались с Ирмой в первом же кафе, словно в убежище. Взяли одно мороженое на двоих и теперь глазели друг на друга - Женя с разочарованием, а Ирма под чем-то легким, чтобы «снять головную боль».  — Я понимаю, тебе очень тяжело со мной. Но и мне сейчас сложно.  Женя молчит, пока Ирма пытается торговаться. — Да-а-а. Тупо как-то всё выходит, да, Жень?  — Что всё? — Ну всё. Это.  — А мне не тупо? Постоянно одно и то же, — одна и та же шарманка.  Сейчас они в сотый раз поругаются, и Ирма вновь выскажет Жене, как всё прекрасно и ладно было в её колонии для малолеток. Что там она была уважаемым человеком. Авторитетом. А тут она ничто. И что приспособиться к этому «ничто» невозможно.  Жене этого больше не надо (слушать об этом - так точно), поэтому она группируется, задвигает собственные обостренные эмоции в дальний ящик и берет себя в руки.  — Ирма, нам обеим тяжело. Но это не повод сдаваться.  — Не повод.  — Ты вообще осознаешь, что у нас появился реальный шанс начать новую жизнь? — Мы без документов, Жень, ты, видимо, забыла. О какой новой жизни ты говоришь? Мы даже переезжаем автостопом.  Ага, хрен там.  Ирма привычно прикатила свою любимую цистерну с говном и дёгтем, дабы поливать всем этим Женьку - совать ей под нос мерзко пахнущую херню, ехидничать. И издеваться над её надеждой, что у них всё ещё может быть хорошо. Что они могут быть счастливы. Вне решеток. Вдвоем.  Женя хмурится.  — Документы мы достанем, купим новые. Как только деньги появятся.  — А когда они появятся?  — Знаешь, если бы ты вышла на работу, было бы легче. И быстрее.  — Решила приткнуть меня моим же дерьмом?  — Нет. Не решила.  — Или напомнить мне, какое я ничтожество?! Ирма повышает голос, но хорошо, что в такую рань в кафе никого нет, а то стали бы оглядываться. Женщина за кассой не в счет. Судя по фингалу на её равнодушном лице, эта жизнь ей тоже дается с трудом.  — Успокойся, — потому что сама Женя уже успокоилась.  Или перегорела. — Никто тебя ничем не притыкает. Но я не могу тянуть нас обеих. Понимаешь? Работать одна, кормить нас одна и быть единственной взрослой. Ирма, ты не ребенок. Пора взрослеть.  И отказаться от наркотиков. Об этом Женя не сказала (потому что говорила миллион раз), но, по факту, это единственное, о чем она просила.  — Мне постоянно снятся кошмары. Я просто хочу их не видеть. Хочу, чтобы меня отпустило прошлое. Что мне, блядь, с этим сделать?! Если знаешь, скажи мне! — Ирма, я знаю. И чувствую. Ты всегда жила с ними. С этими кошмарами. Но сейчас ты делаешь всё, чтобы жить в них. Ты уничтожаешь себя. Причем, своими руками! Мороженое будто слышит децибелы их спора и розово-молочной слизью сползает по стенке креманки. Его цель - добраться до места, где сцепка с чем-то постоянным исчезнет, и тогда оно наконец рухнет на пластиковый стол. Если повезет, разобьет вдребезги свои подкрашенные, клубничные внутренности. И Женя наблюдает, ждет, когда же случится это ожидаемое-неизбежное.  — Женя. Прости меня. Ничего не происходит.  Никаких смертей даже понарошку - Ирма тянется рукой, осторожно подбирает пальцем сладкие капли и, как ребенок, отправляет их в рот.  — Дай мне шанс. Я прошу тебя. Я исправлюсь, честно. Женя вспоминает рассказы Ирмы. Те самые, наполненные ужасом кошмары, где всю её семью убил какой-то чокнутый псих. Как орали кошки, но их тоже убили. Убили всех, кроме самой Ирмы. И теперь этот выживший, спрятавшийся под кроватью карапуз, сидит перед ней и продолжает посасывать палец. И Женьке становится жалко, она дает слабину.  Снова.  Та чувствует это и выдыхает. Расслабленно улыбается.   — Я изменюсь, обещаю. Вот увидишь. Всё будет хорошо.  На этот раз они арендовали комнату. Это было очень странное место - старое, насквозь пропитанное хлоркой и останками обитавших здесь когда-то клопов. Странное и абсолютно пустое. Голые, выкрашенные в невнятный беж стены, на полу - ковер. Всё. Потом Ирма нашла матрац - притащила его откуда-то. На нем, по задумке, должна была спать Женя (и спала). Для себя же Ирма поставила палатку. Прямо в комнате. Обычную такую, туристическую. Ясное дело, что в данном случае хозяевам квартиры было срать, кто именно снимает у них жилье.  Кстати, соседнюю комнату, занимала какая-то откинувшаяся зечка. Ей было явно больше пятидесяти, и с ней у Жени произошли две неприятные стычки. Потом, правда, они поладили. Просто не трогали вещи друг друга, перестали обращать внимание на чужие продукты и (даже!) несколько раз нормально поговорили. Та пила водку, иногда уходила в запой, но в остальном никаких проблем не доставляла.  Как-то раз Женя была в благодушном расположении, ей было хорошо и она решила приготовить завтрак на всех. Оладьи со сметаной, сложенные горкой на щербато-голубой тарелке. Ирма (как обычно) отсыпалась после бурной ночи с наркотиками, поэтому на кухне они были вдвоем.  — …Зечка, Женя, это навсегда не человек. Понимаешь, да? Исправление-наказание. Это ни черта не работает. На зоне ты просто рабочая сила, ишачка. И поверь, всем там потрясающе как насрать на какое-то твое мнимое исправление. Ты наказана - это главное. А раз наказана, значит, работай. И начальству похуй, как ты себя чувствуешь, как твое здоровье. Беременна ты или у тебя легкие в пятнах. Мы вот строительные мешки то по сорок, то по шестьдесят килограмм таскали. О чем человеческом может идти речь, когда так... Ты, кстати, на работу-то устроилась? — Пока нет, — та не ожидала таких «откровений» от соседки, но слушала. Не ела.  Про себя, про них - Женя молчала. Она вообще приучила себя говорить мало и никогда не откровенничать с людьми. Ирма же, как только узнала о прошлом их «сожительницы», решила устроить скандал. Жене. Она орала, бегала по комнате и, наверное, хотела что-то разбить или сломать, но ничего не нашла. Вообще, в ней как-то ужились эта кричащая на всё бравада и наркотическая паранойя.  Повезло тогда, что соседки дома не было, и единственным зрителем этого стремно-нетрезвого концерта, не считая Жени, был одинокий, покрытый паутиной кактус.  — Так давай ко мне, я тебя устрою. Ты девка адекватная.  Бывшая зечка написала на клочке бумаги номер телефона.  — Позвонишь, запишешься. На аренду тебе точно хватит, там и подработки похватаешь. А вот твоей подружке с иглы лучше слезть. Скажи ей. Хорошим это не кончится.  Женька благодарно кивнула. За всё. Нигде её надолго не задерживали - кому-то нужны были документы, где-то она не проходила по возрасту и знаниям. Поэтому за эту возможность поработать Женька вцепилась бульдожьей хваткой. Тем более, это была действительно нормальная работа - никакого стриптиза или криминала - по телефону ей объяснили, что им требуется порядочная разнорабочая в детский садик. Соседка работала там нянечкой. На вопрос Жени, как на такую должность взяли бывшую заключенную, та лишь пожала плечами - в стране кризис. После того, как Женя начала пахать и всё больше времени проводить на работе, впрягаясь в любые подработки и хватаясь за каждую возможность заработать лишнюю копейку, у Ирмы окончательно отказали тормоза. Новые компании познакомили её с более жесткими наркотиками. Очень быстро от них, вернее, из-за их отсутствия, к Ирме пришли настоящие ломки. Она орала, ползала по стенам и по полу, каталась, рвала на себе кожу и одежду, и даже пыталась выйти в окно. В итоге, все деньги, что остались у них от их прошлой жизни, Ирма спустила на героин. Её не было днями и ночами. Она могла пропасть на несколько суток, и тогда Женя, уставшая грызть себя тревогой, бросала всё, все свои дела и ехала по уже знакомым адресам. Ночью. Одна ходила по загаженным квартирам. Заходила туда, где никогда не запирались двери, а на полу, между шприцами, крышечками с фольгой и Лидокаином, размножалась, ползала обнаженная человеческая масса. Тогда Женя подходила к каждой трахающейся сцепке, за волосы оттягивала некогда принадлежавшую человеку голову, не узнавала в них Ирму и шла дальше. На неё не обращали никакого внимания.  Самое страшное, что для Жени это стало нормой жизни, обыденностью, ну, как ходить на работу или пить кофе по утрам. Просто к списку бесконечных дел для выживания добавился ещё и поиск Ирмы.  Женя выматывалась, уставала, но не знала, как остановить этот день сурка.  Однажды она открыла глаза и поняла, что Ирмы нет. И что нет её уже больше недели. Когда третий круг поисков ничего не дал, Женя постучалась в соседскую дверь. Теперь они искали вдвоем, шастая по чердакам и подвалам, и переворачивая вверх дном наркоманские притоны. Та нашлась глубокой ночью, когда даже сил не осталось орать на неё и что-то там выяснять.  Очередная засраная квартира. Снова тела, сознание которых убито каким-то очередным производным от китайского героина. Прямо на полу, у батареи, сидит голая Ирма. У неё грязные, спутанные волосы и засос на груди. Она не узнала их или не захотела узнать - открыла свою паховую вену, достала с банки-Нескафе-пепельницы чей-то грязный шприц и на Женькиных глазах ввела себе наркотики. Это был пиздец.  Кажется, Женя закричала тогда. Заорала, потому что это страшно. Потому что её Ирма уже мало напоминала человека. Из коридора прибежала соседка-зэчка, она рывком схватила Ирму, накинула на неё какие-то тряпки, и они вернулись домой.   Если бы не помощь соседки, Женька бы ёбнулась. Это всё было слишком - приводить Ирму в подобие нормы: полоскать её в ванне, пока ту полоскает, выворачивает от токсинов. Слушать её крики-ломки. Запирать. Одевать, кормить и следить, чтобы она не вскрылась. Так проходили дни, благо, что рабочие смены у Женьки с «помощницей» не совпадали. Ирму караулили по очереди.  Это случилось в пятницу. Женя заболела - ей было плохо, её температурило, и от Парацетамола вырубило прямо за столом. Когда очнулась, услышала разговор - сначала она не поняла, бросилась в их комнату (там была заперта Ирма) - дверь открыта. Тогда Женька побежала в комнату соседки. Ирма, трясущаяся от ломки и вся мокрая от пота, но вполне себе трезвая, разговаривала по телефону.  Обернулась.  — Привет, Жень, кто-то позвонил и я ответила. Номером ошиблись. Все хорошо, малыш. Чего ты? Испугалась? На самом деле, Ирма позвонила Цыганке. Сообщила ей адрес и попросила забрать её домой.  «….» Снег растаял, и теперь на его место пришел холодный, грохочущий дождь. Он без устали раздавал пощечины оцинкованной крыше, и, кажется, совершенно не собирался останавливать эту мокрую, садистскую пытку. Всё вокруг было серым и скользким. Цыганка облокотилась на подоконник, отчего в её смуглую кожу тут же впились отслоившиеся, остро-сухие куски белой краски. Она только закончила говорить с Ирмой и теперь думала, как лучше ей поступить.  Как сделать так, чтобы потери были минимальными.  Если честно, её трясло.  Твою мать, Ирма… Да почему я?! Почему я должна принимать решение и разгребать за тебя твой пиздец?! Цыганке очень хочется плакать, спрятаться и спихнуть всю эту ответственность на кого-нибудь другого. А ещё лучше - не просыпаться сегодня с утра. Не начинать этот новый день. В конце концов, у неё должен быть выбор, какое дерьмо ей стоит расхлебывать, а какое - нет. Только вот выходило всё так, что выбора у неё никакого не было, и что этот пиздец сам себя не решит.  — Молодец, что пришла. И даже не утаила. Похвально.  — Я в курсе, что все звонки с воли просматривают и прослушивают. Так что, это здравый смысл, а не жест доброй воли.  Цыганка сидит прямо напротив Ольги. Ей не так страшно, сколько неуютно. Кабинет начальника воспитательно-трудовой колонии для девочек. Единственное место, где сделан ремонт с размахом. На полу дорогие породы дерева, на столе блестят безделушки из золота. Грамоты. Награды. Фотографии с благочинными и депутатами. У Ольги, в отличии от Цыганки, прекрасное настроение - это видно по её смеющимся, ледяным глазам.  — Какая ты умная девочка, Кира. Как оказалось. Кстати, как твое полное имя? — Кирэш. Я просто подумала, что вы должны сами решить, что делать с этой информацией.  — Да-да. Решу. И что оно значит? Ну там, в вашем таборе. Или как там у вас это называется. Семейное логово? Притон.  Ольга улыбается.  — Вишня. Это цыганское имя. Отсылка к нашей романтике.  Получив ответ, начальница колонии грузно откидывается в кресле. Она напоминает Цыганке первобытного божка - неприятного, страшного в своем гневе, и которому обязательно нужно молиться. Если, конечно, не хочешь нарваться на этот самый гнев.  Цыганка молиться не умела, но готова была научиться. Потом. Когда-нибудь. Если приспичит.  —  Ваша романтика, значит, — Ольга весело стучит пальцами по столешнице.  — Да.  — Знаешь, что самое забавное, Кира-цыганская вишня? Самое забавное в этом, что моя верная Екатерина любит тебя. До романтичности. И ты это прекрасно знаешь, хотя бы потому что вы трахаетесь. Но! Но, мать твою, с каким же превосходным спокойствием ты лишаешь её одного из двух смыслов в этой нелегкой жизни. Ты, кстати, второй.  — Если она узнает, где Ирма, будет пиздец.   Негромко. Цепенея.  — Пиздец? А под пиздецом ты понимаешь что? Смерть обосравшейся, сбежавшей зечки? Ольга наконец отпускает свой смех. Позволяет себе эмоции. Цыганка же вжимается в стул и старается не совершать резких движений.  — То есть, ты предаешь свою любовницу во имя высоких целей. Хочешь спасти Ирму? Или себя? Она перестаёт ржать и теперь смотрит на Цыганку в упор, прямо в её тёплые, карие глаза. Топит, продавливая своим внутренним льдом. — Ладно. Вижу, что ты девочка хорошая, Кира. Будешь и дальше помогать мне, думаю, мы с тобой подружимся. По крайней мере, с тобой не соскучишься. А Ирма теперь не твоя забота. И да, повтори-ка ещё раз адрес.  Цыганка хмурится, но нехотя повторяет.  — Благодарю, — неожиданно Ольга вновь широко улыбнулась, но не ей, — кстати, Екатерина. Рада видеть мою правую руку. Надеюсь, Кира, ты не против, что всё это время она была с нами. Девушка резко оборачивается. Видит Катю. Взгляд той непроницаем.  Ольга же спокойно продолжает.  — Адрес ты услышала. Впрочем, как и всё остальное. Ты же знаешь, как решить эту проблему, не так ли?   Катя кивает.  Цыганка прячет лицо в ладонях.