Мы не хотели. Часть 3

Её звали Лилия Ник****ова. Ей было шестнадцать. Училась обычно, как и все. Тройки-четвёрки. Не в моей школе, правда, в соседней. В принципе… блять, окей, она была нормальной, ещё бы рот свой поменьше открывала, вообще претензий бы не было. Есть такие люди - им бы лишь попиздеть. Однажды она просто перешла черту - напиздела про меня всякое.  Я не особо долго планировала, как её убить. Зачем? Мне просто захотелось, чтобы она подольше мучилась. Ну и поняла всё. Мои подельники заманили её в заброшенный детский сад. Сначала я стала наносить удары (ножом) в руки. Вскрыла ей вены. Потом била в область живота. Я вся была в её крови, мне даже немного понравилось это, особенно, когда она затихла. Она долго не умирала, кстати. Потом заткнулась. Хуй знает, почему меня это не остановило. Я продолжила бить, то есть наносить удары ножом, ей в лицо и в шею. Рядом были мои друзья. Подельники, да. Один пробовал меня оттаскивать, пытался это сделать. У него не получилось, тогда он начал орать: «Катя! Катя! Она мертва, ты её убила». Испугался, в общем.  Не в курсе, кто вообще вызвал ментов. Может, кто-то услышал нас. Ну менты приехали, укутали тело куртками, положили её, Лильку в смысле, на матрац - он там же валялся, старый какой-то. Всё в кровище было, видимо, чтобы тачку не угваздать. Вынесли её из здания и увезли. Меня тоже увезли, но в участок сначала, а оттуда уже… Короче, наверное, можно было бы и не убивать её, просто посильнее избить, но я не жалею. Вообще. Не надо было меня бесить. И пиздЕть про меня не надо было. Ну а то, что я её убила… Убила и убила. Бывает. Говно случается. Может, я чудовище. А может, и нет. И что? Нет, ни разу она мне не снилась.  «…» Полдень. Воспитательно-трудовая колония для девочек. Крошечное помещение рядом со «скорбной», где проходят встречи с родственниками. Из всей мебели здесь лишь тёмно-зеленый продавленный диван и две тумбочки. На одной из них чудом уместился толстобокий Panasonic. Катя пялится в его экран, без интереса наблюдая за тем, как две девчонки пытаются убить друг друга в драке. Никто не вмешивается.  Это новенькие, и судя по негласному разрешению Ольги (директора), от парочки из шести новых ртов ей можно (нужно) избавиться. Тут же, рядом с Катей, лежит кем-то забытая тетрадь в клеточку и ручка на пружинке. И пока стены на тв-экране обагряются подростковой кровью-сепией, она задумчиво рисует жирные каракули.  Всё утро шел снег - мокро налипал на забор с колючей проволокой, пряча территорию колонии под белой, тёпло-талой шапкой. Никто не убирал его и не трогал, отчего казалось, что он - такой же заключенный подросток. Бесполезный. И на хуй никому не нужный.  В телике одна из девочек хватает другую за руку, потом за волосы и с силой бьет коленкой в лицо. Катя продолжает смотреть. Взгляд у неё водянистый, блёклый, как этот самый выпавший снег. За утро она подходила к Цыганке два раза, и оба - мимо. Разговора не получилось, и Катя злилась. На себя же. О чувствах она говорить не умела - проще убить кого-то или изувечить, нежели признаться, что человек для неё - не пустая дырка.  Любовь какая-то всратая. Где Катя и где любовь.  Да уж. К ней вот-вот мать приедет (всё ещё больная, но после реабилитации), а она о ебучей Цыганке думает. Катает ленивые мысли, как хлебный мякиш. Хотя, может, и не стоило бы. Про яд Кате известно давно. Честно говоря, она узнала о нем сразу, как только тот опасно обосновался у неё по соседству. Следом - все стадии принятия, что твоя девушка хочет тебя убить.  Удар в челюсть. Изображение дрожит и на секунду замирает. Потом возвращается на круги своя.  Хочет или не хочет. Хотела если, уже бы попыталась. Попробовала бы точно - Катя ей и поводы извечно дает, и возможности. Но яд продолжает лежать «спрятанный», а Катя - жить. И думать. И беситься. Может, Цыганка тоже любит её? Просто тупит. У девушек же вообще всё сложно.  Ага, или просто не может простить ей Ирму. Да, точно! Хули ей ещё надо. С ней же у Цыганки всё было охуенно. Взаимно. Одно упоминание шлюхи этой тупой, и вот оно - как по заказу, новая вспышка гнева.  Всё же надо было убить тогда это уёбище. Полоснуть лезвием сильнее, а не вестись на цыганкины крики. Ничего, поплакала бы да забыла.  — Пришли к тебе.  К ней заглядывает изможденный вертухай. Кивает. Тогда она оставляет бойню - свою (внутреннюю) и чужую - просто выключает телевизор и встает на ноги. Хватит сопли разводить.  Вообще, свиданки разрешены только с близкими родственниками, но это же Катя. У Кати свои права. Поэтому рядом с цветастой матерью сидит и соседка. Матери плевать - у неё улыбчивый тик, а та озирается, ждёт.  — Катюш, полюбуйся, как я маму одела. Прелесть! Какая она у нас теперь красавица!  — Ага. Сигареты принесла?  Обычно их ломают в комнате передач, но сейчас перед Катей лежат идеально ровные блоки.  — Катенька, золотце ты наше, — мать слабо улыбается и тянет к ней руки. Денег на волю Катя отправила прорву, поэтому напротив неё не овощ безвольный сидит, а просто больной человек, который уже никогда не сможет жить самостоятельно.  За это она Ирму с лица Земли сотрет. В смысле, и за это тоже.  — Как малая? — Катя отвлекается с агрессии на мысли о сестре.  — Да хорошо всё. Ты не переживай. Растёт умница наша.  Неожиданно соседка плещет руками воздух и начинает копаться в старой, кожаной сумке.  — Ты же мне ещё говорила. Вернее, друзья твои. Я привезла.  Катя хмурится. Она прекрасно помнит, что заказывала с воли. Ещё до яда. До всего. С какими-то тупыми и малосерьезными намерениями. Сначала же просто считаешь всё игрой. Что всё это забавно. И что ты со своими чувствами и ливером в полной безопасности.  Это потом ка-а-ак по башке ебанёт.  — Хорошее? Нравится?  — Так себе. Где взяла? В ломбарде что ли?  Соседка начинает лепетать, а Катя - выходить из себя. Она злится, потому что от кольца эмоции Цыганки не изменятся. И новые не появятся. Каким бы охуенным оно ни было.  И как бы сильно этого ни хотела сама Катя.  — Нормальное, блядь, купи! В магазин зайди. Что за хуйня уёбищная?! Ноги вам что ли ломать? Чтобы вы понимать начали.  — Поняла, Катюш, я поняла. Прости дуру старую. Не подумала. Всё сделаю, всё куплю.  — Расходы я тебе покрою. Хватит корову купить.  — Да пошто мне корова? — она довольно улыбается.  Мама тоже - она увлеклась раскраской. Теперь солнышко фиолетовое, а речка - ярко-красная.  — С домом что? — Катя смотрит на неё без выражения.  — А что с домом? Строится. Я же постоянно смотрю. Контролирую уж. Фотографии вот тебе привезла.  Перед Катей выстраивается недружная кучка однотипных снимков.  — Красивый.  — Красивый, Катенька. Очень красивый. Скоро и пристрой доделают. Я им там спуску не даю. Всё, как ты велела.  — Молодец.  К ним заглядывают. Вместо изможденного уже знакомый ей - в возрасте.  — Кать, там директор велела тебе передать, что разобраться нужно. Сейчас.  Катя оборачивается к матери. Давит в себе желание обнять её. Давит, потому что лишнее это - потом будет сложно.  — Уже что ли? Толком ведь не поговорили. И с мамочкой ты не пообщалась…  — Работать надо, тёть Зой. Деньги зарабатывать.  На полу лежит растерзанная девочка. Ей уже не помочь, потому что Катя видит её мозги и внутри, и снаружи. Но всё равно садится на корточки и спокойно рассматривает. Цокает языком. Катя знает, кто это сделал. И должна показать всем новеньким, что больше так делать не надо.  Она неторопливо гоняет лезвие в пальцах.  Девочки не расступаются, но жмутся в стайки и молчат. Смотрят на неё. Для них она - рублёвая - приближенная к начальству. Но Кате срать. Рублёвая-хуёвая. Сейчас она - власть. Власть единственная.  С показательной неторопливостью Катя подходит к убийце. Та то ли вмазанная, то ли по жизни такая - веснушки, распалённое дыхание.  Потом в отчетах напишут, что у обеих растерзанных был острый менингит.  — Я убью тебя. Вот за это, — Катя спокойно кивает на тело под ногами и поднимает взгляд на испуганных девочек, — и я убью каждую, кто повторит. Никаких убийств! Я, блядь, ясно выражаюсь?! Недружное «да». Дальше начинается казнь.  Рябая безразлично заглядывает в помещение. Она опирается на косяк и ждёт, по-своему контролируя ситуацию, дабы никто из новеньких не решил вступиться или вступить, и не начался общий, кровавый замес. Но нет, те слишком напуганы пылом главной и местными способами решения проблем.  Наконец Катя отходит, вытирает пот со лба окровавленной рукой.  Тем же вечером оставшихся новеньких определили во вновь открывшееся ШИЗО. Пусть посидят там и подумают, зато выйдут шелковыми. «…» — Новости есть? — Катя почти слово в слово повторяет недавний вопрос Цыганки. Только с ней Рябая не рыпается, а вываливает всё скопом.  Тот же день. Вечер. Актовый зал. Из-за решеток и недостаточного освещения, на пол легли длинные, тёмные тени. В большом помещении несколько групп девочек - идёт репетиция перед новогодним выступлением. Цыганка поодаль, но в поле зрения Кати. Последняя вальяжно раскинулась в кресле, рядом с ней стоит верная Рябая. Та тоже смотрит, но предпочитает не выделяться и прятаться во тьме.  — А по бляди что? — она про Ирму.  — Пока ничего. Было бы, сразу сказала.  — Неужели совсем нихуя?  — Ага. Никаких новостей. Может, сама сдохла? — с надеждой.  — Ты предлагаешь мне на ромашке погадать? Или на Бога надеяться? Цыганка помогает какой-то девочке (кажется, у обеих одна статья - по наркоте). Заплетает ей косу и делает прическу. Та, в свою очередь, будет делать ей тоже самое. Катя смотрит, щурится и задерживает взгляд на цыганской заднице.  Рябая наблюдает за этим, вспоминает их с Цыганкой поцелуй и ухмыляется.  — Значит, и менты не знают, Кать. Ничего. Всплывет. Куда денется.  — По весне она у меня всплывет. Со шлюхой своей, — лениво.  В ответ ей подобострастно хохочут.   — Кстати, Кать, видела, эти двое не вылезают отсюда. Вчера Олеся была. До этого Анька. А тут мне птичка донесла, что их даже не досматривают.  Будто Катя не в курсе.  —  Лучше б твоя птичка другое доносила. А про этих - ясен хуй, почему они сюда носятся. Звёзды-пёзды. Ручные псы.  — Видимо, сильно за свободу свою пекутся.  — Это не свобода, Рябая, это УДО. Сечешь разницу?  Цыганка оборачивается и хохочет. Развлекается, как котенок. Потом перехватывает Катин взгляд, слегка улыбается ей и отворачивается. Ежесекундная игра. Пауза.  Катя нехотя продолжает.  — Такое УДО, как у них, дерьмо полное. Один косяк, и всё. Снова на нарах. Свобода - это знаешь, что такое?  — Что, Кать? — Это когда ты живешь у себя дома, срешь у себя дома, ебешься у себя дома и, при этом, бабки нормальные поднимаешь. И над тобой нихуя и никто не стоит. Особенно, система.  — Ага, — Рябая мнется, переступает с ноги на ногу.  — А это… Это хуйня. Собачество одно. Сейчас ты там, кресло жопой жмешь, а завтра левая пятка кое у кого чесанет и… Она не стала договаривать. К ним подошла Цыганка. К ней подошла, покачивая своими шикарными бедрами. Кошка-сука. Сука с ядом. От каждого её движения у Кати на загривке мурашки. Хуй знает, как так можно было попасть на бабу.  — Тебе нравится? — в моменте та крутится, хвастается. Смотрит. Ждет охуения и восхищения. От неё, блин, ждет.  — Нормально.  Катя цедит. Изо всех сил старается сохранить свою невозмутимость.  Рябая тихо ухмыляется и кивает.  — Нормально? Ясно. — Что за платье будет? — снова Катя и опять бесцветно. Словно ей плевать - хоть голой выступай.  — Не знаю. Как у всех.  Цыганка закрывается. Отвечает с неохотой. Заправляет за ухо прядь волос, потом вспоминает про прическу и выпускает её обратно - позволяет той упасть на лицо непослушным, черным локоном.  — Как у всех - тупо. Давай я куплю. Будешь хотя бы не как чмошница-лохушка.  В ответ ей кивают - взгляд нечитаемый.  Вот такие у них «отношения». Если секс по принуждению можно назвать отношениями.  — Я пойду.  — Иди, — Катя провожает её взглядом, потом закрывает глаза и считает до десяти. Она устала. Ей надо принять решение. Быстрый знак Рябой.  — Метнись мне за кофе.