Мы не хотели. Часть 3

В моменте их нормальной жизни, Витьке нравится трахаться именно так - быть сверху, «контролируя» каждую ситуацию проникновения. Нравится двигаться медленно, пока Анины пальцы внутри.  Нравится ощущать их.  И то, как они ласкают её без нежности, ей нравится тоже (другой рукой Аня сжимает Витькину покрасневшую от шлепков и укусов задницу). Обе полностью голые и испачканы взаимной похотью. Да и как иначе, если они - всегда готовые к случке животные? На остром выдохе Витька насаживается до конца и вскоре отпускает голову, все мысли посланы на хуй. Здесь и сейчас существует лишь эта близость и этот пик. Аня требовательно тянется к её груди, прикусывает её где-то под соском и забирает себе заслуженно-судорожный полустон. Больно. Витька хочет быстрее и сбивается. Кончает. Дышит рвано и утыкается лбом в Анино плечо (мокрые пальцы, что были внутри, теперь лениво скользят по её талии). Ну что же, очередной короткий забег от оргазма до осязания собственной моральной ублюдочности можно считать успешно завершенным. Витька выиграла - она опять финишировала с убийцей своей бывшей. Вновь, блять. Интересно, эти ебанутые муки совести когда-нибудь покинут её? И если нет, то хотя бы со временем, «на выходе», ей станет чуть менее паршиво?  Эти мысли заставляют Виталину не злиться, но порывисто подняться и натягивать на себя одежду прямо так - на после-секс. Её не останавливают ни собственная смазка, ни Аня, потому что побег - это тоже, своего рода, отточенный до совершенства ритуал. Заебало безумно, но что поделать.   Аня тоже встает. Пьёт и до невозмутимости равнодушно смотрит куда-то мимо.  — Приедешь завтра, подождешь меня дома, — это не вопрос и не просьба, но училка в панике.  — Почему завтра?  «Завтра» слишком сокращает интервал между безопасными дистанциями.  — Тяжелый день, мне понадобится разрядка.  Ах, это.  — Ладно.  Ладно. Хорошо. Конечно. Витька соглашается, потому что разрядка - это же не про любовь и не про отношения. Это просто - ничего не значащая человеческая взаимовыручка. Не зря же ей всегда говорили, что она отзывчивая.  Футболка надевается так, на голое тело, и хуй с ним - с этим лифчиком - лишь бы быстрее одеться. Такое уже было. На самом деле, только такое у них и бывает. Между спариванием и вязкой - они настоящие. Всегда спешащие на секс-помощь друг к другу, как озабоченные Чип и Дейл. Чересчур поспешно бросавшие все свои дела по первому зову плоти. Сегодня тоже. И завтра, получается.  Свалить бы. Не маячить перед Аниным взором, будто бы у них всё серьезно. Хотя той, кажется, уже и похуй - сейчас они обе сыты. Она может идти. Но Виталина предпочитает замереть - стоит и созерцает, пытается понять, а что, собственно, её не устраивает. Никаких принуждений. Никаких ломаных рук. Её даже на цепь не сажают.  Хочешь быть свободной - будь.  Бесит.  Потому что отдельно она уже не могла, но и жить с Аней Витька не собиралась. Это всё очень тяжело. Своя квартира, точно транслировала чужое предательство, и больше не была для Витьки той спокойно-нормальной гаванью. Спокойствие - это удел нормальных людей. Или мертвой Марго. А на блядство Витьки она щерилась, стоило училке переступить порог: «Помнишь, как выглядела Марго в морге? Сколько крови там было. Сколько крови было в тачке, и как всё это было ужасно».  Витька помнит. Да ей бы и не дали забыть. Несколько раз на дню ей стабильно звонит мама Марго, говорит исключительно о себе и о собственной боли - в ответ та кивает и глотает крокодиловы слёзы. Молча вспоминает, как раз за разом возбуждается от рук убийцы их дочери. Дает себе моральные затрещины. Жрёт себя. Всё это прожигает насквозь, и Витька, не в силах это терпеть, сбегает.  Разумеется, к Ане. Тут нормально. Тут можно ворчать и мирно спать без угрызений совести. Ходить, не спрашивая, и регулярно покупать всё новые, бестолковые предметы. Сначала её бесили шторы, точнее, их отсутствие. Потом - неимение цветов. Тогда Витька полчаса придирчиво выбирала из тех смелых, кто добровольно отправится в ссылку к Аниному подоконнику - на суицид.  Позже она устроилась с ногами на стуле и смиренно смотрела на тот пиздец, в который превратилась её жизнь. На эти осязаемые формы обычной заботы. Чаще Ани не было дома, и вся эта интеграция с собой происходила самостоятельно. Честно говоря, в такие «сокровенные» дни больше всего она боялась, что однажды вольется окончательно. Так, что совсем забудет о Марго, о своем прошлом и разрешит чувствам взять верх. Это была бы пизда.  Работа тоже не радовала. Да и с чего бы ей радовать, когда ты не можешь понять новые порядки или объяснить их логически. Всем, кто раньше исправно трудился в колонии, сейчас изо всех сил закручивали гайки. Непослушание системе сулило проблемы, и вскоре все, так или иначе, прогнулись. Никто не увольнялся, потому что идти было некуда. Каждый из них знал, что за любую «диверсию» Ольга тут же уволит по волчьему билету. А это, в прямом смысле, голодная смерть. Проще не думать.  «…» Следующий день. Анина спальня. Витька обещанно сидит на кровати, обнимает себя за плечи и ждет. Ключи лежат рядом, как долбаный волшебный портал - возьмёшь их и окажешься там, где хочешь. Проблема в том, что Витька хотела быть именно здесь. Наконец приезжает Аня, падает рядом. Витька чувствует её усталость, аромат её геля для волос и почему-то тянется к ней. Устраивает Анину голову на своих коленях и гладит, перебирая пальцами тёмно-русые волосы.  Что-то изменилось. И теперь главное, чтобы Витька не ебнулась от этих самых изменений.  — Ты же была на похоронах у Мани? — та расслабляется и блаженно закрывает глаза.  Необычно. Она отрывается от самоистязательства и поглаживаний, отчего в неё тут же летит недовольный Анин взгляд.  — Была, а что? — это же было пиздец, как давно.  — Там был кто-то, кроме тебя? — время уже десять. Витька хмурится.  — Ну да.  — Кто?  — Родственники.  — И всё?  — Ну конечно. А кто там ещё должен был быть? Плакальщицы что ли или ваша братва? От «братвы» Аня негромко посмеивается. Очень тянет поцеловать её, но Витька сдерживает порыв.  — А гроб был закрытый.  — Господи, да.  — И родственники тело не видели? — Да откуда мне знать? Наверное, не видели. Думаю, не видели. Ань, к чему ты клонишь? После не свершившегося поцелуя, у Виталины внутри поселяется странное чувство. Примерно такое же было на даче, в детстве, когда она съела красные ягоды, и опосля долго думала, брусника это была или не совсем повезло. И на отпевании все будут рыдать, что Бог её от волчьей ягоды не уберег.  — Забей, котенок. Стало интересно.  Хуёнок. Напряжение взрывается.  — Забить? Реально? Ты серьезно сейчас? — Абсолютно.  — Тебе вдруг стали интересны похороны какой-то левой девочки. Тебе. Резко. Просто так. Я дура? — Малыш, — в ответ на неё мягко рявкают.  Витьке плевать.  — Говори, что происходит. Не скажешь, свалю. Навсегда, и больше не приду. Никогда вообще. Клянусь тебе.  Аня разглядывает её, злую, растерянную, и ухмыляется. После чего лениво кусает Витькино голое бедро, оставляя на нем свой след, и снова безмятежно потворствует.  — Это шантаж, маленькая? — Это пиздец. Прошу тебя, не доводи меня до убийства.  — Воу. Даже до убийства, — та ржет, играется, — а что, реально убьешь меня? Ладно, малышка, полегче. Я покажу. Только не убивай меня.  Аня лыбится. Показательно-насмешливо капитулируя, можно подумать, сдается под Витькиным натиском. Потом поднимается и, насвистывая, идет в сторону коридора. Возвращается. Бросает Витьке крошечный предмет - та ловит его на лету.  — Это что? В смысле… я знаю, что это, но… Витька не понимает. Следит за Аней, за тем, как та спокойно ходит. Живет. Дышит.  — На днях достала эту прелесть из Маниных мозгов.  Пуля тотчас покидает училкины руки, и вот уже Виталина брезгливо трёт ладони о полосатую ткань простыни.  — Сама что ли? — достала.  — Нет, попросила эльфов и Санту. А копать олени помогли.  — Не смешно.  — Жаль. Блядь.  — Ты хочешь сказать, что её убили? — Ага. Хочу.  — Я не то, чтобы в шоке… просто… Почему тебя это волнует именно сейчас?  Та пожимает плечами.  — Ольга захотела узнать.  — Весело. И кто это сделал? Кто её убил? Пришло время Ани взирать на неё с библейским, но не бесконечным терпением.  — Ясно.  Сдается. Одиннадцать. Они всё ещё вместе - курят, переместившись на кухню. — И что Ольга… То есть ты… Что вы собираетесь делать? Ну в смысле сейчас, когда знаете об особенностях перитонита в колониях.   Витька всматривается в те вещи, что она лично, как несушка-идиотка, приволокла им в гнездо. Видимо, чтобы свить что-то доселе неведомое.  Аня перехватывает её взгляд и злорадно улыбается.  — Решили, — Ольга решила, — что я навещу бегунка на воле. Ту, что в то время в больнице работала. Они тогда в одной связке были. — Наркотики шли через больницу?  Красноречивое молчание. Витька тушит сигарету.  — Я поеду с тобой. — Нет.  — Да! — Нет, любимая. — Ещё как. Поеду и поговорю сама. Я взрослая. И я хочу помочь. — Неужели, радость моя. Слушай, а тебя правда ничего не смущает?  Наркотики, например.  Аня откидывается на спинку стула и потешается. Смеется над каждым Витькиными потугом быть твердой.  — Я работаю в исправительном учреждении. — И что?  — И то.  — Нет.  — Что нет? Да почему?!  — Потому что это опасно. И потому что ты моя. И я решаю, — и это приводит в ярость. Туда же - их немой диалог.  «Опасно - это если ты там одна, Ань, шляться будешь. Широебиться с недонаркоманкой этой».  «Это ты так заботишься обо мне или ревнуешь». «Не дождешься». — Ну ладно, тогда признайся, что тебе просто скучно.  — Нет, мне очень весело. Особенно с тобой.  «Умоляю тебя». Аня смотрит на неё шизанутым чеширским котом и мучает, заставляет ждать. Затягивается сигаретным дымом, поддевает языком нёбо. Кажется, чокнутая улыбка намертво приклеилась к её лицу.  В конце концов снисходит.  — Хорошо, котенок. Так и быть, ты поедешь, но. При одном условии. Будешь жить со мной месяц. Согласна?  «…» В чреве машины тепло - Аня врубила печку, и теперь Виталина хлюпает носом, оттаивая. За окном позднее утро и совершенно такое же поздне-серое небо. Так бывает, когда мороз отступает, и начинаются лужи под мокрым асфальтовым снегом. Солнца нет. И то, что ещё вчера казалось Витьке приключением во имя чего-то там, невинной шалостью, ныне почему-то чудилось страшным и самоуверенно глупым. Неизвестность пугала.  Тем более, едут они в тот район, в котором лично она ещё ни разу не была.  Почти всю дорогу они молчали - Витька думала о волчьих ягодах и людях, которые способны жрать их горстями, но, при этом, как-то жить дальше. О чем думала Аня, можно было лишь догадываться. За последние несколько часов Виталина уже успела доказать ей всю свою необходимость - раза три, не меньше, и теперь Анина ладонь по-владельчески сыто покоилась на Витькином бедре.  — Здесь.  Паркуются.  Когда-то в этих местах селились рабочие очередного рабочего завода. Их монументально-угрюмые лица, как и тот самый камень, что они же и обтачивали. Бесстрастно-страдающий во имя чьей-то великой цели. Потом уже естественная селекция, когда точно такие же «скальные» дети ходят по тем же самым улицам - так генетика впитала тяжелый труд и металлургическую пыль.  — Вы к этой что ли? Непутевой? Так её здесь нет, — соседскую дверь открывает необъятная женщина в огромном цветастом халате до щиколоток (уже на моменте, когда они заколебались звонить и долбить).  Смотрит на них строго.  Очень пахнет кошачьей мочой и щами из квашеной капусты.  Почему-то желто-зеленые цветы на синем байковом полотне. Точно такого же синего, как халат, цвета и сам подъезд. На этаже выше доживает кем-то беспечно брошенный велосипед; повсюду жестяные банки-пепельницы на щербатых ступенях. Рядом - крашеные под баклажан перила. На них облокотилась Аня.  Витька тут же взяла себя в руки. В конце концов, она не хуйня бесполезная. Представилась, показала удостоверение и начала угрожать, расписывая всяческие ужасы неподчинения законной власти. Несла такую околесицу, что даже Аня приподняла бровь, потом, правда, хмыкнула и достала сигареты.  Такими рассказами только детей пугать, но тётку проняло.  Витька подытожила: — …Поэтому давайте не будем доводить всё до официальных обысков. Если при нашем осмотре ничего не обнаружится, то и хорошо. Ключи же у вас есть?  — Есть. Вот только… Боже мой… Такие проблемы от этой Юльки, и никак не закончатся. Померла же она. Повесилась. Полгода назад.  Женщина плещет руками, когда саму Витьку заметно повело. Аня заметила и тут же оказалась рядом.  — Такой информации мы не знали.  — Так ничего, конечно. Откуда же вам знать. Знаете, я вам всё тут покажу. Прости господи, такое соседство! Даже хорошо, что вы сами тут всё осмотрите. Надоело жить, как на пороховой бочке.  Халат исчезает на мгновение и возвращается уже с двумя ключами на железном колечке. Брелок-сердце. Внутри - жидкие блёстки и многообещающе-красное «love you». Всё-таки, смерть и молодость - это антоним к здравому смыслу. Женщина сторонится и пропускает. Они заходят в квартиру.  — Кто-то ещё приходил? — Аня. Она явно не собирается терять время. Осматривается.  — Да сюда постоянно ходят. Эти её. Подружки. Говорят, горе у них. Будто я горя не знаю - бухают просто, внутрь я их больше не пускаю. Пару раз погоревали и хватит.  Рыжие, выцветшие обои на фоне тряпки у входа. Одинокий таз под стулом. На нём же - забытая олимпийка. По сути, пустота и хаос.  — Ничего здесь не трогали. Всё так и было.  В квартире покойницы халат чувствовал себя уверенно. По-хозяйски включил свет и кивнул на перекрашенную дверь в ванную комнату. — Ну вот, здесь её и нашли. Прямо на двери, значит, висела. К ручке пояс привязала, села и повесилась. Голова у неё ещё так ужасно вниз… наклонилась.  — Кто нашел? — Аня. Заставила соседку очнуться.  — Её-то? Так я и нашла. А кто ещё? Шла с магазина, поднимаюсь, а тут дверь открыта. Как увидела её, так сама чуть рядом не легла. Милиция потом приехала, забрала тело. Сказали, сама она. Да потому что не надо таскаться с разными! Дураков много. А вы знаете, вы с её подружками поговорите - вот они вам много чего понарасскажут! Время сколько? Наверняка уже пиво в гаражах лакают. Ироды.  Гаражи - это свой микромир из человеческих, железных скворечников. Всего их здесь около тридцати. Витька думала, что они никого не найдут. Но нет. Женщина была права - за одним из (самых брошеных) стайка девочек-подростков. Перед ними, на земле, «накрыт стол» из «Кириешек» и пивных бутылок.  — Разговор есть, — Аня. Выходит из тачки. Витька за ней, как привязанная.  На них смотрят.  — Чего?  — Ты кто такая вообще? Сплевывает.  — Хуй в пальто. Меня интересует, что случилось с вашей удавившейся подружкой. Расклад такой. Чем быстрее ответите, тем быстрее мы свалим.  Шепоток. Одна из девочек бросается вперед - защищать территорию. Взгляд дерзкий. Исподлобья.  — Слышь, хуй в пальто. Расклад такой - вали на хуй отсюда.  Её поддерживают не сильно трезвым смехом.  Теперь очередь Ани - за секунду она возвращает своему лицу привычный оскал. Убеждается, что её Витька в безопасности и быстро бьет девочку-«главаря» в живот. Так, что та охает и сгибается пополам. Следом бьет ещё раз, но целясь уже в селезенку. Ане срать, что главарь верещит, как недобитый поросенок.  Пинает её, сжавшуюся, на грязную землю. Глумится.  — Пока я ещё могу остановиться, спрошу в последний раз, уёбище ты обосраное. Потом спрашивать не буду. И никто уже не спросит. Мертвые же не говорят. Ты в курсе, да?  Очередной удар, но уже в лицо - кровь брызнула и раскинулась на снегу, как гроздья огненной рябины. Кровь капает и с Аниных рук.  Компания не вмешивается - держится в стороне.  — Ссыкло вонючее, ты услышала меня? — пинает снова.  Та качает головой много раз. Остальных, как прорвало.  — Да ей все говорили - заканчивай.  Голос подает девочка неподалеку. Она ежится.  — Я лично просила Юльку перестать с ними общаться.  — Не только ты! Тоже мне, самая умная. Сестра ей тоже говорила.  — Ага. И хуй она клала.  — Никогда и никого Юлька не слушала. Хотя ей все внушали - не связывайся с той тюрягой и с этими отбитыми.  Их перебивает та, что повыше.  — Может, хватит, а? Винить её в этом. Она уже и так умерла. Будто у неё выбора дохуя было. Работы толком нет. Сюда умирать можно приезжать - тут нормально не живут. Кто бухает, кто употребляет.  — Да похуй. Это и тупому известно, что с зэчками связаться - это смертный приговор себе сразу.  — Короче, Юлька в больницу типа по блату попала. Когда-то папа у неё там работал. Миллион лет назад. У них там ещё главврач с собой покончил. В ванной утопился не очень давно.  Витька от избытка всего стоит, как гвоздями к месту приколоченная. Пялится на Аню. Хуёво, что не только она - некоторые из стайки чересчур откровенно разглядывают Анину агрессию. Её саму. Улыбаются ей несмело. Ебать, какой чистосердечный интерес. Как-то неожиданно Витька ловит себя на мысли, что её это бесит сильнее, чем всё. — Кто-то её грохнул, — подросток с окровавленным лицом успешно отвлекает училку от желания втащить каждой. Поднимается на колени, трогает свой расквашенный нос.  — Блин, помолчи, а. Ну серьезно. Допиздишься.  — Заткнись. Юлька сама себя бы никогда не стала. Она смерти пизда, как боялась. Я это точно знаю. Да и все знают, как она по улицам ходила и оглядывалась. Нехуй пиздеть тут про суицид.  К раненой подходит та высокая и меланхолично протягивает ей платок. Он тут же пропитывается буро-алым.  — Вам её замену найти надо. Сменщицу. Она в больнице работала с Юлькой вместе. Наша ушла, а та осталась. Ленка, кажется.  — Да, найдите Ленку. И спросите у неё про странного мужика.  — И как он Юльку преследовал. «…» Ёбаный квест. Как же он заебал. Шел дождь. Самый настоящий зимний дождь. Около больницы снег растаял и обнажил как мокрую землю, так и торчащие то тут, то там ветки-кусты. Под ногами месиво, в мозгах оно же. Витька вымоталась, устало положила голову к Ане на плечо, и теперь та гладит её своей горячей рукой.  Нежно, будто они любят друг друга. Как нормальные люди.  Нет, это сюр.  Витька моментально дернулась.  Отшатнулась. Благо, дверь наконец открылась, и они больше не одни.  — Я знаю, зачем вы пришли.  Вошедшей оказалась девушка неопределимого возраста. У неё изнуренный вид и тяжелые очки, из-за них её глаза кажутся выпуклыми, как у огромной, речной рыбы.  — Я же с тех пор и не жила толком. Ждала всё. Только не знала, что именно со мной случится. Посадят меня или убьют. Я Марьяна. Давайте чай пить.  Она выглядывает в больничный коридор и быстро закрывает дверь на ключ.  — Девочек с зоны привозили часто. Я им не помогала, конечно. Мозгов как-то сразу хватило понять, что вся эта хрень - короткий путь в могилу. Но им нравилось думать, что я брежу, — зло, костляво, — Юлька с Леной сами проносили наркотик в больницу. Где они его брали - не знаю. Понятия не имею. — Лена тоже мертва?  — Что очевидно. История дикая. Поехала она к себе на дачу. Зачем-то. Поздней осенью - там и в СНТ-то уже никого не было. Пропала, короче. Бросились искать, но было поздно. Повесилась в парнике. Трусы в крови, но признали суицидом.  Девушка-рыба съеживается, словно воспоминания причиняют ей физическую боль. Ведет плечами. Берет сушку из прозрачного, полиэтиленового пакета и начинает мочить её в чае.  — Расскажите нам о странном мужике, — Витька следит за этой экзекуцией с кипятком.   Марьяна моргает. — Я особо не в курсе. Юлька говорила как-то, что её пугает какой-то странный мужик. Тогда я подумала, что она просто выдумывает. Привлекает к себе внимание, чтобы её пожалели - это похоже на неё. Но после её смерти о том же мужике стала говорить уже и Ленка. Честно, она в ужасе была. Замкнулась - всё в себе. А потом вы знаете.  — Знаем, — Ане заебало её слушать. Она тянет к себе сушки и начинает составлять из них непотребства, — три девки убиты, а наркота пропала.  Поза наездницы из двух взмокших, хлебных овалов.  — Ничто и никуда не пропадало. Вашу Маню должны были «выписать» на день раньше. Но у неё и правда приступ был. Плохо ей было, она нервничала. Я ещё бегала к главврачу за разрешением о дальнейшей госпитализации. Он подписал, только вот утром её уже не было. Палата была закрыта. А ту наркоту спрятала Лена.  Сушка «сверху» замирает.  — Не знаю, почему она это сделала. Позже они обе погибли. С Юлей. А я нашла то, что они прятали. В старых халатах, в ветоши. Я не сразу поняла, что это, но очень скоро до меня дошло. Эта дрянь предназначалась Мане. В общем, я испугалась и выкинула всё на помойку. Что вы так на меня смотрите? А что мне надо было делать? Моих подруг убили. Я вообще про это знать ничего не хочу. Думаете, я не устала так жить? Мне пиздец как страшно. «…» Близкий загород. На самой окраине дом из красного кирпича. Огромный и безвкусный. Снаружи словно бы и мертвый. Судя по следам от протекторов шин, до них здесь было как минимум две машины. Аня больно волочит её за руку. За собой. Витька упирается. За весь день она впервые ни разу не вспомнила о Марго, но в свете последних событий, это так себе достижение.  — Посидишь в безопасности. Как разберусь, приеду за тобой.  Они всё ещё возятся, спорят. Аня рычит. Витька пытается орать и выяснять, пока её упрямо тащат в убежище. В это же время из дома появляется Белка и таращится на происходящее с долей всевозрастающего охуевания.  «…» Глубоко за полночь. Пару часов назад Аня забрала Витьку. Между тем, училка и бывшая ПДНщица с трудом отлепились друг от друга. Сначала рыдали, как две белуги, потом не могли наговориться. После отъезда - одиночество и мысли.  В конечном итоге, Ольга вернулась домой.  Припарковалась чуть ли не в сугробе. — Есть будешь? — Белка.  Прислоняется к двери, жрет её глазами, пока та снимает часы, швыряет их куда-то рядом с пиджаком. — Я рагу сделала. Ольга смотрит - мажет по рыжей своей авторитарной тяжестью. Кивает.  Тогда Белка спокойно накрывает на стол. Садится рядом. Складывает руки в нервный замок и сверлит начальницу колонии для несовершеннолетних долгим, пронзительным взглядом. — Дурдом, а не день, — она ест.  Белка молчит, наблюдает.  — Решила дыру во мне прожечь? Говори уже, что хотела, — Ольга морщится.  Хорошо. Вздыхает. — Кто убивает девочек?