Мы не хотели. Часть 3

Процесс гниения зимой - это тоже процесс, просто сосредоточен он на чем-то более заковыристом. Сложно-многозадачном. Например, на визгах оголенных ветвей, промерзших до основания из-за воцарившихся стылых холодов. На буром цвете коры. И на точно таких же, ржаво-стужных, мертвых лицах. Ближайший от города лесной массив как непролазный, смешанный бор. Сосны: руки-палочки вверх. Развилка между тропой и популярной в народе лыжней. Чуть поодаль, в ряд, стоят несколько невысоких деревьев - это и есть место происшествия. Отсюда, с их отправной «штабной» точки, им и вовсе мерещится, будто бы женщины эти не повешены, а чудом парят, качаясь в воздухе (как на диком, бесовском шабаше). Пять обнаженных фигур висельников. Бред, конечно. Обычные трупы.  Холодно до ломки, поэтому огонь развезли тут же, в ближайших метрах. Расчистили сугроб, кинули туда сырые дровишки. Теперь здесь очаг. Все присутствующие стараются держаться подле него, предпочитая иллюзорное тепло любым оперативно-розыскным мероприятиям. То, что в этом месте убийство стряслось - грамотный и так уразумеет.  — Sapienti Sat.  Меланхолично пахнет генеральской дубленкой или попросту хлевом (инеем на сырой овчине). Прелой древесиной. Костёр не отступает от этой, вдруг воцарившейся, первобытно-общинной системы - задорно трещит себе на сосновых ветках. Кто-то вдогонку сунул туда ещё и шишки, обещая тихой ночной роще особый фейерверк.  Мужские пальцы, обладатели дубленки и глубоко почтенного возраста, роются в кармане и жестом уставшего фокусника достают оттуда конфету-пралине «Маска». Разворачивают. Шуршание обертки отдается унисоном к другим неприятным звукам: скрипам и мерным постукиваниям - так тела бьются, сталкиваются, соприкасаясь друг с другом. На мужчину смотрят. Ждут волшебный момент, когда же главный следователь нажрётся наконец и соблаговолит выдать им свою индульгенцию.  Тот не торопится.  — Значит, нельзя утверждать с точностью, когда произошло это… мракобесие.  Так?  Спрашивает, но не потому что система решила пошевелиться и что-то там расследовать. Нет. Мракобесие - это же заурядное определение, стандартный синоним, пусть и к такому жестокому событию. Скорее, некий внутренний синтаксис из непонимания, зачем вообще кому-то понадобилось портить их настолько идеально налаженную карьерную жизнь.  — Режешь ты меня без ножа, Андрюша, — шуршит дубленка, — сократи хотя бы до шести часов. В конце концов, есть же все эти… ваши методики. Прорывы науки. За сколько натаяло, за столько и растаяло. Разве не так это работает? Непоколебимый рыба-кит из «Конька-Горбунка» этот главный следак. Нехотя движется, скидывает с себя сонную лень. Судмед в лыжной шапочке взирает на него, как на чужое лакомство, с насмешливо-неподвластным сарказмом. — Оттого твои мученья, что без божия веленья проглотил ты средь морей три десятка кораблей. Ты сколько меня знаешь, Эдуард Матвеич? — на ногах у врача резиновые сапоги с торчащими наружу пуховыми носками.  На мужчине рядом - беспокойство.  — Всю свою сознательную жизнь я в мертвецах и в науке - сколько я измерял температуру в жопе и давил на трупные пятна? Много. Очень много. Годами. И заметь, ради каких-то там прорывов, как ты говоришь. И как ты, надеюсь, понимаешь, это не первые мои мерзляки.  «В твоих руках, чтобы они не превратились в последних». Эдуард Матвеич, мужчина в дубленке, хочет прервать этот монолог и сказать именно так - привычно-хлестко бросить в лицо угрозу. Надавить на этого гомика, как на трупное пятно, и посмотреть, как быстро тот изменит свой цвет. Но держит себя - если уволится судмед, с которым они бок о бок тридцать (а то и больше) лет, то с кем он останется? С малолетними сосунками-пижонами, кто почку от собственной мошонки не отличит? Хуёво. Очень хуёво. Ладно. Живи, Андрюша. — А если примерно? — Когда этих прекрасных дам убили, я тебе сказать не могу. Как только они у меня растают, сразу превратятся в гнильё. Порядок этот несложный, но мозгам нашим неподвластный, потому что внутри нас, как ни странно, не сено с говном, а всё-таки сложный механизм из взаимной циркуляции.  Такие дела. Дубленка молчит, стремится ещё за сладким. Врач запретил ему, уже давно, но кто же в здравом уме слушает врачей?  — Разумеется, нарисовать я могу тебе всё, что захочешь. Хоть суицид, хоть нападение нильских крокодилов в заповеднике. Сегодня, завтра, через месяц. Мне не сложно.  Как обычно.  — Можешь. Но не в этот раз.  Пламя неумолимо догорает, когда как следак заебался торчать в этой зябкой и очень тёмной чаще. Находиться здесь. Ждать чего-то.  У одной из жертв голова набок. Рядом с ней, подвешенное за щиколотки, заиндевевшее женское тело. Смерть изуродовала его и сделала похожим на кошмарный, гигантский улей - вместилище новой, совершенно другой формы жизни. Наверное, поэтому ему, Эдуарду Матвеичу, не раз уже казалось, что внутри всего этого раздувшегося чрева что-то (или лучше сказать - кто-то) шевелится. Пульсирует, словно готовится разодрать эту мёрзлую оболочку. — Имеет ли значение способ завязывания петли? — он с трудом заставляет себя отвлечься от мертвого вздутого живота, от мыслей о том, что станет с ними (конкретно с ним), если неизвестная доселе нечисть всё же вырвется наружу.  Идеже оглушительно закричала неясыть. Луч фонаря заметался, блуждая от одного трупа к другому, вырывая из тьмы падающий снег и их собственные напряженные силуэты.  — Для меня и для покойников нет никакой разницы, какой петлей их удавили, а вот для вас, господин важный следователь, это основное. Я вот, например, ни разу в своей практике эшафотной узел не встречал. А вы? «…» Какое-то раннее утро. Может, и то самое. Темень такая, что кажется, будто сама мгла родила и декорации вокруг себя, и эту белую крупу, что бесконечно кружится в воздухе. Пустынный, запрятанный в снежных заносах городской стадион. Мужчина один, не считая пары своих конфет и спящих людей, в коматозе бредущих к автобусной остановке по самой кромке тротуара. Вторая по счету «Маска» падает под ноги. Мужчина не поднимает - созерцает утопший тёмно-серый прямоугольник на светло-сером нетронутом полотне. В его ушах до сих пор стоит скрип намокшей виселицы. К этому (уже) полумифическому шуму, добавляется новая-старая реальность - Ольга.  Её спокойная, размеренная поступь разрушает тонкий, только схватившийся морозом, сизый наст.  — Говори, — вместо приветствия. Вместо всего.  Дубленка молча протягивает ей фотографии. На каждой - значок Kodak и вмерзшая в кадр жертва. Одна из них смотрела бы прямо в камеру, если бы птицы не полакомились её глазами. Иллюстрации меняются. Теперь их трое - каждая подвешена за рот, а между верхней и нижней челюстью застряла толстая, мохристая веревка. Дальше. Тело разрублено пополам и свисает культей-остатком туловища. Ольга не морщится. Скорее, не понимает. — Кто это?  Знакомься.  — Геморрой.  Он ждал любой реакции, но так и не дождался. Пралине тоже закончились. — Одна из них ваша бывшая, — почетный следак вздохнул и продолжил, — откинулась шесть или семь лет назад. Остальные - обыкновенные шлюхи-маргиналки.  — Торчали? — Каждая.  — Гадость. Я так понимаю, у тебя новые проблемы?  — Не у меня, моя дорогая. А у нас. — Тебе, наверное, интересно, как их обнаружили.  — Не особенно.  — Отлично. Я расскажу. Рядом санаторий для детей с умственной отсталостью. Называется, вывели детишек в лес, птичек послушать.   — Зимой?  — А что, зимой птицы не поют? Ольга смотрит на него с сожалением, как на душевнобольного.  — Одного дятла я наблюдаю прямо сейчас. Стоит передо мной, заливается. Блядь, ты серьезно, из-за такой хуйни решил меня дернуть? Тающие мошки белесо-мокрой кашей оседают на их одежде. Слушают. — Оля. Ты там не была и я клянусь тебе, такого дерьма ещё мир не видывал. Нам здесь свой Чикатило не нужен. У нас своих проблем дохуя. С этим надо что-то делать.  — Успокойся.  Она достает сигарету. Прикуривает.  — Истеришь, как баба. Чего ты? Выдохни. Ну ёбнул кто-то тёлок. Ну и что. Они же и так конченными были. Не грохнули бы так, грохнули иначе. Чикатило вон уже приплел. Не нагнетай. Или заставь своих дармоедов поработать, им полезно, а то у каждого уже лицо размером с жопу.  Ольга возвращает ему распечатанные снимки - бережно кладет их в карман дубленки заместо конфет.  Собирается уходить.  — Оля. Ты же сама из этих. Из бывших. В ГЛАВКе сидела.  Не оборачиваясь: — Ну и? Ты бы еще школу вспомнил.  — Да мне срать! Школа-не школа. Если к нам сюда приволокутся московские, они не только школу вспомнят. Они нам в задницу, Оль, залезут. Ты понимаешь?! Выебут нас. Каждого. Всё всплывёт. И наркота наша с тобой. И всё остальное.  «…» Воспитательно-трудовая колония для девочек. Очередная ночь, когда обманчиво тихо. Так бывает - снежный покров прячет за собой не только мрачный остов елового лапника, но и всё сознание целиком. Запирает его, не допуская даже намек на здравый смысл. Под ногами, в замерзших лужах, иссиня-черное небо и точно такие же корни деревьев; никаких тебе звуков, кроме неясного шепота-шороха на занесенной завеей тропинке. Цыганка не любила лес: он пугал её не только на воле, но и в тех редких кошмарах, что не поддаются контролю. Как и сейчас – сначала крутит, но в оконцовке приводит прямиком к Злу.  Кира орёт, а что ей еще остается? Резко садится на сбившихся простынях и жадно глотает воздух, пытаясь отдышаться. К добру такое точно не приснится. Она трет пылающее лицо, всматривается в сумрак, пытаясь увидеть то, что видела уже множество раз. Пока глаза привыкают: начинают угадывать, подсовывая ей успокоительно-знакомые элементы - ещё одна койка, но пустая; вешалка, лампочка. На повторе каждый образ.  Тумбочка. Дверь. В этих самых дверях стоит Рябая.  Свет из тусклого коридора бьет ей в спину контровым желтым, окутывая гротескную фигуру, точно нимб. Она в предвкушении, в черной футболке и в армейских штанах; в руках - тарелка с чем-то жутким. Если честно, Цыганке кажется, что это кусок шоколадного торта, но она не слишком уверена. Картинка настолько иррациональна, что Киру глючит. Может, ни черта она и не проснулась, и всё это лишь логичное продолжение её ночного кошмара - из леса к ней явился бес.  — Знаешь, начальники не терпят своих влюбленных подчиненных, потому что те не могут сосредоточиться на своей работе. Те, кто не любят вообще, ненавидят влюбленных из зависти. Даже влюбленные не особо церемонятся с другими влюбленными. Они считают чужой выбор объекта любви ущербным по сравнению со своим. Как же херово любить. Согласна?  Это риторика, но Кира разлепляет губы и заставляет свой голос не дрожать.  — Это из актуальной книжки про то, как круто любить только себя и быть дьяволопоклонником? Если так, то ты чуть ошиблась порталом. Петухов режут в соседней келье, — жаль только, что Рябая - не Катя. Заговорить зубы новоиспеченному сатанинскому пастору невозможно - она как ни в чем не бывало делает шаг вперед (очередь засова) и цыганкина клетка с лязгом захлопывается. Кати нет. Взрослых нет. Нет никого, кроме поехавшей Рябой и вусмерть напуганной Киры. Пахнет шоколадным ганашем, почему-то Новым годом и ёлками, что раскидывают на дороге, когда провожают кого-то в последний путь. Ещё пахнет слезами, но это уже Кирино. Личное. И Рябую это никак не касается.  Рябая - это ведь шизофрения. Если ее не остановить, она, как воронка, затянет каждого. Уже затягивает, кстати (с молчаливого согласия Кати, которой тоже успешно промыли мозги). Пользуется всеобщей истерией, собирая вокруг себя сирых да обосранных - к ней тянутся за покоем и безопасностью, и каждому просящему она выдает то, что он хочет. Брехню. Лживый, вонючий елей под эгидой контроля ради всеобщего порядка. А во славу Христа это или Сатаны - это ведь не так уж и важно.  Типа. Просто так вышло, что Цыганка как раз одна из последних, кто ещё барахтается. — Уходи. Правда. Я спать хочу.  Уж лучше бы продолжалась дедовщина.  Рябая подходит к цыганкиной койке и садится рядом. Под её весом матрац неприятно пружинит, словно подтверждая самые страшные Кирины опасения - это не сон, дорогая. Очнись или беги.  — Вряд ли согласишься, но… всё же ты так жадно на него смотришь. Может, хочешь? Всего кусочек, — Рябая подносит к ней тарелку.  Никогда.  — Предсказуемо.  Короткостриженная пожимает плечами и под неотрывным Кириным взором юродствует - чайной ложечкой поддевает бисквит, укладывает его горизонтально и отправляет в рот. Несколько секунд смакует, притворно щурясь от удовольствия. В этом нет ничего милого или забавного. Это устрашает. И резко тянет зачитать «Отче наш». Цыганка, кажется, даже вспомнила некоторые слова из молитвы.  — Отче наш, иже еси на небесех… — Да придет Царствие Твое?  Рябой это нравится. Она смеется, наконец откладывает свой чертов торт, тянется и целует Киру. Без абьюза, но с толикой механической власти. Это даже-почти нежно, когда чужие губы не пытаются причинить боль физическую. Они обменялись слюной, и теперь внутри у неё пьяно-вишневый привкус возбуждения.  — Мне нравится, как ты меня боишься. Боишься намного сильнее, чем её.  — Ты бредишь.  — Неужто?  — Да. Это не страх.  Ну, ненависть - какая разница. Рябая фыркает, облизывает ложку, улыбается и заглядывает безумием прямо в Кирины зрачки.   — Детка, у тебя не получится занять нейтральную позицию. Не в этот раз.  Бля-я-я. — Господи, до тебя ещё не дошло? Серьезно? Окей, я повторю. Я не играю в ваши игры. И не собираюсь играть. И если ты ещё хоть раз полезешь ко мне… Катя тебя убьет.  — Да ладно? — та. Задорно.  Торт забыт. — Хочешь стать Саломеей, и готова принести своему царьку голову Иуды, вместо любого другого святого любимчика. А ты потянешь? — Даже не сомневайся. А теперь исчезни. Свали отсюда нахрен! Рябая мгновенно оказывается максимально близко, нависает над ней.  — Считаешь меня чудовищем?  Цыганка молчит, «под микроскопом» рассматривает чужую ярость.  — А что, если ты НЕ ошибаешься, и я - тот самый, неубиваемый монстр, что живет под твоей крошечной кроваткой? Что тогда ты будешь делать, маленькая сучка? «…» Монстры и в правду существуют. По крайней мере, те, о которых ей рассказывала её покойная бабушка. Они оживали в памяти, как отсебятина: голодные, страшные черти с угольной, сбитой шерстью. Живые, вонявшие козлятиной, и обязательно с рогами. Бабушка гадала и показывала ей, мелкой, беснование их силуэтов. Когда-то. В настоящем - это сказки для детей в обрамлении взрослых страхов. Как бы то ни было, Кира давно повзрослела и поняла, что чаще всего, козлы - это просто козлы.   Колония. Прогулка для избранных. Кроме Цыганки на ней ещё шесть человек. Они переступают с ноги на ногу. Топчут подошвами снег, мерзнут, но на неё не смотрят - обсасывают в подробностях найденные за городом тела. Одна из убитых женщин когда-то отбывала тут наказание. Возможно, стояла на том же самом месте, что и Цыганка сейчас - хотела выйти, строила планы на будущее. Мысли у всех были примерно одинаковыми. Червивыми. До обеда Киру навестила «подруга» - жена самого старшего брата. Принесла ей гашиш и плохие новости.  — Ты-то хоть тут сидишь. А мне страшно, пизда как. Чего у нас только не болтают. От собственной тени шарахаются, а поймать никого не могут. Молодняк никуда не пускают, все дома торчат. Ещё немного, и Драборо собак заведет. Или уедем отсюда. Слухи - это аспиды. Чем они опаснее, тем ярче и интереснее новости. — Что, даже догадок нет? — Цыганка вынужденно выбирает слова, осторожно подбираясь к сути. — Неужели совсем ничего? Та пялится на Киру, отбивая пальцами какой-то неровно-странный тик.  — Ты помнишь, как у нас говорят? Кто рыбачит ночью… Да.  — У тех самые острые ножи.  Это тогда. А сейчас она озябшими руками держится за горячий стаканчик. Вцепилась в него, будто в спасательный круг. От чайного жара картон предательски сжимается - угрожает ей, что вот-вот впитает в себя остаток допустимой влаги и развалится, словно ее, Цыганкина, собственная психика. Над головой - янтарный блин фонаря и паника, как много раз помноженные друг на друга копии. — Пиздят, что всё было в кровище. Может, их сначала держали где-то? В каком-нибудь подвале. — Пиздеж. Я слышала, там каждую покромсали нехило.  — Охуеть.  — Ага. — Вот вы распизделись! Хватит нагонять. И так стремно.  — Завали!   — Ты-то что ссышь? Думаешь, маньячела этот, он что, через забор к тебе перемахнет и в трусы залезет?  — Ха-ха. Очень смешно.  — Заткнитесь. Или вы ещё не поняли, что вокруг творится? Это ненормальная хрень. Нет безопасности нигде, а здесь - так точно. И защищать нас никто не будет, если что. Катьке мы на хуй не сдались, у неё свой лямур тужур. Начальству тем более срать - они свои погонские жопы отмажут, даже если нам тут всем глотки перережут. Кто мы? Отчетный материал. Есть - хорошо. А нет, то и ничего. Потом подрисуют, как надо. Усекли? То-то же.  Напоследок девочек выстраивают в одну шеренгу и дают знак возвращаться. Темнеет. Начинается метель.  «…» — Это же древний ритуал. Сначала ты ловишь самого слабого, потом разделываешь его над огнем и остатки жаришь частями. — В масле? — Ну да, в масле, а что такого? — В каком? — Да без разницы. Ай. Ты посмотри, Катюх, она же щас в обморок грохнется. Алле, ангелоподобная, это же шутка. Шут-ка. Знаешь, что это такое? Обезглавливание - это кастрация. Я всего лишь беру немного крови.  — Это не смешно, — Кира. — Ещё как. Ты бы видела свое лицо. Помещение столовой. Кто-то заботливо приволок сюда многострадальный диван из комнаты рядом со «скорбной». На нем устроилась-разлеглась Катя (Цыганка на её плече). Тут же кожаное кресло - его для себя облюбовала Рябая. Другие девочки околачиваются неподалеку. Идет недорепетиция.  — Кать, вот скажи мне, по твоему мнению, что важнее - утилизация кого-то, то есть, чья-то жизнь или мир и всеобщее спокойствие?  Рябая невозмутимо продолжает проповедовать убийства.  — Ну так-то ты права, — Катя.  Она в любви - умиротворенно гладит Кирины волосы. Лыбится. — Главное, порядок. А какой ценой - вообще похуй.  Цыганке не похуй - ее одновременно бесит и тупизм, и прикосновения, но без нужды она не встревает.  Их не беспокоят.  Редко, когда заглядывают вертухаи - оценивают обстановку и сразу же исчезают. Кстати, после новости о душегубстве, у всех провели обыски. Ну так, для проформы: тихо-мирно, без шоу. Походили, пожурили. Особым - погрозили пальчиком. Такое отношение с надзирателями сыграло свою злую шутку. Те настолько отдалились от жизни колонии, что не слишком вникали. Приходили - делали свою работу (которую им велела делать Ольга), как солдатики на механическом заводе - повернул ключ, и они шагают. Куда и зачем - дело десятое.  За окном лиловый закат. Пурга пробивается сквозь него злой, дымчатой тьмой - бьет дробью рассыпавшегося насмерть зерна. Кажется, сама стихия решила взять всё в свои руки и стереть их наконец с лица этой несчастной Земли - наверное, именно так выглядит полное погружение в ЛСД-Вавилонское безумие.  Бессилием. И покорностью.  — Приходи ночью.  Рябой похуй на погоду или их конец. Она смотрит на Киру, приглашая её на свою «тропу». Тропа скользкая. По ней всех ушедших либо окончательно поглотит мрак, либо ждет надлом и бельмо обета. Или погибель (что ещё более вероятно) - просто найдут однажды с почиканным горлом. Никто же не будет разбираться. Поскользнулся, упал пару раз. В принципе, можно жить и так - подстраиваться, слушать Рябую или Катю. Кивать. Улыбаться им, пока они наполняют потемневший от старости потир человеческой кровью.  Такие церковные чаши Кира видела лишь в храмах да на отпевании своей богатой двоюродной тетки. — …Когда вы в очередной раз сойдете с пути, подумаете о том, кого вы узрите. Вы узрите не змия. Мир вокруг вас и так состоит из пресмыкающихся. Но у искусителя женское лицо. Молодое, красивое тело. Упругие груди.  Рябая берет в руки голову огромного, черного козла - кто-то выпотрошил её и пронес за решетку. Или это всего лишь натуральное чучело из папье-маше. В любом случае, это «что-то». Запахи мускуса, водки и мокрой собаки. Чей-то рюкзак валяется в углу. Кира держится стены - она бы не пришла (ни за что), но Катя настояла.  — Скажи, что любишь.  — Люблю.  — Тогда сделай это ради меня. Один раз.  Так оно и было. И теперь полутьма, их, уже как родных, нежно обнимает за плечи: смотрящая за порядком Катя довольно изучает носом смуглую шею, а Цыганка в оцепенении наблюдает за разворачивающейся перед ней вакханалией. — Это не искушение. Всё, что вы слышали ранее - это то, как шевелятся черви в геене огненной.  Рябой вторят. Ползают в трансе, как эти самые черви или долбанутые жрицы, держат свечки зубами и блеют. Делают всё, что им прикажут. Это чересчур для любой психики. Это перебор.  Цыганка не выдерживает - вырывается, бежит к линии горизонта. Там (четко по диагонали) спасительный коридор. Там свет или побои, или женщины, повешенные на ветвях - плевать. Там настоящее.  — …Лицемерие и предвзятость. Разве не это разрушает любое стабильное общество? Катя за ней.  — Малыш, подожди! Да стой ты!   Ещё быстрее. Наконец они останавливаются. — Ритуалы? Черви? Ты серьезно? Ты это хотела мне показать?!  — Любимая… — Что за средневековье, Кать?! Вы ещё ведьму в столовой сожгите.  Напротив - комната отдыха для персонала. Раньше эти двери всегда держали закрытыми, но в данный момент здесь нет никого, кроме негромко работающего телевизора. На экране, кажется, кем-то забытое всенощное бдение.  — Милая, успокойся. — Нет! — Просто есть вещи, которые ты пока не способна понять. Ничего.  — Что ничего? Это ничего?! — Да. Придет время, и ты сама поверишь. Во всё. Поймешь, что Рябая нормальная. Что она права. Эта кровь… Всё это вообще не просто так. Это нас защищает. Я хуй знает, как, но… это работает. Понимаешь? — От чего конкретно она тебя защищает?! Можешь мне сказать? Это же дичь! Да что с тобой?! Ольга в курсе вообще? Сидя по потемневшему взгляду Кати  - нет. На экране дрогнет батюшка.  Шаг назад. «Тогда скажет Царь тем, кто по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня… болен и в темнице, и вы не посетили Меня. Истинно говорю вам: и пойдут сии в му́ку вечную».