Мы не хотели. Часть 3

Ребенок (точная копия Сан Саныча) бежит прямо на Ольгу, скользит по белоснежному мрамору и лишь каким-то чудом выживает. За ним спешит поджарая тайская няня.  — Малыш!  I beg you to stop! — Прошу, давай поиграем в другом месте.  Исключительно после недовольного мужского окрика мальчик останавливается и без обид меняет траекторию.  — Вжу-у-ух! Удаляются.  — И что там, как братишка твой поживает? Не видно его.  У мужчины идеально состаренный диван, южный загар и щетина. Сверху, как часть жизни, похмелье и хаори с рукописными драконами - они волнами-тушью успешно оттеняют в нем полное отсутствие здравого смысла. Давно приобретенную наркотическую паранойю под маской показательно-небрежного похуизма.  Но деваться некуда.  — Андрей лечится.  Сан Саныч медленно кольцует дымом потолок - запускает в него свое фимиамовое блаженство. Смотрит туда же, почти не моргая. — Лечится, да? Надо же, — кумар по-дружески притаился возле его трусов, как и подле вазы эпохи Хэйан: пахнет травой и лавром. И сауной в сицилийском палаццо. Ольга хищно кривит рот.  — Ему нравится. Между тем, тебе, Сань, самому бы не помешало - протрезветь.  Осматривается. Они оба на равных в этой пищевой цепочке, но в отличие от хищника на своей территории, начальница колонии брезгует. По-видимому, потому что каждый сантиметр этого полуэлитарного пространства протрахан чьей-то грязной спермой или выебан передозом. Дом. Такой же загород, как и у неё самой. Неуютный особняк-свечка с налётом модных веяний и больших денег. Сане лет сорок.  — Ты подумай, — не руби, — я устрою. Место хорошее. Намоленное. — Мне подумать? — тихий, неожиданно скрипучий смешок.  Температурная атмосфера «дворца» резко падает с пара в значение наледи.  — Молиться, как и лечиться, Оль… Это когда тебе мозги «на место» вправляют. Хрясь и до упора. И кто? Какой-то неудачник в белом халате - сам он нихуя и звать его никак, но уверовал, что знает, как-кому лучше, — расслабляется.  Теплеет.  — Что я скажу тебе, и в этом истина - никакие заповеди и никакие мозгоправы не подарят тебе даже намека на ту радость, на что способна качественная, кровавая оргия и кокаин. Расплывается в улыбке. Бывший судья.  Ему вторит смех, но другой - ребенок-копия где-то в соседних комнатах. Их разговор с няней, возня. Обычная, типичная бытовуха. Да и «офис» Сан Саныча всегда казался Ольге самым уютным из всех административных. Самым адекватным из тех, что ей доводилось видеть. Там ведь никогда не было ничего лишнего. Все женщины в строгих лицах. На стенах - успокаивающие психику обои. Всё в папках, всё аккуратно подшито и сложено. — Баб ты вешаешь?  «…» — Да ты спятила. Постепенно с него сползает эта раздражающе-синтетическая полудрема.  — Слава Богу. Дождались.  И Ольга видит нормальные, человеческие эмоции. Правда, не те, что обычно бывают, когда загоняешь кого-то в угол.  — Я типа вешаю, — ублюдок в восторге.  Он мечтательно восхищается. Вслед за тем резко подается вперед, руками упираясь в свои же колени. Волосы у Сан Саныча прилизано-мокрые, с них сочится вода - по одной дозированной капле на шелк.  — Оль, черт, ну-ка повтори. Скажи это ещё раз. Ольга не собирается никого удовлетворять. Стоит, облокотившись о стену - молча наблюдает, как его член набухает и топорщится яростной, большой волной в Канагаве.  — Да, мне нравится, как ты это... подумала… на меня. Или обо мне, — бормочет, — это же охуенно, Оль, честное слово. Из всех уебков этого всратого города ты выбрала именно меня. Убиваю ли я ради собственного кайфа - вот, что тебя волнует. Надо же. У неё не так много времени - это первое. Потом - ей давно уже наскучили все локации, где волшебный порошок въелся не только в стены-застенки, но и в корневище всех основных систем. Если выпотрошить эту гниль, что останется? Кокосовые кости? — Не включай олигофрению, Сань.  — Хорошо. «Саня» покладисто соглашается - салит первым, успешно играясь в домики с её самоконтролем. Наклоняет голову к плечу, растягивая губы в ироничном скепсисе.  — А если и я, то что? Попробуешь надавить на меня. Или запретить. Или что ты мне сделаешь? «Пойдем посмотрим мультики. Don't you want to? Или покормим кису? Может, сказку? Про кого ты хочешь?».  — Пока я всего-навсего рекомендую тебе остановиться.  Он, улыбаясь, ждет продолжения.  — Как видишь, с моей стороны - это жест доброй воли и ничего больше. А вот что последует от Эдуарда Матвеича, когда до него всё же дойдет... Знаешь, он немного нервничает. — Кто нервничает? Шоколадный Эдик? — брюнет покачивается, будто возбужденная кобра перед броском. — Да похуй мне на Эдика. Членосос убогий.  Сан Саныч все ещё опьянен новыми аффектами, и доколе они штырят его сильнее всех возможных наркотиков мира, с ним можно и нужно вести диалог.  — Не глупи.  Ольга прохаживается, достает, гипотетически, самый чистый бокал. Следом графин. Переливает из одного в другой янтарную жидкость. Принюхивается.  Её жрут глазами.  — Слушай, Оль, а раньше ты была задорнее. Интереснее что ли, — он следит за ней, — помнишь, как мы трахались? — Помню, как я трахала тебя в зад.  — Эй, не пизди! Это было по очереди! Рискнуть проглотить ЭТО?  Ольга пытается вспомнить, как передается всевозможный сифилис. Через массовые поцелуи икон - точно.  — Ладно. И что? Теперь ты готова лизать жопу этому старому мудаку Эдику, лишь бы он прилюдно не обосрался? Неужели все настолько хуёво? Она без эмоций смотрит на часы на своем запястье. Затем - водянисто - прямо на мужчину.  — Прекращай девок кромсать, пока тебя самого не нашли. На дереве или под ним. Думаешь, это так сложно устроить? Смотрят друг на друга.  Хохот стихает. Красные флажки безнадежно порваны, и в доме воцаряется зловещая тишина. — Отступи и извинись, как следует. Один зверь другому. Негромко.  — И я прощу тебя, Оль, так уж и быть. За всю хуйню тобой здесь сказанную - прощу. Слово даю. — Я тебе всё сказала. Заканчивай, Сань. Или пожалеешь. Пауза. — А так и быть, мать твою! Давай! Он орет и внезапно бьет кулаками об стол. Вскакивает. Мечется. Полы японской ткани - за ним. Лет сто назад её скурпулезно создавали вручную - видимо, для точно такого же отбитого «самурая».  — Я согласен. Давай! Давай! Давай! Давай, устроим эту войну. И пусть все на хуй сдохнут! Как тебе? Мужчина подлетает к Ольге, выхватывает бокал из её рук и начинает жадно пить. Глаза - бездонная прорва, колодец ночью.  — Посмотрим, кто кого загрызет, да? Ты же такая опасная тётка - ммм, бультерьер, блядь. Нам-так-охуенно-будет-воевать-с-тобой.  Последнее он почти пропел, клацая зубами в миллиметре от ее лица.  — Но вот загвоздка. Должен же быть повод - баб же мало. Оль. Мертвые шлюхи - это же совсем не то. Что тебе тёлки? Ты сама их отправляла на тот свет. Пачками - оптом прямиком к апостолу Петру. Потом вымаливалась, храмы строила. Да-да, я знаю. Можешь не говорить мне. Скалится ослепительной улыбкой.  — Нужен такой заебато забористый предлог. Что-то особенное, и обещаю тебе, я придумаю. Придумаю, с чего бы нам с тобой начать. Скучно же жили, да, Оль? Спокойно слишком.  Теперь жди.  «…» Ждут. Их вещи давно собраны, и вот уже вторые сутки горка из неприкаянно-неприподъемных сумок недружно толкается у выхода. Где-то над ними висит рамка со смеющейся фоткой бывшей Витькиной «подруги». Повод для запечатления был весомым - та получала заслуженного учителя то ли года, то ли области. Молодая ещё, с амбициями и грамотой - белые туфли, перешитое с чужого плеча платье… Её тогда даже красавицей назвали (правда не помнит, кто). Раньше. Когда-то. Во времена, когда она ещё человеком была и надежды подавала.  В данный момент, она никто и ничто. Шатается, бестолковая, по своей крохотной кухне, варит никому не нужную, ежедневно-овсяную кашу. Думает. Над ухом негромко шелестит радио, вторя её уволенным мыслям. Что грамотами этими можно спокойно подтереться.  Как быстро всё же меняются приоритеты.  Под столом раскрошенный, буро-чайный кафель-рафинад. К слову, безупречно чистый. Как и всё здесь - скромно, но убрано. — Ты учебник-то положила? — пока каша на месте, оборачивается.  Что, ма?  Лиля. Её дочь-подросток. Сидит тут же, опираясь локтями на клеёнчатую поверхность. Учится.  — Учебник, говорю, не забыла? А то косметики одной понабрала.  — Не забыла.  Вроде всё хорошо, а училкину душу всё равно гложет какое-то сомнение. Ладно с этим увольнением - могло быть и горше. Главное, они вместе. Живы и здоровы. Вон у соседки сын вообще наркоманом стал. Так что, ещё не всё так страшно у них. Люди и хуже живут - шоркает тапочками, утешая себя.  — Оргия, — девочка хихикает, — прикольно… Слово озабоченное. У Лили ещё ни разу не было ЭТОГО - не было ни с кем секса - и такие упоминания-отсылки её почему-то нефигово будоражат.  — Что, милая?  — Да ничего.  — Но ты же что-то сказала… — Что я сказала? Оргия, мам. Оргия! Род бабочек такой. Слышала? — бухтит, взрываясь, подростковый Везувий. — Отличаются резким половым диморфизмом. — Господи, где ты эту ерунду берешь? Ложка взволнованно бьётся по краям, мучает бока старой, эмалированной кастрюли.  — Так в книжке написано - у меня же задание по олимпиаде. Ты чего? Правильно. Биология. Вчера она лично ходила в библиотеку и брала этот дурацкий справочник с оргиями. Надо ей успокоиться, потому что так нельзя - это всё страхи.  Обычные переживания матери. И когда её Лиля успела так вырасти? Такими темпами и мальчики скоро пойдут - не успеешь и глазом моргнуть. Олухи сопливые, которым, кроме как потрахаться, больше ничего и не надо. А потом что? Пузо? Подворотни и шприцы с улицы? Она мигом вспоминает подопечных зверенышей с зоны и качает головой.  Нет уж. Такого добра у нее не будет. Лучше сразу застрелиться.  Стрелять только не из чего - придется вешаться.  — А что такое половой диморфизм, кстати? Ты знаешь?  Дочь задумчиво кусает кончик карандаша, где ластик.  — Ничего. Пропусти это.  — Ну ладно, тогда я поставлю прочерк?  — Поставь. И хватит уже заниматься. Иди руки мой, сейчас завтракать будем.  «…» Идея, что на сей раз можно совместить «приятное» с «полезным» пришла к бывшей училке как-то внезапно. А она, так-то, аж на автовокзал ездила, в даль эту - хотела купить Лиле билет на автобус. Неожиданный карантин в школе пассивно перетек в незапланированные каникулы - так пусть навестит бабушку, отдохнет там. Побудет на свежем воздухе. Очнулась, правда, как горе-мамаша, уже около касс - а не опасно ли дочь одну отправлять? В наше-то время. Маньяка ведь до сих пор не нашли-не поймали.  А ОНИ, в любом случае, поедут в ту же сторону, так почему бы не сделать небольшой крюк?  Они. Скажет тоже. Курьеры незаконные - вот, про кого речь. И сама же… Всё туда. Впрочем, это её осознанный выбор - в тот хреновый день Ольга мирно протянула ей бумаги на увольнение и предложила, нет, спросила, не хочет ли та зарабатывать иначе. Отказаться, значит, обречь себя и дочь на голодную смерть, а тут и деньги хорошие, и люди знакомые. Свои. Так мама Лили, уволенная училка, и существует теперь - от одной поездки до другой. Между - дни, что тянутся, как сплошная, размазанная каша-бесконечность.  Вообще, дело незамысловатое - ещё раз обернуть свертки с купюрами в целлофан, проверить их для надежности, положить в сумку, разместив между шмотьём, и отвезти, куда следует. То, что это деньги (и большие) - в этом она не сомневалась. Вначале, конечно, побаивалась, особенно, милиционеров, но со временем адаптировалась, привыкла. И даже удовольствие стала получать от таких вот поездок. Да и не одна она. Обычно её сопровождает студент местного вуза - улыбчивый, светлый парень. Поэт. Кудри такие, что каждая девчонка обзавидуется. И глаза пронзительные - серо-голубые. Ещё (для безопасности) с ними неизменный, молчаливый ЧОПовец. Он водитель. Серьезный мужчина, бывший военный. Как-то быстро между ними тремя установилась если не дружба, то доверие точно. Друзей-то нормальных у неё совсем не осталось - никто с бывшей работы ей не звонил и навещать не торопился. Боялись, видимо. Да и кому она нужна? Как показал опыт, человек человеку волк. И зверь.  А тут хоть поговорить можно. Разумеется, из-за сумок они немного задержались - пока вещи в «десятку» загрузили, пока вернулись, потому что Лиля забыла любимую игрушку, а без неё ехать ни в какую не хотела. Наконец расселись.  — Ты Цоя слушаешь? — студент поворачивается к её дочери, делает страшно-смешную мину и спрашивает так, что та прыскает.  — Да!  Включай.  Сперва все стесняются, после начинают подпевать «Кукушке». Училка улыбается зеркалу заднего вида. ЧОПовец - ей в ответ. Одними глазами и будто бы незаметно. Их «десятка» выруливает на шоссе, обгоняет промерзший, рейсовый автобус, и с трудом карабкается в небольшую горку.  Дочь примечает это - все эти переглядки взрослых, радуется и мечтает, как у мамы (ура!) появляется опора - любящий её, надежный мужчина.  Принц. Как из сказки. — А хотите, я вам свой сон расскажу. Он классный, но кончается плохо. «…» «Четыре человека погибли и ещё десять получили ранения вчера утром, в результате столкновения рейсового автобуса и автомобиля. Это самая крупная автомобильная авария с начала года. Рейсовый автобус, следовавший в город по Богашевскому тракту, столкнулся лоб в лоб с автомобилем ВАЗ-2110. По нашим данным, в автобусе находились восемнадцать пассажиров, не считая водителя. Пятеро из них были доставлены в больницу с различными травмами. Их состояние оценивается как стабильное. Между тем, четыре человека, находившиеся в легковом автомобиле, погибли. Среди погибших есть подросток. В настоящее время устанавливаются причины инцидента. Вчера на месте ДТП в течении нескольких часов велись спасательные работы. Напомним, что в результате удара легковую машину сильно смяло, что осложнило...» Ведущая, в конце концов, заткнулась - это Белка сжалилась над собой. Нажала-таки на заветную кнопку «Выкл», и дом впал в предынсультную кому.  Жаль, что с сознанием так нельзя. — Нахуя ты смотришь это говнище? Уже по пятому кругу пошла. Или сколько там. Ольга на рогах. Заходит в родные чертоги - по-деловому в рубашке, рукава закатаны. Не морщась, вливает в себя стакан водки. Белка затрудняется ответить, какой он по счету, но сама бы она уже сдохла.  — Не по пятому, а по десятому. Ну всё, не злись. Я уже не смотрю. Видишь, выключила.  Вряд ли женщина её слышит.  Наливает ещё.  — Рассказывай. Не зря, поди, уши о телевизор греешь.  — Всё тоже самое, — Рыжая устало вздыхает (она не спала) и мысленно желает ей подавиться, — в легковушке были директор охранной фирмы, твоя бывшая подчиненная со своей дочкой и какой-то студент-философ. Программистом работал, кажется. Не на тебя, кстати?  — Ясно.  Что ясно? Блядь.  Бесится, но берет себя в руки. — Из новенького - разрабатывают версию с еще одной машиной. Водитель автобуса пытается доказать, что был кто-то третий, кто специально его подрезал. Но думаю, замнут. — Это всё? — Нет, не всё. Еще говорят, что деньги пропали. Очень много денег. Какой-то то ли государственный заказ, то ли «общак». За окном вообще не в тему - снег и белым-бело. Весь подоконник в этом липком «нечто», словно какой-то волшебный извращенец прошелся и повсюду накидал, размазывая, мокрый, подстывший ледяной сахарной крошкой, глюкозный сироп. После облизал свои уродские пальцы и уже на приторную слюну наклеил им на стекло психоделически-умиротворяющую картинку.  — Это правда?  — Ага. Мои деньги, бля.   А, твои…  Белка моментально остывает, и Ольга замечает это - созерцает её такую «умиротворенную» и пьяно ржёт.  Насмехается. — Что такое? Раз мои, то не жалко? — Несмешно. Мне людей жалко, а деньги свои бандитские ты ещё наворуешь.   — Охуеть, как у тебя всё просто.  — Не просто, но я не дура, и догадываюсь, что скоро тут все причастные к, — она кивает на выключенный телевизор, — подохнут. Ты же не простишь, я знаю. Убьешь каждого. Только давай ты на сегодня с водкой закончишь. Хорошо? Бутылку хоть прячь - у Ольги уже взгляд и глаза кровью налились, как у секача из-за территориального поведения. Молчит. Яростно дышит, а могла бы и высказать ей. Что если бы не Белка со своими справедливостями всратыми, ничего бы этого не было.  Все её люди были бы живы, а деньги - целы.  — Это же тот, кто убивает девушек, я права? Маньяк. Это с ним у тебя война идет? — а Белка и так всё понимает. Сама. На каком-то своем биологически-видовом уровне.  Так, например, самка паука откуда-то в курсе, что и в её истории рано или поздно наступит тот самый сексуальный каннибализм. А вместе с ним - полный крах и пиздец.  От знания этого Белка растекается по столу - укладывает свою рыжую голову на холодную, мраморную столешницу и пристально смотрит на начальницу колонии. Что-то умирает в ней каждый день. Но что именно - она пока не знает. Наверное, что-то важное.  — Объясни, за что убили ребенка в машине? Девочек тех. Маню. И всех вообще. Кто кому мстит? И почему все люди вокруг вас - это будто и не люди вовсе, а игрушки деревянные. Потому что вы считаете нас тупыми? Или неспособными? Большие вроде, а всё играетесь с нами, маленькими. Захотел и ранил, но чаще - убил. Застрелил или отправил на обочину в смерть. На крайняк, повесил. Без разницы типа. Я права? Выбрала она, конечно, время.  — Вот давай ты сейчас заткнешься и не будешь лезть туда, куда не следует, и в чем ты нихуя не понимаешь! Если бы каждый делал то, что должен, а не лез, куда не надо, проблем бы не было! Рявкает так, что стёкла дрожат. — Понятно. Хорошо. Без проблем вообще. Ты мне только скажи, а что я должна делать? Думать ты мне запрещаешь. Скорбеть тоже. Лезть куда-то. Что мне тогда остается - молча обслуживать твою злобную псину? Поэтому ты меня «выжила»?! Чтобы мы с ней ебались, а ты её потом с рук кормила?! Взгляд Ольги красноречивее любых слов. Тихо - лишь тянет студёным отчуждением из окна, барбарисками и спиртом. Вскоре приезжают Аня с Олесей.  Сначала жрать, потом трахаться.  «…» Олеся тащит Белку в знакомо-дальнюю комнату. Трогает её, обнимает. Всё это, словно сомневаясь, потому что из всех чувств у убийцы - либо любить, либо прибить. Второе получается чаще и куда более качественно.  Как там? Не лезть туда, куда не следует? Хуй. И ухмылка, как у Ольги.  — Мне понравились те цветы. Красивые. Сама выбирала? — заместо прелюдии Белка начинает раздеваться, обнажая свои шрамы и перехватывая инициативу в привычной им обеим жести.  Впервые с того самого момента, когда она чуть не сдохла.  — Ты безумно красивая, — дурь и похоть - лучшие союзники. По крайней мере, сейчас. Она приказывают своим рукам дрожать и тянуться к Олесиному ножу на поясе. Та замерла, не двигается - наблюдает, как её холодную сталь бесчеловечно ласкает Белкин быстрый язык. Лезвие острое - режется кровью.  Больно пиздец.  И этой болью рыжая кормит чертей в Олесиных зрачках. Пока ещё не так, как Ольга, но всё к этому идет. — Хочу так, как было тогда, — просящий, алеющий ручеек весело бежит по нежному подбородку.  Олеся останавливает его своим большим пальцем - бережно собирает им Белкину кровь и отправляет её к себе в рот. Жмурится. — Будет так, как ты захочешь.  Никакой логики - одни безусловные рефлексы. — Нет. Жестче. Сможешь?  — Без проблем.  «…» Вырваться несложно, когда садист безошибочно осведомлен, что деваться тебе некуда. Что ты всё равно вернёшься - будешь выть и приползёшь обратно. Двухэтажный барак. Белка кутает нос в пуховый платок, прячется от внешнего мира. Потеет. На входе возле крышки гроба хмурые мужики пытаются вкрутить лампочки. Не получается. На вопрос, где жили те-то, молча кивают. В единственной комнате (между кроватями, перед телевизором) стоит гроб. На кухне, где недавно варилась учительская каша с оргиями, ещё один, но меньше и малиновый. Тут же, на тумбочке - мягкие игрушки, икона и масляная лампадка, сделанная из баночки для детского питания. Вокруг всего этого импровизированного алтаря бесшумно передвигаются пожилые женщины. — Вы это, девушка, цветы там оставьте, и встаньте вот сюда. Не мешайте. Сейчас начнется.  Прощание с покойными. Гробы открытые, но лица усопших укутаны гематомами и похоронными рюшами. В комнатушку то и дело заходят замученные (работой на зоне) тени - в застиранных халатах, фартуках. Кто-то - в наспех повязанных платках. Мужики тяжело вздыхают им вслед и, если всё же заглядывают, то смотрят куда-то в потолок. Белка всё ждет - хочет заметить одно единственное, знакомое ей лицо - логично заплаканную Витьку. Но её здесь нет.  «…» — Да срать.  В окно единодушно вылетает мрачная стайка шелухи - это кожа семечек. Лебеди бы тоже, наверняка, улетели, но они, бедные, сделаны из покрышек. Кто-то настругал их целый косяк, это полчище отчаянно уродливых птиц, руководствуясь не анатомической схожестью, но неподвластным миру чувством прекрасного. С одной из особей уже сползла и светло-серая краска, и корона из пластиковой бутылки, отчего ей милостиво подрисовали эрегированный член с надписью «это Гена чмо».  Они припарковались как раз возле. Безмятежный район примыкает к центру - поблизости трансформаторная будка и народная тропа наискосок.   — Короче, я к нему подъезжаю. В офис, на кладбище. Всё в дерьме, гололед, а они прям отгрохались. И чмырь этот, в лакированных туфлях, ко мне навстречу бежит - чуть не ёбнулся поперек. За ним несется армия из местной алкашни с караваем наперевес. Мол, Олесенька, добро пожаловать, так и так, как дела, как здоровьичко. Что-то к нам давно наша расчудесная Анечка не заглядывала - мы же ей всё тут расчистили. Участок подготовили. Ай, расписной пиздец. У меня уши завяли слушать.  Аня хладнокровно накручивает глушитель на пистолет. Ухмыляется с прищуром.  — Какой в итоге?  — К безродным на двести двадцать пятый. Подальше, чем мы думали, но там хоть обзахоронись.  — Подойдет. Ольга будет довольна. Хорошо. Всё как-то вмерзло в туман.  На фоне подступающего заката - дома. И чернеющие палки деревьев. — Жди, — Аня вылезает из тачки.  С виду - обычная девушка.  Из подворотни она выныривает сразу на оживленную улицу - городской проспект. С одной стороны, где-то там, университет. По левую руку ателье «Зима», адвокаты и памятники. Всё привычно и утилитарно в одном здании. В час-пик здесь толкотня из студентов и спешащих куда-то служащих; Аня не оглядывается - просто знает, что осторожный, похожий на свинью мужик всего через пару секунд выйдет из неприметных кованых ворот. Будет спешить, подмечая всё вокруг, кроме самого главного.  Выстрелы тихие, как осы.  Аня равнодушно-быстро мажет взглядом, как её заказ, кровоточа, грузно заваливается: поначалу на проходящую мимо женщину, чуть погодя, задевает уже незнакомого подростка. Даже не падает - кулём оседает где-то у них в ногах. Все верещат, не смотрят на неё, а он мертв, этот неудивительно гарантированный висяк.  Скорее всего, уже завтра, по горячим следам, напечатают в желтом «…Времени» про беспредел киллеров и очередную бандитскую разборку.  Большими такими буквами.  «…» — Говорят, этот жирдяй еще тем извращем был, — Олеся. Держит зубами сигарету, направляя тачку на соседнюю улицу.  Аня молчит.  Они медленно двигаются, пока не впадают в общебезопасный поток. Минуты две-три, и совсем рядом (параллельно с ними) промчится вой поднятых на убийство ментовских сирен.  Олеся пропускает его, и они едут дальше.  — Серьезно. Снимал детское порно. С мальчиками, в основном. Знаешь, кем был? — Мне похуй, — Аня тянется за влажными салфетками.  Тщательно вытирает каждый палец.  — Защитником прав детишек. На большом кресле сидел и серьезным дядям помогал.  — Я же сказала, похуй.  Олеся приподнимает бровь и пытается выразить презрение к чужой бездушности. Выходит херово, наверное, потому что сама она в счастье. И в кои-то веки - настолько в абсолютном.  — Дай-ка и мне.   Теперь и Аня курит - с наслаждением выдыхает дым в открытое окно улицы. Успокаивается. С каждым «разом» на её собственный «упокой» уходит всё меньше времени. О чем это говорит? Она заставляет себя отвлечься от мыслей о смерти - разглядывает Олесины расцарапанные руки. Всё свежее.  Как и засос на шее.  — Когда уже съедетесь, любовнички? — Аня. По-доброму усмехаясь, стряхивает пепел в осиротевшую пачку.  Та ржет в ответ.  Вторая точка на кладбище. Не там, где у Олеси с Белкой брачные игры были. Нет, это - прямо в центре. Официально оно давно закрыто для захоронений, но периодически и по великой, валютной благодати, сюда подселяют очередного «достойного человека».  — Ты видишь его?  — Пока нет.  Коренастый, невысокий тип. Прозвище Афганец. Правая рука Сан Саныча и руководитель его же службы безопасности.  — Тут он. Не сомневайся. На могилу к отцу, как на работу ходит. И охрану с собой не берет. Совесть жрет, видимо, что однажды сам его и замочил по пьяной лавочке. Ничего, мы ему поможем. Воссоединиться.  Всё может пойти не так, поэтому они идут вдвоем. На обеих - самая повседневная одежда и абсолютно такое же (будничное) спокойствие. Плотный, пурпурный вечер. Поздний закат. В пальцах у Олеси бензиновая зажигалка-игрушка: одно простое движение, и вот он - огонь. Или вечная тьма, потому что другой рукой она держит пистолет.   — Здрасьте. А у вас сигаретки не найдется? Когда Афганец понял, что к чему, было уже поздно. С такого близкого расстояния все восемь выстрелов попали точно в цель.  Аня прислонилась к оградке - стоит и бесстрастно всматривается в уже мертвое лицо. Пялится на тело и кровь вокруг него. Потом переводит взгляд на Олесю - та расстегнула кожаную куртку и теперь планомерно срезает пуговицы на мужской рубашке.  — Что ты делаешь?  — Ольга сказала, что нужно пожестче. Придется постараться. — Погоди. Я помогу.