Добыча

      — Твой брат был повесой.       — Да? — Пэнси искренне удивляется. — Энтони казался мне душным, закрытым скупердяем. Я и подумать не могла, что он… такой.       Билл приподнимает уголок губ в снисходительной улыбке, отрывая взгляд от документов.       — Он играл. Часто и много. Отсюда и долги, — резюмирует он.       — Мерлин…       Пэнси устало вздыхает и плюхается в обшарпанное кресло цвета охры.       Сегодня они с Биллом наведались в шотландское поместье Паркинсонов, доставшееся ей в качестве нежеланного наследства. Их взору предстал шаткий, мрачный фасад коттеджа в стиле готического возрождения. Энтони явно не заботился о доме. Забора здесь и в помине нет. Нет здесь и домовиков, и большей части мебели. Отсутствуют портреты и столовое серебро. Энтони, видимо, вынес всё. Абсолютно всё, что могли купить в ломбардах Лютного переулка.       Пустота, пыль, мусор, бутылки — олицетворение краха рода Паркинсон. Так думает Пэнси, разглядывая скудное убранство некогда роскошного поместья.       Она блуждает взглядом по старому кабинету и задаёт вопрос:       — А я могу продать землю?       — Да, — отвечает Билл. — Но это будет сложно. Поместье на отшибе. Поблизости много маггловских имений, нет никакой инфраструктуры.       — Ну и зачем она? Паркинсон-мэнор тоже у дракла на куличиках.              Пэнси встаёт с кресла и, взмахнув палочкой, призывает пачку сигарет из мехового манто. Рука тянется к обычной зажигалке, но внезапно мозолистые пальцы смыкаются вокруг её запястья — до боли, и Пэнси вздрагивает.       Странным образом преодолев полутораметровое расстояние между ними, Билл возвышается над ней, взирая пристально сверху вниз. Смотрит привычно, пронизывающе. И Пэнси сглатывает от страха. Он… внушает опасность, и он большой. Огромный.       Мерлин, какой он огромный.       — Не кури, — звучит приказ.       — Хорошо, — звучит согласие.       Вот и всё. Легко и просто Пэнси отдаётся во власть зверя. Пачка сигарет падает на пол в ту же секунду.       А взгляд — глаза в глаза.       Мгновение, тянущееся почти целую вечность, заканчивается, когда Билл дёргает Пэнси на себя — беспардонно, грубо — и припадает губами к её шее.       Глаза закрываются, и Пэнси стонет, ощущая, как острые зубы впиваются в нежную кожу, а мощные ладони сжимают её талию. Комкают шифоновую ткань платья.       Блядский Мерлин…       Воздух кончается, и Пэнси с ужасом осознаёт, что готова раздвинуть ноги перед зверем, набросившимся на неё. Ей хочется почувствовать его внутри себя. Непреодолимое желание ощутить его страсть становится почти осязаемым. Похоть обуревает каждую клетку её податливого тела, и ластовица трусов мгновенно становится влажной.       Мокрой…       Билл тем временем отрывается от шеи и впивается в губы. И Пэнси ощущает вкус железа на языке — кровь. Её кровь.       Блядь, пожалуйста…       Вслух сказала? Пэнси едва может мыслить здраво. Она горит. Горит почти буквально. Билл же берёт её за ягодицы, приподнимает и, не разрывая поцелуя, приближается к столу. Издаёт рычание.       Салазарово дерьмо, он правда рычит. Как настоящее животное.       Взмах руки — и стол освобождается от пергаментов и прочего мусора. Билл бережно кладет её поверх, отрывается от её губ и, глядя в затуманенные похотью глаза, говорит:       — Я возьму тебя.       «Я возьму тебя», — раздаётся утверждение.       Пэнси чувствует, как на неё стекает слюна, перемешанная с кровью. Она кивает, и Билл рвёт её капроновые колготы одной рукой, а затем…       Затем шумно вдыхает.       — У тебя овуляция, — говорит он, прикрыв глаза. — Ты течёшь.       Пэнси, густо смущаясь, от столь пикантных подробностей открывает рот, чтобы ответить, но два пальца врываются в её влажное лоно, и слова застревают в горле.       — Сладость, — что-то странное бормочет Билл, пока Пэнси сильнее раздвигает бёдра, распластавшись перед ним на столе.       Билл трахает её пальцами грубо. Грубо растягивает влагалище, едва ли интересуется её ощущениям, но она, изгибаясь дугой от удовольствия, хнычет — ей безумно нравится.       До одури.       — Тебе нравится, — произносит Билл и «падает» ей на грудь. — До чего же ты прекрасна, моя сладость.       — Билл, — всхлипывает Пэнси, зарываясь пальцами в рыжие волосы. Тянет их, а он тем временем ускоряет темп.       Движения пальцев становятся рваными, размашистыми, и Пэнси кричит, почти что кончая, но всё неожиданно прекращается. Она открывает глаза, чтобы спросить, и видит, как Билл стоит между её ног и...       Начинает вылизывать её промежность. Впивается в клитор губами столь внезапно, что Пэнси вскрикивает:       — Билл!       Стыд пронзает её с ног до головы. Впервые в жизни мужчина прикасается к ней так. Никогда и никому не позволялось подобное раньше.       Но чёрт побери, как же приятно!       Пэнси буквально чувствует, как Билл орудует языком вдоль половых губ, втягивает их и обдаёт горячим дыханием. Он лакает её, будто кот. Перемещая руки на обтянутые капроном ноги, сжимает бёдра. Сильно! И тупая боль смешивается с острым наслаждением. Пэнси ощущает, как внизу живота натягивается струна — до предела, а потом лопается. Лопается так мощно, что Пэнси издает истошный протяжный стон, кончая бурно. Кожа покрывается мурашками, глаза распахиваются, и под ягодицами собирается много влаги…       — Ты меня всего забрызгала, — доносится до ушей насмешливый, но очень довольный голос, — сладость, я весь в тебе.       Пэнси едва хватает сил приподняться на локтях и взглянуть на Билла. Его рот блестит от её соков, и он облизывается так, будто она была самым вкусным блюдом. На девичьих губах скользит улыбка.       — У меня никогда такого не было. Я… Спасибо? Наверное.       Мордред меня дери. Спасибо? Разве так говорят после оргазма?!       Билл тем временем тянется к своему паху и, жмурясь, поправляет стоящий член. Он так набросился на неё, не собираясь получать удовольствие?       — Билл?       — М? — он, улыбаясь, вскидывает бровь.       — Я хочу сделать тебе приятно, — говорит она уверенно, протягивая руки к нему, но Билл, напрягаясь, отступает.       — Не сегодня. Позже, — бросает он тоном, не терпящим возражений, затем помогает ей слезть со стола, нежно приобнимает за талию и целует в лоб.       Что всё это значит?       Хмуря лоб, Пэнси внутри себя негодует. Он хочет её! Но в который раз не притрагивается к ней… своим членом. Она явно хороша. Очень хороша.       Так в чём же проблема?       Она отстраняется от него, демонстративно выпутываясь из объятий, и поднимает взгляд, дабы посмотреть ему в глаза. Билл вновь выглядит абсолютно равнодушным. Ни грамма прежней похоти или всепоглощающего желания.       — Пэнси, пока не время, — отвечает он на невысказанный вопрос.       — Но почему? Что-то из волчьих повадок?       — Да. Я могу поранить тебя. Его сложно контролировать, когда ты рядом.       — Да почему же? Что во мне такого особенного?!       У Пэнси кончается терпение, а у Билла — попытки побега. Тонкие пальцы сгибаются от злости в маленький кулак, а Уизли молчит. Смотрит и не говорит ни слова.       — Ты особенная, — наконец обречённо отвечает Билл, сглатывая. — Ты… — прерывается, качая головой, и вытирает лицо. — Ты не поймешь, Пэнси. Это сложно объяснить.       — Так попытайся, — она делает шаг к нему, и он… задерживает дыхание. — Я воняю, что ли?       Билл недоумённо вскидывает брови.       — Что? — переспрашивает, а затем начинает громко смеяться. — Мерлин, я говорил, что ты потрясающе пахнешь жасмином. О какой вони может вообще идти речь? Сладость, твой запах — лучшее, что я чувствовал. Ты слишком хороша, слишком манящая. Для него.       Он звучит серьёзно. Так будто пытается поделиться болью. Тревогой. Но вместо страха, что зверь внутри него проникся чувствами к ней, она ощущает…       Интерес.       — Что значит «особенная»? — спрашивает Пэнси, прислоняется спиной к стене и кокетливо улыбается, скрещивая руки на груди.       Билл прищуривается. Окидывает её взглядом и, будто преодолевая внутренние сомнения, отвечает на вопрос:       — Ты когда-нибудь слышала о запечатлении среди Волков?       Пэнси задумывается на секунду.       — Нет.       — Это большая редкость. Я бы сказал байка, гуляющая среди оборотней, — начинает и, приближаясь к кожаному креслу цвета охры, опускается в него. — Когда волк встречает ту самую, мир сужается до её образа, и волк не может обрести покой, пока не… заполучит её.       — Как добычу?       — Как добычу, — губы его расплываются в непривычном оскале.       — И что? — Пэнси пожимает плечами. — Я та самая?       Билл замирает. Молчит. Но глаза его выдают странную смесь опасности и желания, смотря на Пэнси пронизывающе. Взгляд словно хочет пробраться внутрь, коснуться души, сознания и, насытившись, вернуться наружу.       Пэнси вздрагивает и моргает, чтобы отогнать дурные помыслы.       — Возможно, — отвечает Билл. И с нарочитой насмешливостью добавляет: — Это же байка, забыла?       Пэнси кивает и делает несмелый шаг к нему.       — Иди ко мне, — приглашает он её и хлопает по коленке…       И Пэнси идет.

***

      Невзирая на начало зимы, дни наполняются теплом. Холодный и мрачный Паркинсон-мэнор оживает в деталях: камины греют жарче, канделябры светят ярче, а коридоры с безмолвными портретами предков погружаются в несвойственную этому месту атмосферу уюта.       Всё просто — Пэнси счастлива, потому что почти каждый день проводит с Биллом.       Он рядом.       — Есть успехи в твоей… гармонии со зверем? — спрашивает Пэнси, устраивая голову у него на плече.       Он откладывает «Ежедневный пророк», пестрящий светскими сплетнями, вскидывает бровь и переводит на неё внимательный взгляд.       — Тебе правда интересно?       — Угу, — кивает она. — Правда интересно. Если оборотни смогут контролировать зверя, то смогут работать…       — Я работаю.       — Да, но… — она отстраняется, чтобы поймать его взгляд и закончить мысль. — Но ведь сейчас ты не можешь получить высокий пост в Визенгамоте.       Пэнси жгуче стыдно за свои слова. Глупо отрицать: для неё это было важно. Она выросла с твёрдой установкой, въевшейся в подкорку: её избранник обязан быть членом волшебного парламента. Занять высокую должность и…       Точно не быть оборотнем.       Билл смотрит пристально. В его взгляде проступает суровость — серая, липкая, густая. Он явно не в восторге от такого признания.       — Как ловко ты расставила точки над «i». Для тебя это принципиально?       — Би-и-ил-л…       — Впрочем, я понимаю, — усмехается он, но с горечью. — Едва ли кто-то вроде тебя захочет быть с кем-то вроде меня всёрьез. Я — монстр, такова моя природа. И ты бы поняла, наверное, окажись ты хоть раз…       Он резко замолкает, отводя глаза. На библиотеку тяжёлым пологом опускается тишина.       — Хоть раз? — Пэнси переплетает их пальцы.       — Хоть раз в моей шкуре, — он сжимает её ладонь, словно тисками.       Пэнси пронзает желание отстраниться, сбежать, но она не двигается. Задерживает дыхание, перебарывает смятение и свободной рукой касается шрама на лице Билла. Проводит подушечкой пальца по грубой, зарубцевавшейся коже — и ей… больше не противно. Вообще. Внезапно она ощущает странную, необъяснимую связь. Будто всё идет так, как должно. Словно судьба заранее раздала карты.       — Мне неважно, — бросает Пэнси. — Больше нет.       — Уверена? Пэнс, я работаю над собой. Тренирую волка.       — Так говоришь, будто делаешь это только ради меня, — она чувствует, как щёки заливает предательский румянец, и закатывает глаза.       Билл выпускает её руки и неожиданно обхватывает её лицо мозолистыми ладонями. Пэнси вздрагивает, видя, как в голубых глазах плещется знакомое мрачное удовлетворение. Он наслаждается её страхом.       — Сладость, ты даже не представляешь, сколько всего я делаю ради тебя, — заявляет он твёрдо, но в голосе сквозит насмешка.       Пэнси хмурится, собираясь возразить, но Билл накрывает её рот поцелуем — голодным, жадным, жаждущим.       Блядская Моргана…       Паркинсон прикрывает веки, невольно подаваясь навстречу, а Уизли углубляет поцелуй. Рот наполняется металлическим привкусом крови: он прикусывает ей язык. Хватка Билла такая жёсткая, такая властная, что Пэнси, не раздумывая, теряет контроль над телом. Позволяет овладеть собой. Чувства искрят, что-то рвётся из груди прямо к нему.       Кровь? Да к чёрту, когда он целует меня так… страстно. Салазар, я его скоро сама трахну.       И он, как назло, будто услышав её мысли, отстраняется. Между их губами тянется нитка кровавой слюны, и оба вожделенно смотрят на это крошечное, до неприличия честное знамя их похоти.       — Поужинаем? — Билл первым нарушает тишину и бережно притягивает Пэнси к себе, заключая в объятия. — Кстати, помнишь, ты чувствовала чьё-то присутствие. Всё… закончилось?       Она согласно кивает, прильнув к нему. Травянистый терпкий запах усмиряет её гулко бьющееся сердце, и Пэнси, расслабляясь, выдыхает:       — Думаю, страхи покинули меня. Рядом с тобой мне ничего не страшно.       — Но ты до сих пор боишься открывать письма?       Письма. Точно.       — Там наверняка скучная почта.       — Или еще одно наследство, — смеется Билл ей в макушку. — Ты всё-таки решила насчёт земли? Будешь продавать?       Пэнси ненавидит эти разговоры.       — Да, — она тяжело вздыхает и кривит губы. — Попробую договориться о рассрочке. Возможно, придётся продать ещё что-то из старинных артефактов. Тиара Алессы важна для рода, хотя сама Алесса, откровенно говоря, была той ещё дрянью.       — Как скажешь.       — Но мне всё равно… не по себе.       — Почему? — в голосе Билла звучит неподдельный интерес.       Пэнси высвобождается из его объятий, чтобы ответить, но шёлковый пеньюар соскальзывает с правого плеча, обнажая бледную кожу. Она тянется поправить ткань, но краем глаза перехватывает взгляд Билла.       Тяжёлый. Тёмный.       Он скользит по её обнаженной ключице, заставляя замереть.       По позвоночнику змеится холодок. В голове вспыхивает дикая, пугающая мысль: он смотрит так, словно хочет не трахнуть её. А сожрать.       Мерлин и Моргана…       — Потому что… — тихо начинает Пэнси, медленно, словно в трансе, прикрывая плечо. — Потому что бюрократы бессердечны. Вряд ли они пойдут на уступки.       Наваждение спадает мгновенно. Билл откидывается на спинку дивана и как ни в чём не бывало раскидывает руки в стороны.       — Не переживай, — отвечает он с ленивой улыбкой и, выдержав паузу, добавляет: — Если что, я просто перегрызу им глотки.       Может, Пэнси Паркинсон окончательно свихнулась, но ей, блядь, это нравится. Нравится то, что он говорит. Даже если это шутка.       — Спасибо, Билл, — смущённая улыбка трогает и её губы.       Но что, если потом в его зубах окажется моя глотка?       Радость улетучивается в ту же секунду.       — Я рад, что тебе лучше, — произносит он.       Но сейчас… Голос его звучит обманчиво мягко, как бархат, скрывающий лезвие гоблинского клинка.       Пэнси судорожно сглатывает, вновь чувствуя неконтролируемую панику. Ткань пеньюара липнет к необъяснимо разгорячённой коже. Ей хочется отодвинуться, разорвать эту невидимую нить напряжения, но тело предательски замирает. Она словно кролик перед удавом. Или перед волком, решившим поиграть с едой перед ужином.       Билл медленно поднимает руку. Пэнси дёргается, но не отстраняется. Его сухие пальцы касаются той самой ключицы, которую она только что прикрыла шёлком. Он не отдергивает ткань, лишь проводит поверх неё, но ощущение такое, будто он касается оголённых нервов.       — Бюрократы всегда могут подождать, — шепчет он, чуть наклоняясь вперёд, и Пэнси внезапно ощущает давление на виски. — Ты пахнешь страхом, Паркинсон. Почему же? Я напугал тебя?       Её сердце пропускает удар. Он знает. Конечно, он, чёрт возьми, знает.       — Я не боюсь, — ложь срывается, но так неуверенно.       Билл тихо смеётся — низко, рокочуще. Звук вибрирует где-то у неё в груди. Откликается в сердце.       — Хорошо, — кивает он. — Ведь я бы никогда не сделал то, что тебя бы расстроило.

***

      Я — волк в овечьей шкуре.       Мне стыдно признаться в этом тебе. И, если быть откровенным, стыдно признаться даже себе. Особенно остро это чувство накрывает, когда ты спишь.       Как сейчас.       Ты попросила остаться — и я не смог отказать. Ты уснула, а я который день расплачиваюсь бессонницей. Я чувствую твоё доверие, чувствую, как ты тянешься ко мне. И чем яснее становится твоё желание быть ближе, тем больнее мне.       Моя мечта сбывается, но какой ценой?       Блядь…       Блядь.       Блядь!       Поддавшись инстинктам, я совершал вещи, которым нет оправдания. Я убил твоего кузена. Я пробирался в твоё поместье ночами — не ради кражи, а ради тебя: чтобы увидеть, убедиться, что ты здесь, что ты дышишь, что ты настоящая. Я тянул время, не открывал сейф нарочито долго, лишь бы продлить наше «вместе». А теперь…       Теперь мне стыдно. Отчасти, конечно.       И будь моя воля, сладость, я бы признался. Но ты не поймёшь. Никогда не поймёшь. Поэтому я вынужденно продолжу лгать. Но не надолго.       Пальцами касаюсь твоего лица, убираю прядь волос. Ещё недавно я проникал сюда по ночам, чтобы украсть любую мелочь — твою ленточку, твою перчатку, что угодно с твоим запахом; чтобы смотреть на тебя, как на портрет, который нельзя трогать, но от которого невозможно отвести взгляд. А сейчас я лежу рядом, потому что ты попросила. Сама.       О, сладость… я бы завесил твоими картинами всю Англию — и всё же слишком ревнив, чтобы позволить чужим глазам созерцать тебя. Во мне сидит грязное, звериное: собственник, который не умеет делиться ни самкой, ни добычей.       Резко вспоминаю: сегодня должно прийти письмо о покупке шотландского поместья. Значит, нужно избавиться от всего, что я тебе отправлял. Признаться, где-то глубоко внутри я — как любой преступник — мечтаю быть раскрытым.       Мечтаю, чтобы ты поймала меня.       Но это риск. Большой риск, Пэнси. Будь ты волчицей, ты бы поняла мои чувства.       Я не помню, когда в последний раз навещал семью. Не помню, когда в последний раз думал о ком-то, кроме тебя.       Я зациклился. Но пора это прекращать.       Скоро будет полная луна. Скоро я поставлю точку.       Я медленно, крадучись, выхожу в прихожую. На столе — стопка писем. Милая… ты так и не притронулась ни к одному конверту? Я усмехаюсь, выбираю среди них те, что прислал я, и одним движением палочки превращаю их в пепел.       Но…       Одно я оставляю. Одно — слишком красноречивое. То самое, после которого ты поймёшь: твои опасения насчёт слежки были не пустыми.       Сладость, прости. Прости — но мне нужно, чтобы ты приняла меня. Немного манипуляций ради пресловутого «долго и счастливо».       Избавившись от улик, возвращаюсь в спальню. Снимаю брюки и снова ложусь рядом. Кровать тихо скрипит — и ты открываешь глаза.       — Билл… ты чего не спишь? — спрашиваешь ты.       Я мягко улыбаюсь, обнимаю тебя, жадно вдыхаю твой запах и шепчу:       — Вставал воды попить.       — А-а-а… — ты зеваешь. Блядь, это до боли мило. — А то я уж думала, что в дом снова кто-то пробрался…       Сердце сжимается до размера спичечного коробка. Я хотел стать ближе — и вместо этого поселил в тебе страх.       Сжимаю челюсти, чтобы удержать злость. Злость на себя.       — Сладость, я бы никому не позволил навредить тебе. Никогда.       Произношу это, и с тоской понимаю, что лгу. Потому что я уже навредил.       Я — твой кошмар, Пэнси.