Добыча

      Лучи декабрьского солнца скользят по белым простыням и замирают на лице Пэнси, слепя глаза. Ресницы трепещут, веки приоткрываются. Утро, как думалось раньше, добрым не бывает, но сегодня случилось приятное исключение.       Пэнси тянет руку на другую половину громоздкой кровати, но… находит лишь пустоту.       Ушёл?       Мысль вспыхивает остро, будто полоснули клинком по коже, а в груди становится тошно и горько.       Она вскакивает, на ходу накидывает домашний пеньюар, выбегает из комнаты и мчится по холодному мрачному поместью — вдоль пустых коридоров, стены которых увешаны безмолвными портретами. И в сознании совершенно невольно всплывают слова отца:       «Мёртвые картины. Мёртвые коридоры. Мёртвая тишина. Мёртвые сады… Всё в этом мрачном поместье было мёртвым. Кроме тебя, конечно. Ты так отчаянно держишься за крохи былого величия дома Паркинсонов. Без устали пытаешься воскресить труп. Очнись, Пэнси: воскрешать больше нечего».       Не зря всё же дедушка Ричард сделал наследницей именно её. Отцу нельзя доверять. Он не чтит семейные ценности, коим и является Паркинсон-мэнор.       — Хозяйка.       Голос Мурра прорезает густую тишину. Пэнси оборачивается на звук и приподнимает бровь в немом вопросе.       — Мистер Уизли на кухне. Он готовит завтрак и не даёт Мурру ничего сделать самому, но я…       Но Пэнси уже плевать на блеяние эльфа. Она мчится дальше, чувствуя, как её накрывает волна радости — словно окунули в тёплый залив где-то в Латинской Америке: настолько приятной оказалась новость.       Пэнси почти влетает на кухню, но замирает в дверях и удивлённо разглядывает широкую мускулистую спину её мужчины. Он выглядит до смешного комично с лопаткой для готовки в руке.       — Я почуял тебя ещё два коридора назад, — не оборачиваясь, бросает Билл. — Доброе утро, мисс Паркинсон. Вы любите панкейки с кленовым сиропом?       В нём вообще есть минусы? Вряд ли.       Улыбаясь, Пэнси делает шаг — и тут же хмурится: замечает кое-что дикое. Взгляд цепляется за шрамы. Вчера, когда они ложились спать, она их не увидела, но сейчас, в ясном утреннем свете, рубцы проступают слишком отчётливо.       — Откуда они? — тихо спрашивает она, по-настоящему растерявшись.       Билл откладывает лопатку и поворачивается к ней. Опускает взгляд на свою грудь, испещрённую шрамами, и, едва заметно кривя уголок губ в лёгкой усмешке, отвечает:       — Оборотни часто делят территорию, — он почти невесомо касается самого большого рубца. — Даже когда ты на неё не претендуешь.       — Ты… дрался с другими оборотнями? — глаза Пэнси расширяются от изумления, и она делает шаг к нему.       Где-то в районе сердца поднимается колючее, почти болезненное желание коснуться его кожи. Прижаться. Хоть как-то выразить сочувствие, поддержать.       Странное, необъяснимое желание…       Быть рядом.       Стать ближе.       — Это они дрались со мной, — ровно заключает Билл. — Я только защищался. Я не хочу становиться частью стаи, но и ограничиваться клочком леса тоже не намерен, когда обращаюсь в волка, а… Ладно, — он вздыхает и возвращается к панкейкам. — Ты, возможно, удивишься, но я против ненужного насилия.       Пэнси, к слову, не удивляется. Сейчас, наблюдая за тем, как Билл ловко орудует кухонной лопаткой над сковородой, она уверена на все сто: он и мухи не обидит.       — Они хотели, чтобы ты стал частью их стаи? — спрашивает она.       — «Хотели» — мягкое слово. Скорее, принуждали, — цедит каждый слог Билл, переворачивая панкейки.       — Какая дикость, — Пэнси морщится.       — Сильный самец — всегда угроза для вожака. А он у них тот ещё ублюдок.       Воцаряется тишина, нарушаемая лишь шипением масла на сковородке.       Паркинсон сокращает расстояние между ней и Биллом и, отбросив прежнюю робость, крепко обнимает его со спины. Едва удаётся обхватить его целиком — Билл просто огромный. Он напрягается, задерживает дыхание, и ощутимо вздрагивает.       — Я очень рада, что мы встретились, — признаётся она, прижимаясь щекой к его лопатке.       — Пэнси…       — Если ты сейчас снова пошлёшь меня, я начну мастурбировать прямо здесь, забравшись на обеденный стол.       — Ты не… посмеешь, — выдыхает Билл, напрягаясь сильнее.       — О, посмею, — весело хмыкает она. — Знаешь, я прочла в библиотеке на днях — совершенно случайно наткнулась, — что оборотни очень чувствительны в преддверии полнолуния.       Билл молчит пару мгновений, а затем раздражённо, но без злобы, выдаёт:       — Ты хитрая змея.       — И горжусь этим.       — Ты не понимаешь, с чем играешь.       — Понимаю.       — Нет.       — Да!       Пэнси резко отстраняется. Одним движением сбрасывает пеньюар, демонстративно избавляется от ночной сорочки, белья и предстаёт перед Биллом совершенно нагой. Он столбенеет, но не предпринимает действий, не шевелится, и только рваное, тяжёлое дыхание выдаёт его истинное состояние. Уизли на грани — Паркинсон чувствует это. И…       Наслаждается.       Вскинув руку, Пэнси проводит ногтями по мужской спине и видит мурашки.       — Пэнси.       Билли рычит. Рычит по-настоящему — по-звериному. Словно предупреждает. Но Пэнси не остановить. Её доверие к нему внезапно и неожиданно возросло за эти дни, и она ни на йоту не сомневается.       Он не навредит ей.       Не посмеет.       «Я бы никогда не сделал то, что тебя расстроит…»       — Билл? — зовёт она.       Спина его натягивается, как струна. Кулаки сжимаются. Напряжение наполняет воздух между ними, и Пэнси кажется… Нет! Она чувствует каждой своей клеткой его настроение. Его желание. Его влечение.       Блядский Мерлин…       Он разворачивается, окидывает её обнаженное тело вожделённым, но серьёзным взглядом и коротко приказывает:       — На колени.       Что?       Но едва Пэнси произносит хоть слово, необъяснимая невидимая сила опускает её вниз. И Билл, не теряя времени, одним щелчком пальцев, избавляется от брюк.       Святая Моргана…              Зелёные глаза изумлённо распахиваются, когда перед лицом Пэнси появляется крепкий, толстый, эрегированный член с розовой головкой и сеткой голубых вен по всей длине.       Глядя на ствол, Паркинсон голодно облизывается. Совершенно невольно! Но… она никогда не видела члена прекраснее. Как бы прискорбно и позорно это ни звучало.       Пэнси поднимает глаза и встречается с самодовольным взглядом Билла.       — Возьми его в рот, — второй приказ.       — Но…       — Без лишних разговоров.       Не то чтобы Пэнси была скромницей, но минет делала всего дважды в жизни. И её пугает не неопытность, нет, а мысль о том, что…       Ему может не понравиться.       Салазарово дерьмо, когда я вообще так стелилась перед мужчиной? Соберись, Пэнси Паркинсон! Это всего лишь член! Да, классный, большой, манящий…       — Давай, сладость. Будь хорошей девочкой, сделай мне приятно, — хрипло произносит Билл и, кладя ладонь ей на затылок, медленно притягивает к члену.       Второй рукой Уизли проводит вдоль ствола, затем касается головкой губ Пэнси, и та, приоткрывая рот, впускает его.       — Да, — выдыхает он со всем блаженством, бесцеремонно проталкиваясь внутрь.       И Пэнси расслабляется, даёт ему то, что он заслуживает. Вновь вскидывает взгляд к его лицу и видит там…       Удовольствие.       Чеку срывает мгновенно, и Пэнси, отбрасывая былые сомнения, заглатывает член настолько глубоко, насколько это возможно. И слышит в ответ низкий стон.       — Пэнси, блядь, — благоговейно, с благодарностью, с мольбой говорит Билл, пропуская сквозь пальцы её пряди.       Сердце колотится с неистовой силой — неудержимо. Будто норовит пробить грудную клетку. Возбуждение пробирается в самые потаённые уголки тела, души и сознания, и Пэнси ощущает странную связь, потребность, необходимость доставить Биллу удовольствие. Она обхватывает член двумя руками, внимательно следя за эмоциями на мужском лице.       Видит Мерлин, она готова отдаться ему без остатка. Она вбирает член глубже…       Глубже…       Глубже! И…       Вдруг плотно зажмуривается, потому что ствол упирается в стенку гортани. Рефлексы не самые приятные подступают к горлу, поэтому она резко отстраняется и заходится кашлем. Между головкой и ртом натягивается белёсая слюна. Билл хватает одной рукой член, другой ласково берёт её за подбородок и, вновь встречаясь с ней горячими, полными похоти взглядами, вытирает с её губ остатки смазки.       Билл смотрит Пэнси в глаза, не прекращая стимулировать собственное возбуждение. А она ждёт дальнейших указаний. Покорно. Она готова. На всё готова.       — Забирайся на стол, затем ляг на спину и раздвинь ноги, сладость. Я кончу в тебя.       Откровение — удар под дых. Нет, нет. Не откровение. Приказ! Наверняка сейчас её взгляд кажется… туповатым. Пэнси надеется, что Билл шутит, и губы расплываются в улыбке, а потом срывается идиотское:       — Что?       — Неужели ты в той книжке не прочла, что помимо необузданной чувствительности, мы также склонны к необузданному… желанию оплодотворить самку?       Пэнси буквально забывает как использовать лёгкие. «На всё готова» — мгновенно улетучивается. И пока она глупо хлопает глазами, пытаясь отыскать подходящие слова для возражения, Билл опускается на одно колено, подхватывает её за талию, словно пушинку, поднимается и мягко опрокидывает на стол.       — Билл, — сглатывает она, съёживаясь от страха, — я не…       Взгляд Пэнси наполняется страхом.       — Тсс, — обрывает он её, ехидно ухмыляясь, — расслабься.       — Ты не посмеешь!       Тот насмешливо прищуривается.       — О, как ты там говорила? — он деланно задумывается, разводя её ноги. — Ещё как посмею.       Поджимая губы, Пэнси смотрит вниз, на свою влажную, готовую его принять промежность, и его член, чья головка почти упирается в её влагалище.       — Сладость, — Билл говорит, и она невольно отрывает взгляд от своего лона, — ты мне не доверяешь?       — Я не готова стать матерью! Точнее… Готова, но позже!       Билл вновь усмехается. Так надменно, будто говорит с несмышлёной девицей. Вероятно, он осведомлён о сексе больше, чем она, но…       Но!       Но?       Опять это эфемерное «но» маячит на горизонте.       И пока Пэнси растерянно глазеет на Билла, ожидая ответа, и рвано дышит, тот протягивает ладонь к её лицу и нежно проводит большим пальцем по щеке.       — Ты сама затеяла эту игру. Так?       Она кивает.       — Так к чему была бравада, Пэнси? Я здесь. Я весь для тебя. Ты захотела — я отозвался.       Слишком много здравой аргументации. Слишком. Чересчур!       — Билл, я…       Толчок! Неожиданный, грубый, резкий!       — Ах! — вскрикивает Пэнси, когда Билл беспардонно погружается в неё на всю длину.        Да когда он успел?!       Рычание громкое срывается с его губ, и он прикрывает веки, а затем когти… Острые звериные когти выступают на руке, что лежит на левой ноге, впиваются в мягкую плоть — на бедре появляется пять ран.       Они кровоточат. Алые. Глубокие.       Но…       Но Пэнси не больно. Скорее неприятно. Реакция совсем не та, которую она ожидала. Тело — отзывается.       Всё именно так, как должно быть.       Пэнси чувствует Билла не только внутри влагалища. Нет, она чувствует его внутри себя. Внутри чего-то настолько доселе недосягаемого, нужного, важного, прекрасного, что Паркинсон едва ли может осмыслить это.       Невозможно.       Невозможно чувствовать так много и так сильно.       — Я… Что это? — ошеломлённо спрашивает она, ощущая сладкую истому, разливающуюся по телу.       Пэнси тонет в ней, шумно вбирает носом воздух и выдыхает протяжно. Чувств — несметное количество. И не получается формулировать мысли в слова.       Он — в ней. Она — в нём.       — Это просто мы. Ты и я, — хрипло отвечает Билл. И ему явно тяжело говорить.       По спине стекает пот, тело дрожит, а желание закончить начатое перестает быть желанием. Теперь это жажда.       Горячая, жгучая, необходимая.       Пэнси подается вперёд и набрасывается на губы Билла, а он начинает двигаться. Сначала медленно, затем резче, а когти блуждают по девичьей коже, полосуют её, впиваются. Запах гари доносится до носа, но никто не реагирует. Уж если сгореть, то триумфально.       Билл трахает её на кухонном столе, грозно порыкивая, а Пэнси отвечает ему всхлипами и бесстыдными стонами, выгибается дугой от удовольствия, ощущая как стенки влагалища растягиваются от его размера.       Она близко. Она так близко. Ещё мгновение, и…       — Билл! — громко произносит его имя, будто хочет увековечить.       Он не останавливается. Вбивается в неё дико, по-звериному, терзая тело когтями. И наконец приходит боль с примесью страха. Билл словно чувствует её тревогу, ибо приходит в себя тотчас и замедляется. Толчки становятся мягкими. Но по-прежнему глубокими.       Билл кончает. В неё. Но явно без такого энтузиазма, какой испытала Пэнси. И ей отчасти грустно от того, что она не смогла стерпеть.       Не смогла доставить настоящего удовольствия.       Он мягко отстраняется, опуская Паркинсон на стол, и окидывает её дрожащее тело взглядом.       Объятая противоречивыми чувствами, она тоже решается посмотреть на себя и погружается в шок и смятение от увиденного.       Мерлин…       — Я ёбаный монстр, — шепчет Билл, пятясь назад. — Блядь, я…       И он замолкает. Множество глубоких кровоточащих ран покрывают бледную кожу. Ярко-красных, уже припухших. Только сейчас Пэнси осознаёт весь ужас случившегося. Только сейчас, лицезрея следы от волчьих когтей, она понимает, что, поддавшись чему-то необъяснимому, подвергла себя опасности. А Билл ведь предупреждал её.       — Ничего страшного, — заявляет она, отнюдь неуверенно. Приподнимается на локтях. — Мурр принесет зелье и…       — Дело не в этом, — жёстко перебивает он. — Я думал, что смогу контролировать себя. Думал, что справлюсь. Но… нет. Это отвратительно. Я отвратителен.       Пэнси бы возможно возразила, но ей безумно больно. Сил хватает лишь на то, чтобы не разрыдаться от ноющих кровавых ран.       Да и слова здесь излишни.       Билл же спешно натягивает штаны, и желваки ходят на его лице ходуном. Пэнси чувствует его настроение — он ненавидит себя. Далее он подаёт ей халат и, не говоря ни слова, покидает кухню.       Пэнси ощущает, как горячая сперма вытекает из влагалища, видит как та краснеет, смешивается с кровью, текущей из порезов. Картина неприятная, и ещё неделю назад она бы устроила истерику, но сейчас… Сейчас она принимает это с не присущей ей доселе стойкостью. Билл предупреждал её несколько раз, но Пэнси была слишком легкомысленна в своём решении. Слишком наивна. Теперь же, наблюдая синяки и раны, она со всей ясностью осознаёт с кем завязала отношения.       «Оборотни, мой цветочек, хуже дикого животного. Их невозможно ни приручить, ни контролировать без аконитового зелья. Смерть — единственная вещь, которая может успокоить оборотня. Причём навсегда», — слова дедушки Ричарда звучат в голове, и Пэнси жмурится. Сглатывает горчащий глотку ком. Но предательская слеза скатывается.       Пэнси влюблена в Билла. Влюблена окончательно и бесповоротно. И эта странная связь… Неведомая сила, возникшая во время соития, сплела их не только физически, но и душевно.       Билл возвращается с палочкой и двумя стеклянными флаконами. Двигается лихорадочно, быстро.       — Билл, давай мы…       — Потом, — грубо перебивает он, откупоривая первый пузырёк, и приступает к обработке ран — капает на каждую, и Пэнси шипит от боли. — Очень больно?       — Нет, — лжёт она. — Просто чуть-чуть неприятно.       Билл издаёт яростное рычание.       — Тише. Все нормально. Я знала на что шла, — Пэнси пытается улыбнуться, получается скверно.       — Не успокаивай меня. Я чудовище, и убедился в этом.       Он продолжает исцелять её, хмуря лоб от злости.       — Ты — не чудовище. Ты же работаешь над собой, — Пэнси старается подбодрить его, выходит коряво. — Ты говорил, что тебе нужен кто-то для гармонии. Так вот она я.       Билл поднимает на неё взгляд.       — Паркинсон, твоё — это жить в роскошном поместье, носить эти розовые шёлковые халатики, пить вино и читать «Ведьмополитен». Ты… ты не создана для той реальности, в которой я вынужден существовать.       — Не решай за меня, — возмущённо парирует она.       — Решать и нечего. Посмотри на себя, — он делает паузу, и Пэнси переводит взгляд на своё тело, — а потом посмотри в каких хоромах ты находишься. Тебя трахнул полуволк и разодрал твою кожу на столе, который, вероятно, стоит как половина Норы.       — Это вообще не имеет значения, блядь. Билл, я не маленький ребенок!       — Нет, конечно, нет, — он качает головой, приступая к следующей ране. — Но ты очень инфантильна. Ты ни работала ни дня, не теряла близких во время войны, не… теряла родного брата. Ты не знаешь, что такое трудности.       Гнев овладевает каждой её клеткой, и Пэнси сжимает зубы, что есть мочи, чтобы грубо выплюнуть:       — Ты не чудовище, Билл Уизли. Ты просто конченый мудак. Убери свои лапы от меня и проваливай из моего дома!       Голубые глаза расширяются от удивления.       — Я обидел тебя? — спрашивает он.       — Я сказала: уходи!       — Пэнси…       — Пошел вон. Хрена с два я позволю кому-то, даже тебе, поливать меня дерьмом в моём же доме, — произносит она, гневно сощуриваясь, а затем, собрав воедино всю накопившуюся злость, призывает лопатку, измазанную маслом, и…       Бьет ею Билла на плечу.       — Вон, я сказала!       Тот косится на лопатку и начинает смеяться над её глупым порывом вести бой с помощью кухонной утвари.       — Ты меня не так поняла. Но… давай я хотя до конца вылечу тебя.       — К драклу. Вали отсюда! Мурр меня долечит.       Превозмогая остатки боли, Пэнси отбрасывает лопатку, спрыгивает со стола и морщится от резкого, неприятного укола, пронзившего тело. Торопливо накидывает на себя халат.       — Я открыл для тебя камин. Если что, — тихо говорит Билл. — Скажи «Ракушка» и…       — Спасибо, не нужно, — бурчит она.       — Пэнси, перестань.       — Уходи, Уизли. Мать твою, просто уходи! — она в последний раз награждает его кричащим взглядом.       Глаза щиплет — уже не от ран, а от обиды. Пэнси поспешно выходит из кухни, оставляя Билла одного.       В глубине души она надеется, что он бросится за ней, начнёт просить прощения. Она жаждет этого. Но Уизли — не один из тех юнцов, что пускают по ней слюни. Нет. Он слишком горд.       Как и она.       Надо принять ванну и выпить зелье.       А панкейки сгорели безвозвратно.

***

      Ужасный смрад стоит в помещении — отвратительная смесь сырости, пота и залежалого, грязного белья. Пэнси едва подавляет рвотный позыв, сидя в тускло освещённой комнате напротив одного из самых неприятного людей на свете — собственного отца.       Сквозняк, вечный обитатель Азкабана, без устали гуляет по коридорам, забирается под зимнюю изумрудную мантию Пэнси, и она ёжится от холода.       — Продать шотландское имение — всё равно что признаться в совокуплении с грязнокровками. — Хотя… мы и так умерли. Как род, — произносит отец, не поднимая глаз от пергамента, на котором отчаянно требовалась его подпись.       Собственно, поэтому Пэнси и явилась в Азкабан. Вряд ли она пришла бы сюда просто так.       Колин Паркинсон всегда отличался пылким нравом и дурными амбициями — настолько неуёмными, что спустил большую часть наследства дочери на одного небезызвестного Тёмного лорда, надеясь купить себе величие.       Что ж. Теперь мистер Паркинсон величественно восседал в камере Азкабана.       — Ага, — бесстрастно бросает Пэнси. — Считай, что я трахаюсь с грязнокровками. Мне всё равно. Просто подпиши документ.       Болотного цвета глаза брезгливо щурятся. Колин скользит презрительным взглядом по пергаменту с печатью Гринготтса и, картинно вздохнув и демонстративно цокнув, берётся за перо.       Нарочито медлит. Тянет время — очевидно, чтобы вывести Пэнси из себя. Порой она удивлялась, насколько инфантильным мог быть её отец. А Билл ещё считает инфантильной её. Мерлин свидетель: в этом негласном соревновании Колин Паркинсон обошёл всех.       — Можно быстрее? Я спешу.       — Не груби мне.       Пэнси закатывает глаза.       — Просто подпиши. Ради всего святого. Я хоть и наследница, а без «мужского одобрения» и шагу ступить не могу по британским законам.       Наконец он подносит перо к чернильнице, макает кончик и, тщательно выводя буквы, ставит подпись.       Пэнси шумно выдыхает, резко встаёт и молча выдёргивает пергамент из рук отца.       Она покидает комнату для встреч, игнорируя ругань за спиной. Хотя… сложно называть отцом мужчину, который разрушил её семью. Но дело сделано: подпись есть — значит, имение можно продать. Тем более покупатель вот-вот пришлёт письмо.       Почта. Надо бы не забыть разобрать её всё-таки.       Пэнси запирает на железный замок мысли о Билле Уизли — те упрямо возвращаются, как бы она ни отталкивала их. Идёт по тёмному, сырому коридору Азкабана, мечтая поскорее покинуть это холодное место, пропитанное гнилью и смертью.       Она уже видит дверь, ведущую наружу — прочь отсюда, как вдруг…       — О-о-о… — внезапно, хрипло отзывается незнакомец. В горле у него клокочет странный, булькающий звук. — Я знаю, чей на вас запах, мисс.       Пэнси замирает посреди коридора, поворачивая голову. Мужская фигура тонет в тени, но лицо видно отчётливо: серое, в язвах, губы потрескавшиеся, а взгляд… дикий. Яростный.       — Прошу прощения? — настороженно уточняет Пэнси.       — Вы па-а-ахнете Биллом Уизли, — произносит он и растягивает рот в жуткой улыбке. — О, Фенриру понравится… Очень понравится эта новость. У Уизли есть самка! Вот так новость!       Тот заходится сиплым едким смехом, обнажая ряд желтых гнилых зубов и мерзко облизывается.       — Заткнись, Скабиор, — рявкает надзиратель на заключённого. — Не обращайте внимания, мисс Паркинсон. Перед полнолунием они всегда не в себе.       Но Пэнси уже поймала этот грязный, цепкий взгляд и сглотнула вязкую слюну. Он скалится, смотрит хищно — как на…       Добычу.       Липкая тревога укутывает её, ложится на кожу, просачивается внутрь. Ладони потеют, по спине пробегает дрожь, а интуиция визжит одно: это не к добру.