Добыча

      Полнолуние уже завтра.       А волк внутри беснуется. Злится и негодует так, будто готов растерзать меня за раны, которые я тебе нанёс. Я каждой клеткой чувствую эту ярость — горячую, кипящую, нестерпимую. Но если рассуждать здраво, сама мысль о том, что нас можно разделить, — бред. Мы одно целое. И чем раньше я это пойму, чем скорее приму новую реальность, тем быстрее обрету с ним гармонию.       Я отчётливо понимаю: эта клокочущая злость принадлежит не волку. Не только ему. Она — наша.       Моя.       Я сорвался. Я подверг тебя опасности. Я мог разорвать тебя в порыве страсти — в самом прямом смысле. Как я вообще сумел остановиться? Наверное, из‑за нашей связи. Почувствовав твою боль и страх, я будто провалился в них, погрузился в тебя — не только физически. Нет.       Это было чем-то куда выше, чище и страшнее, чем любой телесный контакт. Я проживал все эмоции, которые проживала ты, и, признаюсь, на миг едва не захлебнулся их количеством.       Да, я согласен: это не оправдание. И вряд ли найдётся хоть один довод, который сможет оправдать мой поступок.       Ладно. Всё. Хватит пустой рефлексии.       Ты обижена, а я — снова пробравшийся в твой дом, как одержимый маньяк (которым я, конечно, не являюсь), — наблюдаю за тобой.       Ты читаешь, сидя у камина, с бокалом розового вина. Годрик, Пэнси! Меня злит твоё бытовое пьянство. Я избавлю тебя от этой привычки.       «Волчьи повадки», — мелькает на обложке. Интересно. Решила изучить меня? Губы расплываются в улыбке — мне льстит твоё желание понять меня.       Но всё равно — этого мало.       Грёбаное запечатление. Вечно хочу контролировать тебя. Подчинить.       Если искать плюсы: секс с тобой остудил мой пыл. Теперь мне не хочется воровать твоё бельё, нюхать его, облизывать, делать с ним то, о чём мне противно даже думать.       Я жмурюсь от стыда и вины. Ты правда мне нравишься — а я веду себя как животное. Я всё так же слишком остро реагирую на тебя… но уже без прежних перегибов. Молю Мерлина, чтобы ты никогда о них не узнала.       Никогда.       Я сижу в углу, в кресле. Слежу за тобой пристально. Какая же ты красивая. Какая ты, блядь, до невозможности красивая, сладость. Пальцы сами сжимаются в кулак от дикого желания коснуться тебя.       Обладать тобой.       Возможно ли обладать тобой, Пэнси? Ты кажешься хрупкой — а порой изумляешь меня своими острыми когтями. Я снова улыбаюсь, вспоминая, как ты отлупила меня кухонной лопаткой.       Лопаткой! Мерлин…       Я пришёл сегодня, чтобы убедиться, что ты в порядке. Что зелье помогло и Мурр правда долечил тебя. Пэнси, я…       Вспыхивает — ярко, неожиданно. Я дёргаюсь невольно: инстинкты берут своё. Вскакиваю тотчас, готовый ринуться к незваному гостю.       «Нет, — обращаюсь к волку, — запах знакомый. Тише».       Но кровь бурлит, кулаки сжимаются, грудь вздымается. Пэнси не слышит меня — отвлечена пришедшим…       — Гарри? — произносишь ты, поднимаясь с дивана, и убираешь книгу.       Какого хуя?       — Привет, Паркинсон.       Блядь, мне до одури это не нравится.       И зачем он пришёл? Я медленно опускаюсь в кресло, стиснув зубы изо всех сил. Нет, я понимаю: Гарри — аврор, а я недавно покромсал на куски твоего ухажёра, чем устроил тебе некоторые проблемы. Но это — не причина. Совершенно не является причиной приходить к тебе поздним вечером, когда ты, сладость, полностью — вся, до последнего волоска — принадлежишь мне.       — Я присяду?       Нет, Гарри. При всём уважении, но не пошёл бы ты…       — Да, конечно, — улыбается Пэнси.       О, блядь. Ну замечательно.       Поттер опускается на диван. Почему-то рядом с тобой. Хотя вокруг просто до дракловых яиц свободных места. Взгляд у него серьёзный — изучает тебя. Нет, пожирает глазами.       — Я лично опросил всех оборотней, — начинает Гарри. — Тех, что официально зарегистрированы…       Какая сладкая ложь. Усмехаюсь самодовольно: меня он не допрашивал.       — Подожди, — хмуришься ты, — а есть незарегистрированные?       Поправляя очки, Гарри протяжно выдыхает и, прочистив горло, отвечает:       — Стая Фенрира Сивого, егеря и прочие. Министерских сил не хватает на их поимку.       Мерлиновы яйца. Я мечтаю выкорчевать это поганое имя из своей головы. Забыть навеки — но, похоже, эта блохастая псина будет преследовать меня до скончания жизни. Если, конечно, доблестный аврорат не бросит на его поимку все силы. Но, очевидно, их мало заботит кучка волков-анархистов, периодически ворующих скот из магловских деревень. Едва ли маглы заботят Министерство.       Меня, кстати, Пэнс, всегда забавляла их напускная святость и показное уважение к маглам. Будучи человеком, я не замечал того, что сокрыто в людских сердцах. Но теперь, чувствуя больше, я вижу истину.       Самое прекрасное — внутри тебя нет той гнили. Наоборот. Снаружи ты колючая, как… как ананас. Но внутри — сладкая, сочная, мягкая… Знаю, сравнение дурацкое, но я впервые попробовал этот фрукт всего год назад. Наверняка ты ела подобное постоянно, а наша семья не могла себе позволить… такое. Мы обходились чем попроще.       Странно, что я рассказываю тебе это в своих мыслях, наблюдая, как ты мило беседуешь с Гарри Поттером. Я всегда относился к нему с уважением, но сейчас меня разрывает ревность: он сидит к тебе слишком близко. Смотрит на тебя так, как смотрит влюблённый мужчина на девушку.       Наконец, после пустого трёпа между вами двумя, Гарри собирается уходить. Слава Мерлину. Я закатываю глаза, но у самого камина слышу:       — Я тут подумал, — Поттер вскидывает бровь, чуть ухмыляясь, — может, сходим куда-нибудь?       БАМ!       Гвоздь в крышку гроба моего терпения. Клянусь, Поттер: раньше я бы отдал за тебя жизнь. Но сейчас, после запечатления с Пэнси, я не позволю тебе к ней прикоснуться даже тебе. Уж извини, дружище.       Я собираюсь встать. Рискнуть. Показать себя — невзирая на последствия. Но, как ни странно, волк спокоен. Да, его раздражает присутствие чужака на нашей территории. Его злит самец, но меньше, чем меня.       Но почему?       — Я… несвободна, Гарри.       Второй удар. Но уже приятный — тёплый, мягкий. Будто та самая кухонная лопатка прилетела мне в плечо. Так вот почему. Вот почему волк молчит: он верит тебе.       Верит в тебя, сладость.       — Ты в отношениях? — удивляется Гарри.       Блядь, Поттер, вали уже.       — Не уверена, — уклончиво отвечаешь ты.       Не уверена? Сладость, мы провели вместе несколько дней. Я спал с тобой, я трахал тебя, я бросил жену ради тебя, я следил за тобой несколько месяцев почти каждый день, потому что до дрожи жаждал дотронуться.       Да. Понимаю, даже в моих мыслях все вышеперечисленное звучит дико, но…       Неужели ты не уверена?       Блядь, с губ невольно срывается позорный скулёж. Тихий, почти неслышный, но я-то слышу. Слышу — и мне стыдно за свою реакцию.       — Но в чём я точно уверена, — продолжаешь ты, — так это в том, что он мне очень сильно нравится.       Что?       — Оу… ну… — Гарри переступает в камин и берёт горстку летучего пороха. — Счастья тебе, Пэнси.       Пока я борюсь с грёбаными инстинктами, которые умоляют меня встать, обнять тебя и зализать всю, Гарри исчезает в зелёном пламени.       Я закрываю глаза. Вдыхаю. Выдыхаю. Хочу зарыться носом в твои волосы и… урчать.       Нет. Нельзя показываться. Она не поймёт. Никогда не примет эту мою сторону — особенно после того, что случилось утром. Я почуял твой страх. Я ощущал его кожей. Ты вся пропахла тревогой в тот миг.       Лучше… лучше я буду погружать тебя в мой мир постепенно. По капле.       Проводив Гарри, ты покинула гостиную, а я тихо ухожу через окно.

***

      Холодный ветер свистит над пляжем, волны с глухим упрямством бьются о песок. Сквозь солёный запах моря, смешанный с гниющими водорослями и тенью мёртвой рыбы, качающейся где-то вдали, Билл улавливает чужое присутствие.       Он принюхивается, вскидывает палочку с Люмосом и, озираясь, громко окликает:       — Лаванда.       Спустя мгновение она выходит из темноты.       Лаванда Браун стоит чуть поодаль, у самой воды. На ней бежевая мантия; она машет ему рукой. В ярком свете заклинания видна её улыбка — и ещё сильнее округлившийся живот.       — Привет, Билл.       Они идут навстречу друг другу, и Уизли внезапно замирает: узнаёт это.       Инстинкты взвывают. Он уже знает ответ, но всё равно спрашивает:       — Мне грозит опасность?       Браун сглатывает и кивает.       — До Фенрира дошли слухи, что ты… — она запинается, отводит глаза. — Запечатлелся. Даже я… — Лаванда принюхивается. — Я чувствую её запах.       В один миг всё хорошее, случившееся этим вечером, превращается для Билла в горсть пережжённой, безвкусной бумаги и оседает горечью на языке. Страх, гнев, агрессия накрывают его волной; он дёргает шеей до хруста и выпрямляется. На руках сами собой проступают когти.       — Я пришла предупредить, чтобы завтра ты выбрал… другое место для прогулки, — тихо говорит Лав и, будто в поисках опоры, кладёт ладонь на живот. — Я знаю, что в Паркинсон-мэнор им не попасть, но «Ракушка» вообще не защищена, и…       — Я не буду прятаться, — рычит Билл и делает резкий шаг к ней.       Браун не отступает. На лице не дрогнул ни один мускул, но в её глазах вспыхивает то, что присуще волчицам на позднем сроке: материнский инстинкт — не просто сильный, а такой, с которым Лаванда при желании разорвала бы огромного самца в два счёта.       — Не смей кричать на меня. Я жизнью рискую, придя сюда.       — А мне казалось, ты рискуешь жизнью уже тем, что остаёшься частью стаи Фенрира, — бросает Билл и отступает на шаг.       Надо утихомирить злость. Она пришла помочь. Тише.       — Я беременна, и каждое обращение — угроза, — говорит Лаванда ровно, но голос все равно дрожит.       Биллу жаль её. Правда жаль. Но Лаванда сама отказалась от помощи Министерства. Пошла вслед за возлюбленным, который — «по чистой случайности» — оказался в стае Сивого.       Совпадение, в которое Билл не верил.       Их взгляды пересекаются, и они понимают друг друга без слов — на том уровне, который недоступен обычным людям. У тех нет инстинктов.       Уизли посвящает её в свои планы.       Глаза Браун изумлённо распахиваются.       — Билл, я глубоко уважаю тебя, но это — безрассудство чистой воды, — она устало качает головой и плотнее кутается в мантию.       — Это моё последнее решение, — твёрдо отрезает Билл. — Я гриффиндорец. И я устал бегать от Сивого. Мы одолели Волдеморта — едва ли Фенрир опаснее.       — Стая встанет на защиту вожака, — Лав облизывает обветренные губы и снова касается живота.       — Если более сильный самец не одолеет его, — усмехается Уизли.       — Ты не понимаешь… — Лав тянет гласные с такой досадой, что Уизли вдруг накрывает странное, животное желание — коснуться её, утешить, облизать эту тревогу. Без какого-либо сексуального подтекста. — Фенрир не играет честно. Он ни за что не отдаст власть.       — Что ж, значит мне придётся постараться, — бросает Билл. — Пока, Лаванда. Уходи, пока Арден не спохватился тебя и, не дай Мерлин, не почуял мой запах.       Браун сводит брови к переносице, закатывает глаза и всплёскивает руками.       — Я пыталась.       Билл не отвечает — уже направляется в Ракушку. Но чувствует… чувствует её обеспокоенный взгляд, прожигающий ему спину.       Завтра он поставит точку. Но перед полной Луной обязательно придёт к Пэнси и…       Попрощается. На всякий случай.

***

      Магловская йога — отличный способ держать себя в тонусе. Да и чем ещё заняться безработной, почти нищей чистокровной ведьме, которая живёт без цели?       — Билл работает, спортом — очевидно — занимается, пытается гармонию с волком найти… а я? — бормочет она себе под нос, принимая позу «собака мордой вниз». — Он Магическую Британию спас, а чем я занималась? Просила отдать Поттера Волдеморту? Мерлин… — она жмурится, выравнивая руки. — Позорище.       Ещё недавно Пэнси подобные вещи не заботили. Она осознанно решила жить праздно, не влюбляясь, прямо как Лилит Забини. Паркинсон забросила в дальний чёрный ящик мамино «удачно выйти замуж». Теперь же, после сближения с Биллом, она всё чаще думает о том, как никчёмно провела послевоенные годы: одиночество, шопинг, бары, дегустации вин…       — Ладно. Билл прав: я инфантильна, — Пэнси замирает над ковриком и тут же резко падает лицом вниз: руки дрожат. — Блядский Мерлин… — срывается у неё, когда лоб несильно стукается об пол. — Я неудачница.       Закрыв глаза, Пэнси, как обычно, отдаётся самобичеванию и тонет в сожалениях. Мысли одна за другой проносятся в голове, и каждая — как хлыст по больному месту. Хочется собраться, встать, доказать — в первую очередь себе. Но страх перед новым настолько велик и осязаем, что Пэнси задерживает дыхание.       Сердце колотится бешено.       Яростно.       Так. Выдыхай. Хватит себя жалеть. Встань. Сделай.       Но чем громче она убеждает себя, тем плотнее становится тревога.       Пэнси!       — Всё. Я встаю. Закончу тренировку и разберу почту, — шепчет она еле слышно.       Мысленно она собирает в кулак остатки храбрости и моральных сил, ставит ладони по обе стороны от себя, отталкивается от пола, чтобы подняться. Пэнси открывает один глаз и…       — Билл! — вскрикивает от неожиданности.       Тот, привычно ухмыляясь, сидит в кресле, облачённый в безупречно чёрную мантию и кожаные перчатки, и жадно, бесстыдно разглядывает её.       — Я бы мог часами наблюдать за тобой, — говорит он без стеснения, даже с гордостью. — Очень красиво.       Для Пэнси это звучит чарующе. Даже сексуально. Ей неприятно признавать, но это правда.       — И часто ты вот так… пробираешься в мой дом и следишь за мной?       — Постоянно, — отзывается Билл, лукаво усмехаясь.       — Очень смешно, — ворчит Пэнси.       Щёки необъяснимо пылают. Она поднимается с коврика робко, невольно отводя взгляд. До той близости она легко могла флиртовать с ним и играться, но теперь…       Теперь они будто поменялись ролями — и ведущим в игре стал Билл.       — Пришёл извиниться? — ровно спрашивает Пэнси и, взмахнув палочкой, убирает коврик для йоги.       — Мне больше не за что извиняться. Потому что, как ты наверняка помнишь, я уже сказал вчера «прости», — он пожимает плечами и… снимает перчатки.       Как изящно и красиво это выглядит. Так утончённо. По коже бегут мурашки; ей хочется забраться к нему на колени, обхватить его лицо ладонями и глубоко, жадно впиться в губы. Но она этого не сделает. Она гордая, и даже преступно красивый высокий мужчина с огненными волосами не заставит её пасть ниц.       Пэнси вспоминает странную связь, возникшую между ними во время секса, — и её мигом бросает то в жар, то в холод. А Билл всё смотрит. Так, будто чувствует её смятение, будто хочет сожрать её взглядом…       Мерлин, сегодня же полнолуние. Поэтому он такой… красивый?       — Мне стоит начинать бояться, сладость? — спрашивает он с деланной серьёзностью. — Смотришь на меня так проникновенно, словно пытаешься вспомнить, где серебряные пули спрятала.       — А, — она картинно машет ладонью, мгновенно возвращая себе язвительность, — это ни к чему, милый. Авада всегда под рукой.       Она насмешливо подмигивает и, развернувшись на голых пятках, направляется к комоду, чтобы убрать туда коврик для йоги, как вдруг…       Билл резко оказывается рядом — в два шага — и мягко, но настойчиво опрокидывает её животом на комод. Пэнси успевает чуть выставить руки и не удариться.       — Какого хуя, Уизли? — злобно шипит она, пытаясь обернуться и взглянуть на мужчину.       Облизываясь, он медленно скользит взглядом по её заднице, острым лопаткам и весьма пикантной позе. — Сладость, это не я, это он, — говорит с картинным сожалением — явно насмехается, — затем сжимает правую ягодицу и тихо шипит: — Да-а… Мерлин, какая мягкая, так бы и прикусил.       Взгляд его туманится, наполняется необузданным вождением, грубой похотью. Он голодно облизывается, и Пэнси видит стекающую по подбородку слюну.       Блядь, почему мне это нравится?       Билл Уизли боготворит её. Жаждет.       Пэнси старается не улыбаться, но предательская усмешка скользит по губам от этой мысли.       — Билл, — Пэнси медленно разворачивается в его тисках и встречается с ним лицом к лицу, — угомонись.       Но Билл слишком погружен в её изучение. Он настолько рвано и тяжело дышит, что Пэнси кожей чувствует его жаркие вздохи. Она поднимает ладонь и прикасается к его щеке. Тот, словно животное, начинает ластиться к её руке.       — Пэнси, — рычит он низко. — Моя…       Она не отстраняется — только чуть приподнимает подбородок, заставляя его посмотреть ей в глаза.       — Вдох, мистер Волк, — ровно говорит Пэнси. — И шаг назад.       Он будто с трудом вспоминает, как слушаться. Пальцы разжимаются неохотно, но всё же разжимаются; между ними остаётся тонкая нитка тепла, которая не рвётся сразу. Билл проводит ладонью по лицу, словно отрезвляя себя, и коротко выдыхает.       — Ты, сама того не понимая, играешь с хищником, — хрипло говорит он.       — Я просто не люблю, когда меня путают с добычей, — отвечает она, почти ласково. — Если хочешь — попроси. По-человечески.       Его взгляд наполняется недовольством, но в нём появляется что-то другое — выбор. Он медлит секунду, затем кивает, будто признавая правила.       — Тогда поцелуй меня и выслушай, — просит он тише. И с явным нежеланием выплёвывает то, что ему чуждо: — Пожалуйста.