Добыча

      Перемещение выходит тяжким. Пэнси вываливается из камина на ковёр — судя по всему, в гостиной Билла. Закашлявшись, медленно поднимается и оглядывается.       Пусто. Тихо. Скромно.       Взгляд скользит по старенькой, потрёпанной мебели, по изношенному дереву, по цветастому ковру, на который она рухнула, и невольно замирает на окне. За стеклом светит полная Луна, и Пэнси ёжится, думая о том, в какой ипостаси сейчас пребывает Билл. Её Билл.       — Он… мне не навредит, — убеждает себя Пэнси. — Он же пьёт аконитовое зелье. Да в книге было написано: волки легко распознают своих людей по запаху, — бормочет она себе под нос, подходя к дивану и робко присаживаясь.       Сердце колотится бешено. В голове вереницей проносятся вопросы — ей просто необходим Билл. Он умный, он поможет разобраться. Если бы она побежала сломя голову к Теодору, то…       И правда. Почему она не отправилась к друзьям?       «Потому что ты влюбилась, тупица. Очевидно, что ты будешь искать успокоения у любимого человека», — внутренний голос продирается сквозь тревожные мысли о сталкере и ехидно подтрунивает над ней.       Пэнси дышит глубоко, глотая горечь, собравшуюся во рту от страха, и комкает подол белого платья. Странно: явилась к Биллу вся в белом. Она мельком оглядывает себя, поджимает губы и снова принимается изучать гостиную.       Что ж, Билл определённо был прав, когда говорил, что они из разных сословий. Но даже при всей скудости убранства здесь чувствуется уют и тепло. Дома, в Паркинсон-мэноре, уют появился лишь с появлением Билла. Флирт перерос во что-то большее так резко и внезапно, что Пэнси порой ловила себя на мысли: не разложила ли судьба карты заранее?       Она вздыхает. Откидывается на спинку дивана, пытаясь расслабиться, но вдруг раздаётся стук. Пэнси мигом вскакивает, вскидывая палочку.       Преследователь здесь?!       Взгляд рыщет по комнате, но когда стук повторяется, понимает — это дерево стучит по стеклу.       Прикрывая веки, облегченно выдыхает и убирает древко.       Так… может, хотя бы почитать? Не трястись же мне здесь всю ночь, сидя на диване, и ждать, пока Билл вернётся с… прогулки.       Пэнси встаёт и, крадучись, будто вор, направляется к лестнице на второй этаж. На стенах висят колдографии. Она замедляется, а потом замирает у одной, где изображён Билл и…       — Флёр Делакур, — выплёвывает она и бросает взгляд на остальные.       Признаться себе сложно, но её корёжит от того, что Билл не избавился от совместных снимков с бывшей женой. Даже не снял их со стен. Вот тут их свадьба. Вот — Рождество в Норе. Ещё одна — с празднования Дня Победы… Пэнси вдруг чувствует себя лишней. На всех колдографиях глаза Билла светятся счастьем и той добротой, что была присуща всем Уизли: чем-то тёплым, необъяснимым, лёгким.       Её накрывает мысль, что она «украла» его у них — у его семьи. И снова под ногами разверзается та самая смердящая трупами бездна. Здесь, в Ракушке, Пэнси особенно отчётливо чувствует разницу между ними.       Гигантскую разницу.       А если Билл потеряет к ней интерес, как волк однажды потерял интерес к Флёр? Пальцы тянутся к колдографии; подушечки скользят по лицу неимоверно шикарной блондинки. Нет. Паркинсон и наполовину не так красива, как Делакур. Пэнси одёргивает руку и жмурится, пытаясь унять гнетущие мысли. Челюсти мгновенно и плотно сжимаются.       «— Вы… нравитесь ему, — по-доброму ухмыляется Билл».       Робкая улыбка расцветает на губах, когда память взрывается приятным воспоминанием. Затем мелькают иные, более нежные и страстные, и Пэнси окончательно расслабляется.       — Всё будет хорошо, — напускной оптимизм так и хлещет.       Пэнси прекращает терзать себя созерцанием жизни Билла, где — как ей кажется — для неё нет места. Но раз он выбрал ее, раз доверился, значит и она должна. Верно?       Перешагнув последнюю ступеньку, она оказывается на втором этаже. Все комнаты заперты, кроме одной. Дверь в ту приоткрыта.       — Ладно, я… просто поищу книгу.       Какое-то жалкое оправдание. Она буквально ворвалась в чужой дом. Но это жилище Билла, да и причина у нее весьма существенная.       Тогда почему ей так стыдно?       — К Мордреду, — решает она и, медленно толкая дверь, заходит в спальню. — Какой бардак…       Вещи разбросаны, постель не заправлена, одеяло валяется на полу, стол завален всяким хламом, и стоит запах…       — Жасмина? — удивляется Пэнси. — Интересно.       Она бросает Инсендио на канделябры и ищет взглядом книги. И как ей среди всего этого бардака отыскать себе чтиво? Пэнси мысленно недоумевает, как у столь собранного, аккуратного и опрятного мужчины может быть такая грязная спальня?       — Наверное, все дело в полнолунии или типа того, — бормочет она себе под нос, разглядывая тарелку с засохшими макаронами. Вероятно, они тут стоят день или… два.       На единственном столе у окна, Пэнси ничего не находит. Но взгляд цепляется за ещё одну дверь. Паркинсон её замечает случайно — та сливается с обоями. И вновь перед ней встаёт выбор: обнаглеть настолько, чтобы залезть в странную каморку, или вспомнить о манерах и остановиться?       Пэнси перешагивает через груду, похоже, нестиранных вещей и, хватаясь за ручку, открывает дверь и колдует Люмос…

***

      Сердце делает грёбанное сальто, когда перед глазами появляются её трусы. И не одни. А… штук пять или около того. Затем фото. Её фото. Точно такие же, какие она нашла в том безымянном письме.       — Что это? — срывается сипло, ошеломлённо. Кажется, что всё происходящее — злая шутка. Нет! Галлюцинации. Ибо ей непонятно, почему десятки её фото и… нижнее бельё украшают Тайную Комнату Билла Уизли.       Мысли закрадываются не самые радужные, но Пэнси отчаянно ищет оправдания.       Он наверняка искал следы моего преследователя и… И поэтому тут… Что? Жёлтая листва?       Да. На одном из колдо Пэнси стоит в саду, за домом. А вокруг — жёлтая листва. Пугает иное: когда Билл узнал о сталкере, стояла поздняя осень и деревья давно потеряли цвет, превратившись в ветвистые скелеты.       — Тогда откуда… это? Может, Энтони? Но Билл не знал о нем. И… И…       Слова грызут горло, но до языка не добираются. Так и виснут где-то посередине. Пэнси чувствует каждой клеткой, как интуиция начинает повизгивать, убеждая её в том, в чём она категорически не готова признаваться.       Ни за что! Нет! Не может быть!       Пэнси брезгливо отбрасывает фото, но в тесной каморке, помимо её фото, нижнего белья и маленького столика, есть кое-что ещё…       Шар. Магический.       Пэнси задерживает дыхание, и ей бы бежать отсюда скорее. Но любопытство одерживает верх, и она дотрагивается до шара. Тот наполняется ярко-алым дымом, и сквозь плотное марево она видит…       Видит…       — Моя гостиная?       Хмуря брови, она трёт глаза, дабы лучше разглядеть, жаждая, чтобы представшая картина была ошибочным видением. Шуткой. Бредом, если нужно.       Чем угодно!       Но не…       Не…       — Это м-м-моя гостиная. Та, г-г-где стоит сейф, — лепечет хрипло. — Но как?       Память услужливо отзывается ей:

«— Они стояли, — поясняет он с улыбкой, заметив её заинтересованный взгляд. — Я решил это исправить.».

      — Часы… Часы над камином, которые он чинил. Но он… — Пэнси задыхается от тревоги и болезненной правды, — не чинил он. Он зачаровал их.       Веки закрываются. Её шатает. Она почти падает, но успевает опереться ладонью на стену. Прислоняется лбом к холодным обоям и издает нечленораздельный звук, полный отчаяния.       Всё это время. Каждый миг. Каждую секунду, проведённую вместе, Билл Уизли ей лгал. Лгал гнусно и бесстыдно. Ей бы стоило задаться логичным вопросом: зачем ему это? Но Пэнси абсолютно похер, зачем ему это. Всё, что она хочет — сбежать. Сбежать и вызвать авроров!       Рвано дыша, Пэнси заставляет открыть глаза и, преодолевая страх, взять улики — её фото.       — Уверена, что Маркуса сожрал тоже ты, — она говорит это быстрее, чем осмысливает.       Ложь?       Ложь.       Ложь!       Всхлип. Щиплет глаза. Слеза стекает по щеке. Пэнси увидела много. Достаточно, чтобы сердце превратилось в труху. Недостаточно, чтобы сдаться, погрязнуть в унынии и не сдать ублюдка Поттеру. Пэнси остервенело вытирает слёзы тыльной стороной ладони, размазывая остатки утреннего макияжа, и, наспех взяв первые попавшиеся фото, стремительно покидает блядскую Тайную Комнату Билла Уизли.       — Мерзость, — шепчет она себе под нос, несясь по лестнице вниз. — Мерлин, какая мерзость… Я же… Я же верила ему. Я… я полюбила его!       Злость, обида, боль. Чувства смешиваются в бурлящую зловонную жижу и подступают к гортани. Пэнси жмурится на секунду, а затем берёт пиалу с летучим порохом, но…       — Кончился! — кричит она почти истерически. — Сука!       Пэнси рывком швыряет пиалу в стену, та с треском врезается и разбивается с характерным звуком.       — Нахуй!       Пэнси пытается аппарировать, но…       — Блядь, защитные чары! Ебаный антиаппарационный барьер! Конечно, ты же так боишься Фенрира, да, Билл? Надеюсь, он тебя порвёт на части!       Истерика набирает обороты. Она не сможет себя контролировать — движения становятся дёргаными, её потряхивает, а мысли путаются. Слёзы — градом.       Надо бежать! Куда-то… Подальше. За пределы барьера и аппарировать!       Пэнси несётся к входной двери, по пути задевая обшарпанный комод у входа, с него что-то падает и разбирается.       Похуй!       Пэнси дёргает за ручку двери, но та не поддаётся. Бросает в замок Алохомору.       Отлично, блядь! Алохомора тоже не работает!       И всё становится таким… неважным. Паркинсон ощущает телом, как контроль ускользает окончательно. Сузив глаза, она отходит на полтора метра от двери, садится на корточки, укрывшись за упомянутым комодом, наводит палочку на дверь.       Раз, два…       — Бомбарда! — яростно цедит она заклинание, и луч скрывается с кончика древка.       БАМ! — достигает цели.       Дверь — в щепки. Пыль — столбом. Часть прихожей и стены тоже превращается в гору мусора.       Шум оглушает на мгновение, но Пэнси быстро приходит в себя. Пыль ещё не успела осесть, как она резко поднимается на ноги. Кашляя от взвеси, висящей в воздухе, Паркинсон крепче перехватывает древко и осторожно переступает через обломки. Сквозь проломленную дверь тянет зимой и запахом горелого дерева. По ту сторону царит подозрительная тишина.       Солёный морской воздух обжигает лёгкие, а волны с грохотом разбиваются о берег. Пэнси озирается по сторонам, пытаясь понять, где заканчивается барьер. Она выставляет палочку вперёд и шепчет нужное заклинание. Светящаяся стрела безошибочно указывает в сторону леса.       С губ срывается короткое:       — Блядь.       Может, сегодня пятница, тринадцатое, а она просто упустила это из виду? Или кто-то её проклял? Иначе почему весь мир вдруг ополчился против неё?       Пэнси пытается найти другой путь для отступления, но заклинание упрямо тянет именно в лес.       — Ладно, — выдыхает она, безуспешно пытаясь успокоиться. И повторяет: — Ладно.       Бесполезно. Паркинсон — не Гарри Поттер, у неё нет семи или около того жизней. У неё всего одна, и никто не бросится на помощь, если в этой чаще она встретит монстра, или…       Зверя.       Волка.       Рука с палочкой позорно дрожит. Пэнси тяжело сглатывает и, собрав жалкие крохи смелости, направляется к тёмной кромке деревьев. Идти метров пятьдесят, не меньше.       Шаг, второй, третий…       Кажется, чем ближе густая, непроглядная чаща, тем громче бьётся сердце. По спине ползут ледяные мурашки, и Пэнси передёргивает — не то от пронизывающего ветра, не то от липкого страха. Но отступать нельзя. Пора взять ответственность за себя самой. Никто не поможет.       Она ускоряется, но когда доходит до границы леса, чувствует, что чары ещё действуют. Да как так?       Отступать нельзя, Пэнси Паркинсон!       На мгновение зажмурившись, она выдыхает и пропадает во тьме леса.       — Люмос.       Снег неприятно скрипит под ногами, и ветки хрустят. Она надеется, что никакая тварь не почует её. Пэнси медленно продвигается дальше, проклиная Билла за непомерно огромный защитный барьер. Это вообще законно окружать такую огромную территорию антиаппарационным щитом?       — Идиотские волчьи повадки, — бормочет она.       Но вдруг, переступая через очередную ветку, Пэнси совершенно неожиданно слышит, как кто-то дышит. Тяжело, громко. Животное и, вероятно, очень большое.       Земля рушится под ногами, и Паркинсон замирает, различая, как оно, перебирая лапами и облизываясь, движется. К ней? Она не знает. Но точно знает, что оно движется!       — Мерлин всемогущий, — едва слышно проговаривает она, боясь шелохнуться.       Но когда чужое дыхание в ночи слышится совсем рядом, Пэнси срывается на бег.        Бежит куда глаза глядят. Светит полная луна, освещая тернистую чащу. А холод пробирается в лёгкие. Снег набивается в сапоги. Страх липнет к коже, как приторная, невкусная карамель. Паника.              Паника. Паника! Рычание доносится до ушей. Зверь рядом! Пэнси больше не в силах сдержать эмоции. С губ срывается всхлип, и палочка выпадает из рук. Паркинсон не смеет останавливаться. Вскрикнув, она бежит дальше, потому что монстр дышит в спину.       Нельзя останавливаться!       Пэнси несётся вперёд; острые ветви хлещут по лицу, оставляя красные борозды на фарфоровой коже. Больно, но терпимо. Она пытается стереть кровь руками, однако пелена слёз мешает сосредоточиться. Тьма сгущается. Свет одинокой в небе Луны подсвечивает «дорогу».       Рычание внезапно обрывается. Она больше не слышит зверя. Даёт передышку? Но зачем? В тишине сердце всё равно колотится где-то у самого горла.       Впереди Пэнси видит хижину. Полуразрушенный дом кренится к земле, окна выбиты; кажется, сюда не ступала нога человека лет десять, а то и больше. Она бросается туда, чтобы укрыться и перевести дыхание. Без палочки её ждут две участи: быть съеденной зверем или замёрзнуть насмерть. Пэнси молит Мерлина, чтобы внутри нашлось хоть какое-то подобие печи. Хотя бы.       Добравшись до дома, она медленно входит, настороженно оглядываясь. Увы: кроме гор мусора — ничего. Ужасно. Пэнси устало плюхается на деревянный пол, прижимается спиной к стене и закрывает глаза.       Снова всхлип.       — Какая же я дура…       Что верно, то верно.       Хруст! Снаружи!       — Блядь, — выдыхает Пэнси и бросает взгляд на окно.       И, ведомая странным, совершенно детским порывом, начинает шептать, словно пытаясь спрятаться за словами:       — Раз, два, три, четыре, пять…       На середине считалки голос ломается, но Паркинсон заставляет себя продолжить, нарочно игнорируя звук приближающихся шагов.       — Поймал рыбку я опять… Шесть, семь, восемь, девять… десять… Отпустил её, не смейся…       — Я скажу тебе: «Эх ты!» Снова вышло — водишь ты! — заканчивает он.       Глаза распахиваются мгновенно. Голова резко поворачивается — и взгляд Пэнси сталкивается с безумным взглядом Билла Уизли.       Голый торс, джинсы, босые ступни. Он ошалело смотрит на неё — как на добычу — и, рвано дыша, делает шаг вперёд.       Пэнси вздрагивает, вжимаясь в стену.       — Не подходи ко мне, ублюдок! — кричит она.       И всё же в голове успевает мелькнуть: почему он в человеческом облике?       Она судорожно сглатывает вязкую слюну, не отрывая испуганного взгляда от Билла. Тот самодовольно ухмыляется в лучах лунного света и продолжает приближаться.       — Ты потеряла, — он демонстрирует её палочку. — Но мне понравилось, как ты от меня убегала. Так нелепо перебирала своими красивыми ножками. Это было… весело.       Вот же мудак. Он явно не в себе.       — Так это ты гнался за мной?!       — Очевидно. Едва ли я позволю другим волкам приблизиться к моей самке.       — Я не твоя самка, кусок дерьма! Ты врал мне! Врал всё это время!       Билл цокает языком с крайней степенью чванливости. Пэнси кажется, будто его резко подменили. Он не был таким. Никогда. Всегда — учтивый, вежливый. А сейчас…       — Моя, Пэнси, — твёрдо говорит он. — Мы запечатлены. Годрик свидетель, я не хотел, чтобы ты узнала об этом так — пробравшись в мой дом, как воровка, и…       — Да как ты смеешь?! — она вскакивает, ощущая, как ярость смешивается с магией и искрит на кончиках пальцев. — Ты следил за мной! Играл роль хорошего парня, а сам… преследовал! Как больной маньяк! Ты… ублюдок! Я верила тебе!       — Не драматизируй, — устало хмыкает Билл, перекатывая её палочку между пальцев, — хорошо, любимая, расскажи, как ты себе представляешь этот разговор? «Да, Пэнси, я потерял рассудок от запечатления и не мог контролировать инстинкты. Волчья сущность тащила меня в твой дом и заставляла воровать твои вещи. Но ты прости меня, ладно?» — он закатил глаза и коротко бросил: — Люмос. По-твоему, это бы успокоило тебя?       — О, я бы тогда знала, что ты — моральный урод. И разорвала бы все связи! А ещё… сдала бы в аврорат!       Её разрывало от обиды, злости и несправедливости. От того, как слепа и глупа она была, доверившись Биллу. За маской добродушного мужчины скрывался самый настоящий монстр.       — Ты волк в овечьей шкуре, — выплёвывает она, подавляя предательский всхлип.       — Это факт, — кивает он. — Но лишь отчасти. Расскажи мне, детка, зачем ты пришла в мой дом?       — Нашла твоё письмо с кучей моих фото!       — Я же вроде всё забрал, — задумчиво произносит он.       На Пэнси как будто ушат ледяной воды вылили.       — Так их было… несколько?       — О да. Опять же, это был не я, а… инстинкты.       — Ложь!       — Пэнси…       — Ты съел Маркуса?       — Покромсал. Немного, — он упивается самодовольством и не раскаивается ни на грамм.       И Пэнси ошеломлённо пялится на вроде бы такого родного, но и такого чужого человека. Кто перед ней?       — Ты лгал, глядя мне в глаза, — шепчет она.       Наконец на его лице проскакивает эмоция, похожая на сожаление. Билл сжимает челюсти. Дёргает шеей, плотно зажмурившись, и шумно выдыхает.       — Лучше беги. Я не в совершенстве контролирую обращение, — голос превращается в рычание, а затем звучит крик боли и…       Пэнси видит проступающую рыжую шерсть, когти, клыки… Билл обращается! А она не может шелохнуться от недоумения, словно одеревенев.       — Беги, — он кричит из последних сил.       И Пэнси срывается с места…

***

      Самка явно в лес сунется. Волк негодует: инстинкты раскалены, шерсть на загривке встаёт дыбом. Где-то в нескольких километрах ходит стая Фенрира. Он чувствует её по тяжёлому, густому запаху, который тянется сквозь морозный воздух.       Но взгляд всё равно цепляется за неё — нелепую, упрямую, выбравшуюся из дома в ночь. Волк ловит её след и ощущает уже до боли знакомое желание: приблизиться. Рассмотреть. Вдохнуть её запах ближе — так, чтобы запомнить.       Он не торопится. Даёт ей фору.       Но он жаждет спариться с ней. В волчьем обличии. Вылизать сначала, а затем повязать. От предвкушения слюна собирается в клыкастой пасти.       Волк покидает дом не спеша. Снег скрипит под лапами, лес шуршит тёмными кронами, а она, уставшая, вяло перебирает ногами — не видит, куда идёт. А волк видит всё. И понимает, насколько она слабая, насколько лёгкая добыча. Если другие звери заметят — не оставят шанса.       Он нагоняет её раньше, чем хотел бы. Она спотыкается и падает лицом в снег, стонет, пытается подняться. Волк чувствует её ужас — терпкий, густой, свежий. Страх бьётся в ней, как птица в клетке.       Она ползёт вперёд, разгребая снег руками.       — Не трогай меня! — визжит она сквозь слёзы. — Пожалуйста…       Ему нравится эта погоня — охотничья, древняя. Но где-то глубже, под яростью зверя, поднимается другое: глухой запрет. Тот самый голос, который не даёт перейти черту.       «Нет. Остановись», — звучит внутри человек.       Самка переворачивается на спину. Дышит тяжело, обрывисто, грудь ходит ходуном. Смотрит широко раскрытыми глазами. Волк медленно приближается — шаг за шагом — и скалит зубы не столько от угрозы, сколько от желания: он пытается удержать в узде инстинкты.       — Ты мне не причинишь вреда, — выдыхает она наконец, садясь в снег. Голос дрожит, но в нём появляется упрямство. — Если мы запечатлены… ты не сможешь.       Волк замирает. Слова поддевают разум, как крючок. Он наклоняет голову вправо, изучая её.       — Волки заботятся о своих… — она сглатывает, будто слово застревает в горле. — О своих самках. Я читала.       Её трясёт. Она старается не отводить взгляд — и это почти смешно: человек пытается удержать взгляд зверя в ночном лесу.       И вдруг она делает то, чего он не ждёт. Быстро вытирает слёзы ладонью — злым, резким движением — и, привстав, опускается перед ним на колени.       Тянет к нему руку.       — Билл, — сипло зовёт она, и в глуши полуночного леса её голос звучит слишком громко. — Ты слышишь меня?       И волчья ярость, волчий голод, волчья тьма — всё это начинает отступать под взглядом знакомых зелёных глаз.