Добыча

      Пару дней спустя, когда зелья и отвары начинают действовать, Пэнси рассылает несколько важных писем, чтобы наконец покончить с повисшими в воздухе делами. Но помимо лекарств, назначенных неприятной целительницей, Паркинсон пьёт ещё одно интересное зелье…              — То есть вы предлагаете мне вместо шотландского поместья купить… Паркинсон-мэнор за ту же цену? — Корвус Амбридж недоверчиво прищуривается, вальяжно восседая на другом конце массивного стола. — В чём подвох?       В том, что я не могу находиться в этом грёбаном доме.       — Есть маленький нюанс, — отвечает Пэнси, облокотившись о столешницу. — Вы сделаете ремонт. Там. Восстановите шотландское поместье. Ибо я хочу туда переехать.       Корвус хмыкает, барабаня пальцами по столу:       — Всё равно дёшево.       — Удачная сделка, — подмигивает Пэнси.       Мужчина, откинувшись на спинку дубового стула, расплывается в торжествующей улыбке. Пэнси же улыбку из себя лишь выдавливает, потому что её не радует ничего.       Абсолютно ни-че-го.       Решение о продаже мэнора пришло так же внезапно, как известия о беременности и ликантропии. Дом предков, наследие, за которое она так самозабвенно держалась, теперь напоминает ей склеп несбыточных мечт и разбитых надежд.       Продать, закрыть долг и забыть навсегда.       Забыть, к драклу, навсегда.       Ох, Энтони, надеюсь, твой суицид был подстроен Биллом. Иначе я начну думать, что мысли о самоубийстве — это наследственное.       — Я согласен, — низкий бас Корвуса Амбриджа возвращает Пэнси в реальность.       — Отлично, — безразлично отзывается она.       Минус одно воспоминание.

***

      Спустя несколько часов в мэнор врываются Теодор и Драко. Осыпая её беспокойными и бесчисленными вопросами, друзья заключают Пэнси в крепкие объятия. Она смеётся. Впервые за долгое время. Но едва ли тот смех наполнен хоть толикой искренности.       — Вы меня задушите! — нарочито хрипит она.       — Да я Поттера чуть не задушил, — гневно бросает Драко, отстраняясь. — Он запретил нам видеться с тобой.       Пэнси цокает языком. Тео весело хмыкает.       — По пальцам одной руки можно пересчитать причины, по которым ты не хотел бы задушить Гарри, — отвечает она.       — Согласен, — кивает Нотт.       Нахмурив светлые брови, Драко закатывает глаза.       — Неважно, — отмахивается он и тяжело опускается в тёмно-изумрудное кожаное кресло. — Мы всё знаем.       Пэнси цепенеет.       — Что «всё»?       — Всё, — добавляет Теодор, одаривая её мягкой улыбкой. — Про Билла, про ликантропию.       Она с облегчением выдыхает. Слава Мерлину, им неизвестно про беременность.       — Тео, давай тоже сядем, — негромко просит Пэнси.       Они устраиваются на диване, и Паркинсон, уповая на их понимание и на… Жидкую удачу, выпитую ранним утром, приступает к долгому рассказу. Она вновь умалчивает о некоторых весьма щепетильных деталях. Друзьям не нужно этого знать…       Внимательно выслушав её, Нотт и Малфой то мрачнеют, то бледнеют, но…       Не сбегают. Не несутся к каминам с криками о том, что Пэнси теперь прокажённая. Персона нон грата. Больная. И хотя, несмотря на более-менее сдержанную реакцию, она всё же улавливает в их глазах отголоски страха и непонимания, но к своему огромному счастью, она не видит в них осуждения.       Что, это явно удача.       Плечи расслабляются, а пальцы перестают сжиматься в твёрдый кулак. Сердце больше не бьётся неистово о рёбра неистово.       Домовик приносит чай и сладости. Беседа протекает ровно, но без прежнего задора, что был присущ им в школьные годы. Вероятно, дело не только в ликантропии, смерти Билла и войне… Просто Пэнси прежде не замечала, как сильно они повзрослели. И что тот самый задор пропал уже давно.       — Джинни… Как она? — спрашивает Паркинсон, невольно затаив дыхание.       Драко ставит чашку, и та характерно дребезжит, стукнувшись о столешницу. Пэнси морщится — звук кажется чересчур громким.       — Справляется с помощью зелий, — бросает Малфой. — Кстати, она спрашивала о тебе.       — Обо мне?       Драко кивает.       — Чему ты удивляешься? Ты моя подруга, и ты пострадала.       — Просто не думала, что она станет… интересоваться моим самочувствием, — отвечает Пэнси, отводя взгляд.       — Так, может, хватит сидеть взаперти, как принцесса в башне, м? — картинно вздыхает Тео, привлекая к себе внимание. — Пойми, там, за пределами мэнора, тоже есть жизнь.       — Нотт, — Драко бросает на него предупреждающий взгляд.       Пэнси кожей чувствует, как накаляется атмосфера.       — А что, я не прав? — Теодор явно злится. — Последние несколько лет она ведёт затворнический образ жизни. Алкоголь, беспорядочные связи… Отношения с женатым Биллом Уизли, который ушёл от жены к ней…       — Он не уходил от жены ко мне! — в сердцах выкрикивает Пэнси, резко вскочив с места.       Она ненароком задевает край стола, и чайный сервиз вместе со сладостями со звоном летит на пол гостиной.       Драко шумно выдыхает, глядя на этот погром. Тео же крепко сжимает челюсти и, на миг зажмурившись, открывает рот, но…       Не говорит.       — Прости. Ты пережила ужасы, а я веду себя недостойно.       Пэнси кивает.       Пэнси садится.       У Пэнси нет ответа.       И нет никакого желания его искать.       Воцаряется тишина. Долгая. Пожалуй, даже чересчур.       — Я решила продать мэнор, — прерывает тяжёлое молчание Пэнси. — Не из-за долгов. Просто так.       — И… куда ты?       — Перееду в шотландское поместье. Оно поменьше. Не требует столько мороки.       Голова её опущена, а голос звучит тихо-тихо. Она чувствует вину, потому что…       Потому что…       Потому что ей совершенно не хочется продолжать эту насквозь пропитанную фальшивой вежливостью беседу.       — Спасибо, что зашли. Простите, — она произносит это так неубедительно, — но я плохо себя чувствую.       Тео ещё что-то говорит ей вслед, когда она торопливо покидает комнату. Драко, судя по звукам, пытается его утащить в камин, но Пэнси не оборачивается. Лишь намеренно ускоряет шаг.

***

      Одинаковые дни тянутся, как резина в адскую жару. Пруденс приходит почти каждый день — помогает подготовиться к переезду. А Пэнси делает всё словно на автомате: пакует вещи, ест, моется, спит. Дыра в груди приобретает тёмный оттенок и становится шире… Шире и…       Шире.       Порой Пэнси хватается за грудь, потому что не может сделать вдох. Она жадно глотает воздух, но тщетно — лёгкие пусты. Сердце сейчас остановится. Точно остановится! Но в такие моменты к ней спешно подбегает Пруденс и, одаряя тёплой улыбкой, ласково говорит:       — Спокойно, Пэнси. Спокойно. Отыщи в комнате пять предметов красного цвета или… вспомни тот стишок.       И Пэнси, плотно зажмурившись, послушно начинает:

      — Раз, два, три, четыре, пять. Рыбку я поймал опять! Шесть, семь, восемь, девять, десять. Отпустил её? Не смейся.

Я скажу тебе: «Эх ты!»

Снова вышло — водишь ты!

      — Ты молодец! — хвалит её затем Пруденс.       Пэнси кривит губы в подобие улыбки. Вероятно, со стороны это выглядит пугающе.       — Давай выпьем зелье.       И так по кругу.

***

Пэнси ест.

            Пэнси спит.

      Пэнси ощущает пустоту.

      Единственное, в чём она находит утешение, — Жидкая удача. С ней легче пережить день. Можно больше не надеяться на собственные силы, переложив всю ответственность на чудо-зелье.       Но когда Паркинсон спускается в подземелья, в лабораторию, её взгляд невольно цепляется за яд. Бутылёк с чёрной жидкостью стоит за стеклянной дверцей на самой высокой полке и будто манит её. Один глоток — и всё пройдёт. Закончится навсегда!       Её рука непроизвольно ложится на живот. Взгляд опускается вниз.       Секунда…       Вздох.       До шкафчика всего пара метров. Совсем чуть-чуть. Мерлин и Моргана, она готова закончить всё. Здесь и сейчас!       Пэнси резко преодолевает расстояние, распахивает дверцу и берёт пузырёк. Её пальцы крепко сжимают холодное стекло. Ладони потеют, и кажется, что яд вот-вот выскользнет и разобьётся.       Она опускается на мокрые холодные ступени. Нервно взъерошивает волосы, не отрывая взгляда от тёмной субстанции, едва поблёскивающей в тусклом свете настенных канделябров. «Решайся. Всё равно ничего хорошего тебя не ждёт. Только боль от обращений», — лениво науськивает голос в голове.       Разум затуманен, мысли путаются. Но ни за одну не получается зацепиться. Пэнси выпрямляется, делает глубокий вдох и… медленно откупоривает пузырёк. Едкий запах, напоминающий гниющую вишню, бьёт в нос. Мерзость. Пэнси невольно морщится.       Сглатывает.       Судорожно сглатывает.       Мерлин и Моргана…       — Мне кажется, это не лучшая идея, — внезапно раздаётся женский голос.       Пэнси вздрагивает от неожиданности. Пузырёк, выскальзывая из дрожащих пальцев, летит на каменный пол.       Звон!       Стекло разлетается вдребезги. Яд угрюмо шипит и испаряется. Пэнси вскидывает взгляд на говорившую и видит перед собой…       Призрак Алессы Паркинсон. Кажется, впервые в жизни.       — Это заблуждение, что после смерти всё наладится, — мягко улыбается она, паря почти под потолком.       Пэнси удивлённо приоткрывает рот, глядя на… юную девушку. Опираясь на слова отца, она считала, что Алесса умерла в возрасте сорока лет. Или даже позже…       Впрочем, теперь это уже неважно.       — Вы разбили мой флакон с ядом, — ворчливо произносит Пэнси.       Она встаёт и вновь подходит к шкафчику, желая взять другую порцию, но рука предательски дрожит, когда пальцы поддевают дверцу. Ледяной воздух пронзает кисть, и Пэнси резко одёргивает руку. Она поднимает глаза на парящее привидение, невозмутимо взирающее на неё.       — В тебе живёт жизнь, — безапелляционно заявляет Алесса. — Убьёшь себя — убьёшь и его. Думаешь, — она внезапно приближается настолько, что их лица почти соприкасаются, — что просто отправишься на тот свет? Нет, Персефона.       Прозрачная девушка почти по слогам произносит её полное имя, блуждая взглядом по лицу.       — Боги не дадут тебе покоя. Ты будешь… — кажется, пустые и прозрачные глаза призрака наполняются слезами. — Заперта в чистилище. Навеки. Не совершай греха. Не делай этого. Всё можно пережить. Всё, кроме смерти.       Сглатывая вязкую слюну, Пэнси отступает. Слова Алессы проникают в самое сердце, оседая тяжёлым осадком горькой правды.              — Ты сильная, Пэнси.       Алесса права…       — Я следила за тобой с самого твоего рождения. Ты куда сильнее, чем кажешься. И поверь, по ту сторону ничего нет. Ничего, кроме пустоты и разочарования.       Она абсолютно, беспрекословно права. Ведь, кто явно не станет врать о смерти, так тот кто пережил её.       — И не пей так много Жидкой удачи. Это чревато последствиями, — добавляет Алесса, но Пэнси поглощена размышлениями о другом…       Она жмурится, облизывая пересохшие губы. Затем её взгляд в последний раз скользит по привидению. И вдруг становится невыносимо стыдно за собственную слабость и малодушные мысли.       Умереть?       Убить себя?       А как же… Билл? А как же память о нём? Он ведь умер за неё! Погиб, чтобы спасти!       — Спасибо, — искренне благодарит она привидение и почти покидает подземелье, но… замирает на первой ступени и, обернувшись, спрашивает: — Расскажи, а как ты на самом деле умерла?

***

      Пруденс, будучи в приподнятом настроении от того, что наконец выяснила, кто такая Нэнси Лонгботтом, застаёт Пэнси в весьма необычном состоянии. Та сидит на полу библиотеки у камина, закутавшись в тёплую мантию, буквально заваленная книгами и пергаментами.       — Ого… Привет, — Хиггс невольно замирает на пороге. — Что изучаешь?       — Ищу, куда подевался муж Алессы Паркинсон. Убийца моей покойной родственницы, — не отрываясь от свитков, отвечает Пэнси.       — Это как-то связано с переездом?       — Нет. Просто хочу помочь ей уйти… на ту сторону. Сейчас она заперта в этом доме, потому что муж её жестоко убил, прибрал к рукам все деньги и отчалил. Куда-то с любовницей.       Глаза Пруденс ошеломлённо расширяются, и она тяжело опускается на ближайший стул.       — Какой ужас…       — Мне так стыдно, — вздыхает Пэнси. — Я думала, она была редкостной дрянью. Отец говорил, что она сама виновата в своей смерти. Мол, характер был несносный.       Пруденс осуждающе хмурится.       — Дурной характер явно не повод для убийства, — тихо произносит она, согласно кивая.       — Вот именно, — бурчит Пэнси. — Представляешь, эта бедная девушка была убита беременной, в возрасте двадцати лет. Ради денег. Отвратительно. И, кстати, её благоверный растратил почти всё состояние. Кроме тиары. Повезло, что брат Алессы ещё до свадьбы выкрал украшение и спрятал. Не из добрых побуждений, конечно, но всё-таки оно уцелело.       С каждым словом Пэнси лицо Пруденс становится всё мрачнее.       — У вас… весьма интересная семья, — произносит она с натянутой улыбкой.       — Да брось. Они ублюдки. Ну… большая их часть. Поэтому я и хочу продать этот грёбаный дом, построенный на костях. Но перед этим нужно освободить Алессу. Знаешь, — Пэнси задумчиво возводит глаза к потолку, — хочется сделать для неё хоть что-то хорошее.       Наконец-то на щеках Паркинсон появляется румянец, в глазах вспыхивает огонёк, и она больше не напоминает ходячий труп. Пруденс видит в ней искру жизни. И если ради того, чтобы поддержать её настрой, нужно вызволить призрака, то Хиггс непременно поможет.       — А может быть такое, — рассуждает вслух Пруденс, опускаясь на пол рядом с Пэнси, — что тиара поможет ей освободиться? Я… — девушка нервно заправляет локон за ухо, боясь произнести следующее: — Я не училась в Хогвартсе из-за ликантропии, но, насколько мне известно, личная вещь неупокоенной души может помочь. Зачем искать захоронение этого мудака? Вдруг он вообще где-нибудь в Нью-Йорке подох?       Пэнси хмурится, пристально глядя на Пруденс.       — А ведь и правда. Как хорошо, что я её не продала. Словно чувствовала.       — Тогда, — Хиггс улыбается, — давай устроим ритуал.       …Спустя несколько часов дух Алессы Паркинсон навсегда покидает треклятое поместье. А Пруденс Хиггс наконец-то видит искреннее счастье во взгляде Пэнси.

***

      Пэнси отказывается от Жидкой удачи. Всё налаживается. Не считая приближающегося полнолуния. Шотландское поместье почти пришло в норму, и Пэнси, благодаря продаже мэнора, закрыла долг кузена. Кажется, что жизнь вот-вот придёт в норму, но…       Опять грёбаное извечное «но»!       Но Паркинсон всё равно периодически проваливается в тёмный омут душевных терзаний, сопровождаемых зубной болью, тошнотой и резкими перепадами настроения. Огромный ком из физических и моральных страданий не позволяет ей полноценно насладиться рождественским переполохом, затеянным Пруденс.       Всё меркнет на фоне грядущего первого обращения. И даже вспоминая своё давнее желание провести Рождество не в одиночестве, Пэнси больше не радуется его исполнению. Без конца, то и дело проскакивает пугающая мысль: как она будет отмечать любимый праздник — с костью в пасти? Или всё же с традиционной индейкой на столе?       Мир теперь делится на «до» и «после».       Вроде делится, а вроде и…       «А разве раньше было лучше? Ты напивалась в одиночестве, сутками не выходя за порог. Очнись, Пэнси. Твоё «до» тоже было хреновым!» — безжалостно выдаёт неприятную правду внутренний голос.       Пэнси мысленно отвешивает себе хлёсткую пощёчину, чтобы хоть как-то взять себя в руки.       — Пруденс, я… хочу сходить на кладбище. На могилу к Биллу.       Среди потока мусора, который обычно публикует «Ежедневный Пророк», она всё же наткнулась на новость о его похоронах. Пресловутая газетёнка, видимо, чудом вспомнила, что помимо грязных сплетен в волшебном мире происходят и по-настоящему важные вещи.       — Пойти с тобой? — обеспокоенно спрашивает Пруденс.       — Нет. Я хочу проститься с ним одна, — качает головой Пэнси.       Хиггс лишь понимающе пожимает плечами и кивает.

***

      Старинное кладбище укрыто тяжёлым покровом зимы. Покосившиеся кресты и потемневшие от времени мраморные надгробия утопают в глубоких сугробах. Каменные ангелы, чьи скорбные лица давно истёрлись от непогоды, теперь укутаны в белоснежные шали. Голые, колючие ветви деревьев сплетаются над головой, и сквозь них проглядывает налитое свинцом небо.       Тишина.       Такая звенящая тишина, что Пэнси медлит у входа, будто боясь ступить в царство мёртвых. Кладбище небольшое, но осознание того, что среди этой вековой безмятежности она встретит свежую могилу — его могилу! — заставляет её до боли впиваться ногтями в ладони.       Преодолевая внутренний страх, Пэнси всё же заходит за кованую ограду. Взгляд нервно перебегает с одной могилы на другую. Знакомые имена и фамилии невесомо бередят старые раны. С кем-то она училась. С кем-то дружила. Но всех их объединяло одно: они пали во время войны.        Война забрала их всех.       Снег хрустит под ногами, холодный ветер колышет выбившиеся из-под шляпки пряди, обрамляющие лицо. Но студёный воздух ничуть не приносит дискомфорта — Пэнси даже жарко. Не выдержав, она распахивает шубу и вдруг слышит…       Женский плач. Громкий. Почти навзрыд. И плач этот явно принадлежит живому человеку, ведь призраки скорее завывают, нежели столь горько рыдают.       Пэнси ищет глазами скорбящую, но тщетно — массивные надгробия и старые склепы загораживают обзор. И тогда, ведомая неконтролируемыми эмоциями, она прибегает к тому, что доселе казалось ей немыслимым: она принюхивается. Как животное.       Обоняние без труда берёт след. Перед Пэнси будто натягивается невидимая нить, ведущая сквозь морозный воздух прямо к человеку. Стремительным шагом она огибает преграду и замирает, увидев перед собой…       Флёр Делакур.       Блядский Мерлин!       Флёр резко оборачивается, очевидно, услышав шаги Пэнси. Её глаза вмиг расширяются, превращаясь в два наполненных ужасом блюдца. Она словно цепенеет и пару мгновений лишь беззвучно открывает рот, не в силах вымолвить ни слова.       — Привет.       Пэнси первая начинает диалог, потому что терпеть гнетущее молчание посреди зимнего кладбища она, блядь, не хочет.       Флёр порывисто кивает и, привычно-манерным жестом стирая влагу с щёк, отчаянно пытается взять себя в руки. Она выпрямляется, судорожно одёргивает лацканы пальто, приглаживает ладонью растрёпанные волосы… И Пэнси вдруг замечает: былая красота Делакур померкла. Женщина перед ней выглядит настолько сломленной и измождённой, что Паркинсон невольно цепляется взглядом за каждую деталь: глубокие морщинки, залёгшие в уголках глаз, обветренные губы и потускневшую кожу.       Вина острой стрелой пробивает грудную клетку. Пэнси тяжело сглатывает, чтобы не выдать свою боль нечленораздельным хрипом.       Это я с ней сделала? Это ведь всё из-за меня, да? Наши с Биллом отношения?.. Мерлин…       — Флёр, я просто…       — Пг’ишла навестить своего погибшего паг’ня? — с ядовитой усмешкой перебивает её Делакур. — Я сейчас уйду. Не пег’еживай.       Блядь.       — Я не переживаю, — отвечает Пэнси, изо всех сил пытаясь сдержать нарастающее раздражение. — Я тебе не враг.       — Да, не вг’аг.       Кажется, Флёр совершенно потеряла контроль над собой. Нечто тёмное, явно давно гнетущее её изнутри, наконец нашло выход и теперь неистово рвётся наружу. Некогда сияющие глаза наполняются злыми слезами, и женщина делает резкий шаг к Пэнси.       — Но именно из-за тебя он умег’.       Слова, которые Пэнси так боялась услышать, вонзаются в неё ещё одной отравленной стрелой.       Соберись!       И вдруг… Что-то эфемерно щёлкает.       Где-то глубоко внутри, сквозь жгучую ненависть к самой себе, пробуждается ещё что-то. Что-то первобытное и необъяснимое. Некая сущность, будто существующая отдельно от разума Пэнси, скалит невидимые клыки, готовая прямо сейчас броситься на Делакур и разорвать ту в клочья.       И вдруг Паркинсон настигает пугающе ясное озарение…       Это волк. Он чувствует угрозу.       — Ты ни хрена не знаешь! — почти рычит Пэнси, до побеления костяшек сжимая кулаки.       Но Флёр, кажется, уже бьётся в истерике.       — Чего ты хочешь услышать, Паг’кинсон? Пг’ощения?! — она говорит надрывисто.       Она почти захлёбывается слезами, и эти горькие рыдания словно окатывают Пэнси ледяной водой, немного отрезвляя.       — Я не разрушала чужую семью! — её оправдания звучат так жалко и по-идиотски, будто невидимый судья уже ударил молотком, огласив окончательный приговор. — Я бы никогда… — затем она чеканит каждое слово: — Никогда бы не поступила так. Когда наши отношения начались, вы уже были не вместе, и…       И слова предательски застревают в горле. Пэнси до боли прикусывает губу. Так блядски тошно. Тошно до изнеможения.       Делакур резко отворачивается, судорожно всхлипывая. Смахивает слёзы белой атласной перчаткой и едва слышно бросает:       — Я знаю… — теперь её голос надломленно сипит. — От этого и больно.       А затем, не добавив больше ни слова, с тихим хлопком аппарирует.       Пэнси сверлит пустым взглядом место, где секунду назад стояла Флёр, затем, шумно выдыхая, впервые обращает взор к его могиле.       — Привет, Билл, — говорит она шёпотом и, по-дурацки улыбаясь, плюхается на край его надгробия. — Это, видимо, были последствия, о которых говорила Алесса.