Сдавайся

21 июля 2012 года. Германия, Хоккенхайм.

Трейлер Кастиэля

Звонкий смех Мэг заполнил тихое пространство трейлера, отдаваясь в ушах Кастиэля оглушительным эхом. Он чувствовал, как каждая новая вспышка этого веселья физически прожигает его, усиливая и без того невыносимое чувство неловкости. — Хватит, — буркнул он, не глядя на подругу, и тяжело опустился на диван, уткнувшись взглядом в потолок. — Я сам все прекрасно понимаю. — О нет, нет, нет и еще раз нет! — Мэг, с трудом переводя дыхание между приступами хохота, упала рядом с Касом. Слезы от смеха выступили у неё на глазах. — Ты не понимаешь насколько это смешно! Только ты мог попасть в такую ситуацию! — Она не такая уж и смешная, — пробормотал он, скрестив руки на груди, словно пытаясь защититься от её реакции. — Ты влюбился, — она выдохнула, делая драматическую паузу для верного эффекта, — в натурала из Канзаса! — Она снова закатилась смехом, но внезапно веселье оборвалось, словно его перерезали. Выражение её лица моментально сменилось настороженной серьезностью. — А Винчестер вообще в курсе, что ты гей? — Не знаю, — ответил он честно, глядя куда-то мимо подруги. — Но я никогда не делал из этого секрета. — То есть лично ты ему не говорил? — Мэг наклонилась вперед, её взгляд стал пристальным, почти допрашивающим. — Нет, не говорил, — признался Кас, раздраженно проводя рукой по волосам. — Но это же написано на моей странице в «Википедии»! Буквально второй строчкой, — Он произнес это с такой надеждой, будто это автоматически решало все проблемы. Мэг лишь медленно, с явным скепсисом, покачала головой. — И ты правда думаешь, что Винчестер изучал информацию о тебе в интернете? — Навряд ли, — Кастиэль тяжело вздохнул. — Но это не та тема, которую можно просто так вставить в разговор! «Кстати, Дин, на обед я предпочитаю пасту и быть под крепким, мускулистым телом». Так ты себе это представляешь? — Но ты ведь даже не пытался… намекнуть, — мягко, но настойчиво заметила Мэг. Кастиэль замолчал и снова посмотрел в потолок, ощущая, как внутри все сжимается. Сказать вслух следующий факт было еще тяжелее, чем признаться в своих чувствах. — Я… кажется, Дин гомофоб, — выдохнул он, и слова прозвучали тихо, почти стыдливо. — Что? — Мэг привстала с дивана, её брови взлетели к волосам. — Откуда ты это взял? — Я… посмотрел его старые интервью, — практически шепотом произнес Кас. — Ничего откровенно агрессивного, но… взгляды очевидны. Классический, консервативный мальчик с Лоуренса. Мэг не произнесла ни слова. Она просто сидела и смотрела на него широко раскрытыми глазами. В комнате повисла гробовая тишина, гораздо более невыносимая, чем её смех. Потом её губы медленно растянулись, а в глазах вспыхнула новая, ещё более яркая вспышка невероятного изумления, смешанного с чистейшей иронией. — Позволь мне уточнить, — начала она медленно, отчеканивая каждое слово. — Ты влюбился в натурала из Канзаса, который, ко всему прочему, с высокой долей вероятности, является гомофобом? Она снова залилась смехом, уже почти беззвучно, ткнувшись лицом в подушку дивана. Кастиэль же просто сидел на диване, чувствуя, как его охватывает холодная, всепоглощающая волна полного, безоговорочного поражения. — Да-да, я смешон, я абсурден, я сам всё прекрасно вижу! — Кастиэль провёл руками по лицу. — Но что мне делать, Мэг? Помимо всего этого… мне с ним хорошо. Я люблю с ним общаться. И это сводит меня с ума ещё сильнее. В его голосе прозвучала искренняя, почти детская беспомощность. Мэг, наконец, перестала смеяться. Она откинулась на спинку дивана, изучая его пристальным, аналитическим взглядом. — Это, кстати, удивительно, — заметила она, поджав губы. — Обычно твой внутренний детектор на гомофобию срабатывает с полувзгляда. А тут… — Дин он… — Кас замолчал, подбирая слова. Он смотрел не на Мэг, а в окно, на огни ночной трассы. — Он другой.… я не чувствую от него ничего плохого. Он просто… Дин, — Он бессильно пожал плечами, как бы признавая всю нелогичность своих ощущений. — Ясно, — Мэг медленно кивнула, обдумывая его слова. — Ну, ладно, возможно, он и не гомофоб вовсе. Ты же сам сказал, что это были старые интервью. Может, его взгляды изменились? — Может быть… — неохотно согласился Кас, но в его голосе была тень надежды, которую он сам боялся признать. — В общем, выход только один, — Мэг выпрямилась и посмотрела на него с таким видом, будто объявляла самое очевидное решение в мире. — Поговори с ним. — Что? — Кастиэль моргнул, потом перевёл на неё взгляд, полный полного непонимания. — Скажи ему, что ты гей, а дальше… посмотрим. — Ты… ты с ума сошла?! — вырвалось у Кастиэля. Он вскочил с дивана и сделал несколько нервных шагов по комнате. — Из нас двоих официальная справка от психиатра, напомню, есть только у тебя, — невозмутимо парировала Мэг, указывая на него пальцем. — Так что в вопросах «нормальности» у меня репутация пока чище. Кастиэль фыркнул и несмотря на всю свою тревогу, уголок его рта дёрнулся в почти улыбке. — Ирония в том, — пробормотал он, снова опускаясь на диван, — что при этом самые безумные и рискованные идеи генерируешь именно ты. — Именно за это ты меня и любишь, дорогой, — Мэг улыбнулась ему своей самой солнечной, самой коварной улыбкой. Она встала, подошла к мини-бару и достала две бутылки с водой, протянув одну ему. — Выпей, успокойся и подумай. Будет лучше молчать и дружить с возможным гомофобом или рассказать и получить одно из двух: хорошего, понимающего друга или разрыв общения с придурком? Кастиэль взял бутылку, но не открыл её. Он просто держал в руках прохладный пластик, размышляя над её словами. Правда, даже горькая, казалась внезапно менее страшной, чем этот бесконечный, изматывающий внутренний диалог и панические поиски старых интервью в три часа ночи.

***

22 июля 2012 года. Германия, Хоккенхайм. Трасса: Хоккенхаймринг

Десятая гонка сезона. Бокс Ferrari

Воздух в боксе был густым от запаха перегретого металла, горячего масла и горького разочарования. Дин едва успел заглушить двигатель и отстегнуть ремни, как к борту его машины подошла высокая, прямая фигура. Джон стоял, скрестив руки на груди, его лицо было темнее грозовой тучи. — Шестой, — голос Джона был низким, ледяным, без единой ноты поздравления или даже простого признания факта финиша в очковой зоне. — Ты пришел шестым. Дин снял шлем, его волосы были мокрыми от пота, а в ушах еще стоял гул моторов. Он медленно выбрался из кокпита, чувствуя тяжесть в каждой мышце. — Я в курсе, спасибо, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это не такой уж и плохой результат… — Не плохой результат?! — Джон перебил его, и его тихий голос внезапно взорвался, заставив пару ближайших механиков вздрогнуть и отвернуться. — Ты не на подиуме! Это отвратительный результат! Ты уже третью гонку позади всех! Ты позоришь имя команды! Дин стиснул зубы, сжимая в руке перчатки. Старая, знакомая тяжесть опустилась на плечи. — Машина не идеальна, — пробормотал он, но звучало это слабо, как оправдание, которое Джон ненавидел больше всего. — Машина? — Джон фыркнул, сделав шаг вперед. — Машина была достаточно хороша, чтобы раньше ты умудрялся побеждать! Может, дело не в машине, а в пилоте? Может, ты просто уже не тянешь? Я смотрю на тебя и не понимаю, как ты вообще умудрился столько лет занимать высокие места! Удача? Везучесть? Она кончилась, Дин! Кончилась! Каждое слово било точно в цель, в самое больное. Дин стоял, опустив голову, глядя на заляпанный асфальт под ногами. Он не отвечал. Не мог. Годы приучили его к этому — к молчанию под градом отцовского гнева. Любой ответ, любая попытка защититься только разожгли бы ярость сильнее. — Ты молчишь, — продолжал Джон, его голос снова стал опасным, тихим. — Как всегда. Безответственный мальчишка. И знаешь что? Я вижу, куда уходит твое внимание. Не на работу, не на гонки, а на твою новую… дружбу, — последнее слово Джон буквально выплюнул с ощутимой долей отвращения. Дин медленно поднял взгляд, все еще боясь отцовского гнева. — Кастиэль, — Джон выговорил это имя с таким презрением, будто это было ругательство. — Ты проводишь с ним время после гонок, постоянно переписываешься с ним, уходишь с тренировок пораньше ради него, ты что, забыл, кто он? Он твой прямой соперник! Он сидит в машине, которую построили, чтобы победить тебя! И он побеждает! А ты улыбаешься ему, как дурак! — Это не влияет… — начал было Дин, но Джон тут же оборвал: — Не влияет? Ты проиграл ему сегодня почти сорок секунд! Сорок! И ты мне говоришь, что это не влияет? Он в твоей голове, Дин! Он тебя отвлекает, расслабляет! Или, что хуже, — Джон прищурился, — он тебя использует, а ты ведешься. — Кас не такой, — вырвалось у Дины, но голос его был беззвучным шепотом. — О, «Кас»! — передразнил его Джон. — Ты уже прозвище ему дал! Ты думаешь вся его дружба от доброты душевной? Не бывает на Формуле друзей, Дин! — Джон выдохнул, смотря на сына с нескрываемым отвращением и разочарованием. — Заканчивай это сейчас же или я сам приму меры, — он ткнул пальцем в грудь Дины, — Тебе нужно перестать быть тряпкой и вспомнить, кто ты, Винчестер. Или ты хочешь, чтобы о тебе забыли, как о гонщике, и помнили только как о приятеле чемпиона? Не дожидаясь ответа, Джон резко развернулся и ушел вглубь бокса, к инженерам, оставив Дина стоять одного посреди суеты. Механики старательно не смотрели в его сторону, делая вид, что заняты демонтажем. Дин сжал перчатки так, что костяшки побелели. В ушах гудело от слов отца… И от тихого, предательского голоса в глубине души, который шептал, что в чем-то, в самом ужасном из этих обвинений, может быть, есть доля правды.

***

22 июля 2012 года. Самолет команды «Eden». Высота: 10.97 км. над у.м.

После гонки Кастиэль собрал вещи в сумку с механической быстротой, почти не думая. Схватил шлем, перчатки, бутылку с водой, оставленную кем-то из инженеров, — эти движения были отработаны до автоматизма. Мысль о том, что Дин не зашёл в его бокс, даже не успела толком оформиться; её просто отодвинули в сторону, как ненужный шум. Но сейчас, сидя в кресле самолёта, который мягко гудел, рассекая ночную темноту, эта мысль настигла его с полной, неумолимой силой. Дин не пришёл. Не постучал в дверь, не перехватил его в коридоре, не бросил даже короткого «неплохо проехал» с привычной кривой ухмылкой. Его не было на подиуме во время награждения, хотя обычно Винчестер, даже если финишировал вне подиума, оставался где-то рядом, в толпе, чтобы потом обменяться парой слов. Да, он был только шестым, не лучший результат, но и не катастрофа. Разве это мешало бы ему поздравить Каса с твёрдым третьим местом? Хотя бы кивком? Кастиэль закусил нижнюю губу до боли и уставился на тёмный экран телефона на столике перед ним. Дин мог быть не в духе из-за неудачного финиша, это логично, но раньше плохие результаты не мешали ему звать Каса на прогулки или на ужин. Не мешали отправлять в мессенджер глупые гифки, фотографии деталей или сообщения в духе «Сэм только что сдал ещё один зачёт, представляешь, этот ботаник теперь чуть ли не юрист». Их переписка началась не так давно, но за эти недели она почти никогда не затихала надолго. Всегда было ощущение… присутствия. Сейчас в салоне было тихо. Все вокруг уже дремали в глубоких креслах, закутавшись в пледы. Кастиэль оглядел полумрак, убедился, что никто не смотрит, и взял телефон. Экран осветил его лицо холодным синим светом. Он открыл диалог с Дином. Последнее сообщение было от него самого, отправленное ещё утром. Ответа не последовало, но тогда Кас не придал этому значения — все были сосредоточены на подготовке к гонке. Его пальцы замерли над клавиатурой. Он начал набирать: «Ты где? Всё в порядке?». Стер. Потом: «Жаль, что не встретились после финиша». Стер снова. Это звучало как упрёк, слишком… навязчиво. Они же… они были ничем. Несколько совместных прогулок, обмен шутками, пара ужинов в городе — это ничего не значило. Просто вежливость коллег, всё остальное — глупые, несвоевременные чувства, которые Кастиэль, как обычно, раздул в своей голове до размеров катастрофы. Он глубоко вдохнул, собирая волю в кулак. Нельзя позволять этому страху парализовать себя, нужно действовать как обычно. Он быстро, пока не передумал, набрал короткое и нейтральное: «Завтра в город?». Палец завис над кнопкой отправки на долю секунды, а затем нажал на неё с такой резкостью, будто она была раскалённой. Кас отшвырнул телефон на столик, и он мягко шлёпнулся о деревянную поверхность. Он отвернулся к иллюминатору, уставившись на мерцающие огни какого-то далёкого города далеко внизу. Что с ним происходит? Раньше простые сообщения не заставляли его сердце колотиться так бешено, а ладони покрываться холодной испариной. Вибрация телефона отозвалась тихим, но чётким жужжанием по столешнице. Кастиэль сглотнул. Ком в горле стал почти физическим. Он не хотел смотреть, боялся смотреть, но не смотреть было ещё страшнее. Медленно, словно против собственной воли, он потянулся к устройству и поднял его. Большой палец провёл по экрану для разблокировки, и яркий свет снова ударил ему в глаза. На экране стояло одно короткое, безличное слово: Нет. Кастиэль тяжело сглотнул ещё раз, пытаясь протолкнуть этот ком. Ничего. Это ещё ничего не значит. У него могли быть планы, дела, он мог просто устать. Кас начал набирать вторую попытку, уже более неуверенную:

«Позже? На неделе?»

Ответ пришёл почти мгновенно, как будто Дин ждал этого уточнения, чтобы добить окончательно: Нет. Занят. Больше ничего. Ни смайлика, ни объяснения, ни привычного «в другой раз». Просто «нет». Кастиэль устало прикрыл глаза, откинув голову на подголовник кресла. Глухая, ноющая пустота разлилась у него внутри. Такая резкая перемена, от лёгкого, почти ежедневного общения к этой ледяной, отстранённой сухости, была не просто странной, она была кричащей, но… что он хотел? Дин ничего ему не был должен. Они не были друзьями в полном смысле слова. Соперники, коллеги, которые иногда находили общий язык на нейтральной территории, всё остальное он вероятно, выдумал, приукрасил, вложил тот смысл, который так отчаянно хотел найти. Он сам позволил себе надеяться. Сам виноват в том, что сейчас его сердце сжимается так мучительно, а в глазах стоит неприятное, предательское жжение. Но, по крайней мере, это решило вопрос о том, стоит ли когда-либо заводить разговор о своей ориентации. Теперь это было абсолютно, совершенно бессмысленно. Вопрос отпал сам собой, даже не потребовав его участия. Кастиэль фыркнул — короткий, горький, почти беззвучный звук, обращённый к самому себе. Он швырнул телефон обратно на столик, на этот раз с большей силой, так что тот подпрыгнул. Затем упрямо уставился в чёрный прямоугольник иллюминатора, где уже не было видно ни огней, ни земли, только непроглядная темень на высоте десяти километров. Ничего нового, в общем-то, в его жизни не произошло.