Сдавайся

29 июля 2012 года. Венгрия, Будапешт.

Дин знал, что его заявление повлечёт последствия. Он прокручивал в голове возможные варианты, пока шёл по коридору после пресс-конференции, и каждый из них был хуже предыдущего. Кастиэль перестанет с ним разговаривать — это было очевидно. Будет ли теперь Кастиэль безжалостен на трассе? Будет ли сражаться за каждый миллиметр вдвое агрессивнее? Хотя не так важно, что будет происходить во время гонок, главное очевидно, что Кастиэль больше никогда не посмотрит ему в глаза и, наверное, это будет самым справедливым исходом. Дин готовился к этому: к холодности, к отчуждению, к ненависти во взгляде человека, которого он предал самым подлым образом. Чего Дин не ожидал — пощёчины от Чарли. Он вышел из здания пресс-центра и направился к своему трейлеру. Ноги несли его почти на автопилоте, голова была тяжёлой, мысли путались. В планах было принять душ, смыть с себя этот день, а потом… ну, хорошая бутылка виски не решит его проблем, но хотя бы поможет забыться на несколько часов. Чарли появилась перед ним внезапно, словно материализовалась из воздуха. Дин не успел даже рта раскрыть, как её ладонь с размаху влепилась ему в щёку. Несколько человек, проходивших мимо, обернулись на громкий звук, но Чарли было плевать. — Ты такой мудак, Винчестер! — воскликнула она, и в её голосе звенело разочарование, смешанное с яростью. — Ты вообще способен думать хоть иногда?! — Чарли, я… — Просто невероятно! — она всплеснула руками и, не давая ему договорить, влепила вторую пощёчину, с другой стороны. — Ты… это… у меня просто слов нет! А это, я тебе скажу, удивительное событие! У меня всегда достаточно слов! Дин рефлекторно поднёс руку к лицу, потирая пылающую щёку. Кожа горела огнём, но жгучая боль была ничем по сравнению с тем, что он видел в глазах Чарли: разочарование, боль, ненависть. — Прости, — выдохнул он тихо, почти неслышно. — Идиот, — выплюнула она, схватила его под локоть и потащила в сторону трейлера, будто он был провинившимся ребёнком. Дверь за ними захлопнулась, отрезая внешний мир. Чарли развернулась к Дину, и он понял, что самое страшное только начинается. — Ты хоть представляешь масштаб того, что ты натворил?! — её голос дрожал. — Я… о чём ты? — Дин действительно не понимал. В его голове всё ещё крутились мысли о Кастиэле, но Винчестер сомневался, что эти последствия вызвали такую реакцию у Чарли. — Лучший гонщик последних четырёх лет, — Чарли начала загибать пальцы, чеканя каждое слово, — кумир миллионов, тайная влюблённость сотен тысяч девушек, лицо рекламных кампаний, икона стиля, чёрт возьми! — Она сделала шаг вперёд, впиваясь в него взглядом. — И этот человек только что, на весь мир, признался, что он гомофоб. Что он ненавидит Кастиэля за то, кто он есть. Ты понимаешь, что это значит?! Дин моргнул. Мысли в голове начали складываться в жуткую картину. — Ты же не… ты не хочешь сказать, что после моих слов люди начнут… — он запнулся, не в силах произнести это вслух. — Травить Кастиэля? — Именно это я и говорю! — Чарли почти кричала. — Именно это и будет! — Да ладно, Чарли, — Дин попытался усмехнуться, но усмешка вышла жалкой. — У людей есть своя голова на плечах, они сами решают, что думать, я тут ни при чем. — Нет! — Она перешла на визг. — Не решают! Ты есть на чёртовых обложках журналов! С тобой делают клипы в интернете, монтируют нарезки, обожают тебя! Ты снимался в рекламе «Феррари», Дин! Люди берут с тебя пример, как ты не понимаешь?! Ты их кумир! И ты… ты… — Её голос сорвался, и последние слова она произнесла почти шёпотом: — Ты только что признался, что ты гомофоб… твои слова невозможно трактовать двояко. — Я… я не хотел, — выдохнул Дин и почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он опёрся рукой о стол, чтобы не упасть. — Я знаю, — Чарли тяжело выдохнула, пытаясь взять себя в руки. — Я знаю, что ты не гомофоб. Но дело не в том, что ты хотел сказать, дело в том, что ты сказал, — Она подошла ближе, почти вплотную. — Напиши пост в Инстаграм, прямо сейчас, пока интервью не попало в сеть. Скажи, что сглупил, что это давление отца, команды, да хоть ситхов приплети, скажи, что темная сторона затмила твое сознание, но исправь, пока не поздно! Дин поджал губы и отвёл взгляд в сторону. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Не могу. — Что? — Я не… — Дин сглотнул. — Чарли, если я извинюсь, отец… — Хватит вечно слушать его! — рявкнула она так громко, что Дин вздрогнул. — Хватит танцевать под его дудку! Тебе не пять лет, в конце концов! — Но он мой отец! — теперь уже Дин начал повышать голос, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. — Вся моя карьера — это он! Он меня вырастил, он меня создал! Он вложил в меня всё, что у него было! Так что да, я танцую под его дудку, потому что я ему всем обязан! И если я извинюсь за свои слова, это разрушит мою семью! — Он выкрикнул последнюю фразу и замер, осознав что он только что сказал. В трейлере повисла тишина. Гулкая, тяжёлая, абсолютная. Чарли смотрела на него долго. В её глазах сменялись эмоции: гнев, боль, разочарование, и наконец пустота. — Из-за тебя, — произнесла она тихо, почти беззвучно, — тысячи людей теперь будут жить ещё хуже, чем до этого. Кастиэль будет получать угрозы. В него будут плевать на улицах, его будут ненавидеть только за то, что он есть, и всё потому, что ты, его друг, сказал, что это отвратительно, — Она сглотнула, и по её щеке скатилась одна единственная слеза. — И прости, но я не… я так не могу, Дин. Больше не могу. Она развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Дин остался один. Он стоял посреди трейлера, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как мир рушится вокруг него. Сначала Кастиэль, которого он предал. Теперь Чарли, которая ушла. И завтра тысячи людей, которые возненавидят Кастиэля из-за его слов. Он медленно сполз по стене на пол, обхватил голову руками и замер. Виски больше не хотелось. Хотелось только одного — чтобы этот день никогда не наступал.

***

30 июля 2012 года. Ночь. Пригород Нью-Йорка.

Поместье Милтон.

У Кастиэля не было ни малейшего желания оставаться в Будапеште ни на минуту дольше необходимого. Сама мысль о том, чтобы провести еще одну ночь в этом городе вызывала физическую тошноту. Его частный самолет должен был вылететь только следующим утром — роскошь, которую он обычно ценил, сейчас казалась клеткой. Но ему повезло: какой-то пассажир сдал билет в эконом на обычный рейс до Нью-Йорка, и Кастиэль ухватился за эту возможность, как утопающий за соломинку. Восемь часов в тесном кресле между полноватым бизнесменом, храпевшим весь полет, и молодой мамой с младенцем на руках, оказались сущим адом. Но это был тот ад, который он выбрал сам и он не жалел об этом ни секунды. И вот теперь он стоял перед входом в поместье. Нью-Йорк встретил его промозглой сыростью и серым небом, которое обещало дождь к утру. Кастиэль сжимал в руке небольшую дорожную сумку — всё, что он успел схватить перед отъездом, остальное привезут потом. Он тяжело выдохнул и прислонился лбом к двери, глаза закрылись сами собой. Весь предыдущий день вымотал его до состояния, которое нельзя было описать словами. Это была не просто усталость — это была опустошённость, когда внутри не остаётся ничего, кроме желания провалиться в сон и не просыпаться минимум сутки, а лучше никогда. Он просто хотел оказаться в знакомых стенах, в своей комнате, забраться под одеяло с головой и отключиться от реальности. Со всем остальным он разберётся завтра… или не разберётся. Он ещё не решил и не был уверен, что хочет решать. Кастиэль бесшумно открыл дверь, стараясь не скрипеть петлями, и шагнул внутрь. Тёплый, чуть влажный воздух, пропитанный знакомыми запахами старого дерева, книг, лаванды, которую Анна вечно разбрасывала по комнатам, чтобы «отпугивать плохую энергию», ласково обнял его. Кас глубоко вдохнул и позволил себе на секунду насладиться этим моментом. Что бы ни происходило в этих стенах раньше, как бы отчаянно он ни пытался сбежать отсюда в юности, этот дом всегда оставался убежищем; крепостью, где любой член их семьи мог укрыться, когда мир становился слишком жестоким. В тот же миг из глубины коридора послышался тихий, сдержанный перестук когтей по паркету. Кастиэль улыбнулся ещё до того, как увидел нарушителя ночной тишины. Из темноты вынырнул крупный золотистый комок неприкрытого счастья. Пёс замер на мгновение, разглядывая вошедшего и как только он понял кто стоит перед ним его хвост пришёл в такое неистовое движение, что казалось, сейчас оторвётся. Сдерживая радостный скулёж, он подлетел к хозяину и ткнулся мокрым носом в его ладонь. — Привет, мальчик, — прошептал Кастиэль, приседая на корточки и запуская пальцы в густую мягкую шерсть. — Я скучал, Чудо. Чудо, забыв о своём возрасте и солидности, ткнулся лбом Касу в грудь и замер, часто и шумно вдыхая знакомый запах. Кас закрыл глаза. Было в этом прикосновении что-то родное, что-то такое, что мгновенно притупляло остроту боли в груди, Чудо всегда успокаивал его в самые страшные моменты жизни. Просто был рядом, просто дышал, просто смотрел своими удивительно понимающими глазами. — Тихо, тихо, — шепнул Кастиэль, поглаживая пса по голове и поглядывая в сторону лестницы. — Все спят, не шуми. Чудо послушно прижал уши, но продолжал тереться о ноги хозяина, всем своим видом выражая безграничную радость от его возвращения. — Ты рано. Кастиэль вздрогнул и сильнее прижал к себе Чудо. Сердце подскочило к горлу, прежде чем он успел сообразить, что голос принадлежит брату. Он повернулся к правой лестнице, щурясь в полумраке. Высокий и неподвижный силуэт Михаила вырисовывался на фоне тусклого лунного света, льющегося из окна. — Вы должны были прилететь завтра, — голос Михаила звучал ровно, но в нём чувствовалась настороженность. — Габриэль будет завтра, — ответил Кастиэль, удивляясь тому, как хрипло звучит его собственный голос и медленно встал. — Я прилетел сам. — Ясно. Михаил начал медленно спускаться по лестнице. Каждая ступенька издавала тихий, привычный скрип, который когда-то бесил Каса в детстве, а теперь казался почти успокаивающим. Чудо, заметив второго хозяина, на мгновение вильнул хвостом в знак приветствия, но тут же вернулся к своему главному делу — охране и утешению Кастиэля. Пёс сел у ног Каса, прижавшись тёплым боком к его голени. Брат приблизился вплотную, и даже в темноте Кастиэль чувствовал его изучающий взгляд. — Что-то случилось? — спросил Михаил без предисловий. Кастиэль молчал. Слова тяжело ворочались в голове, но ни одно из них не хотело выходить наружу. Он знал, что если начнёт рассказывать, то либо разрыдается, как ребёнок, либо спровоцирует Михаила на действия, о которых оба пожалеют. — Я не хочу кровопролития, — наконец сказал он честно. — Поэтому лучше буду молчать. — Вот значит как, — Михаил вскинул брови, и даже в темноте Кастиэль увидел этот характерный жест. — Дай угадаю. Это Винчестер? — Угадал, — Кас фыркнул без особого веселья. — Ничего такого, что я бы не смог пережить. — Если он опять тебя ударил… — Нет, — перебил Кастиэль резче, чем следовало. — Майк, я в порядке. Правда. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — И прошу тебя, когда узнаешь, что сделал Дин, дай мне слово, что не тронешь его. — Зависит от того, что он сделал, — ответил Михаил тоном, не терпящим возражений. — Дай слово, — настаивал Кастиэль, чувствуя, как внутри закипает паника. Он знал своего старшего брата, знал, на что тот способен, когда дело касается семьи. — Дай. Мне. Слово. В полумраке прихожей повисла тишина. Кастиэль почти физически ощущал, как Михаил сканирует его, пытаясь считать информацию, которой с ним не делились. Чудо, почувствовав напряжение, тихо, едва слышно заскулил и сильнее прижался к ноге Каса, будто напоминая: «Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо». — Дай слово, что ничего не будешь делать, — продолжил Кас, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Не надо мести, Михаил, не надо кары небесной, не в этот раз. Михаил молчал несколько долгих секунд. Кастиэль затаил дыхание. — Ладно, — наконец кивнул брат. — Я обещаю. — Спасибо, — Кастиэль выдохнул так, будто с его плеч сняли тонну груза. — А теперь, — Михаил сделал шаг назад, разряжая обстановку, — я так понимаю, ты хочешь запереться в комнате и поспать? — Именно, — Кас позволил себе слабую тень улыбки. — Ты читаешь мои мысли. — У тебя явно был тяжёлый день, — в голосе Михаила послышались нотки, подозрительно похожие на сочувствие. — Будешь мороженое? — неожиданно предложил он. — Майк, мне не пять лет, — Кастиэль закатил глаза с преувеличенной драматичностью. — И что? — Михаил пожал плечами с абсолютно невозмутимым лицом. — Это отменяет твою любовь к мороженому? Кастиэль открыл рот для возражения, потом закрыл, потом снова открыл и ничего не сказал. В конце концов он позволил себе настоящую, хоть и уставшую, улыбку. — Нет, — признал он. — Пожалуй, не отменяет. — Отлично, — Михаил кивнул и развернулся, направляясь на кухню. Его шаги были твёрдыми и уверенными, как всегда. Кастиэль поставил сумку у лестницы и пошёл за ним. Чудо бесшумно двинулся следом, не отставая от хозяина ни на шаг. На кухне горел мягкий свет, небольшая лампа создавала уютный полумрак. Михаил уже доставал из морозилки большую коробку шоколадного мороженого и две ложки. Он поставил это великолепие на стол и жестом предложил Касу садиться. Кастиэль опустился на стул, взял ложку и зачерпнул первую порцию. Холодное, сладкое, родное. Чудо тут же улёгся у его ног, положив тяжёлую голову прямо на тапки Каса, и довольно вздохнул. Тёплая тяжесть собачьего тела и его мерное дыхание действовали лучше любого успокоительного. Михаил сел напротив и молча наблюдал, как брат ест, не задавая больше вопросов. — День был по-настоящему паршивый, — сказал Кас между ложками, глядя в стену. — Похоже на то, — спокойно ответил Михаил. — Я… рад, что ты не спал. — Я знаю. Кастиэль посмотрел на брата, на этого вечно серьёзного, непробиваемого человека, который сейчас сидел напротив в пижаме и ждал, пока младший брат доест своё мороженое, чтобы убедиться, что с ним всё будет хорошо. Потом он перевёл взгляд под стол, где Чудо, уже задремав, подёргивал лапой во сне. И в груди что-то болезненно сжалось, не от горя, а от благодарности. Да, день был паршивым, возможно, один из самых паршивых в его жизни, но мороженое в компании Михаила работало безотказно и в пять лет, и в семнадцать, и сейчас. А тёплая морда Чудо на ногах — то, что удерживало его в реальности, не давая провалиться в бездну отчаяния. И ради этого стоило пролететь полмира в тесном эконом-классе.

***

30 июля 2012 года. Венгрия, Будапешт.

Hotel Moments Budapest

Дин очнулся от назойливого, пронзительного звонка телефона. Звук врезался в голову, как раскалённая игла, заставляя внутренности сжиматься в болезненном спазме. Он застонал, не открывая глаз, и попытался зарыться лицом в подушку, но телефон не замолкал. Свет из окна пробивался даже сквозь сомкнутые шторы, окрашивая всё в тревожно-красный цвет. Он заставил себя открыть глаза и тут же зажмурился снова — слишком ярко. Голова гудела тяжёлым, низким звуком, будто внутри работал промышленный вентилятор. Дин провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с него остатки сна и похмельного отупения. Как всегда, не помогло. Это никогда не помогало. Он снова приоткрыл глаза, щурясь от безжалостного солнечного света, и огляделся. Незнакомая комната, чужая мебель, явно отель. Он в отеле. Дин напряг память, пытаясь вспомнить, как сюда попал, и с ужасом осознал, что в мыслях был абсолютный, чёрный, пугающий провал. Вчера он очень, очень сильно напился. Телефон зазвонил снова. Дин протянул руку к тумбочке, нащупал смартфон и поднёс к лицу. Экран резанул по глазам. Сэм. Конечно, это был Сэмми. Дин ткнул пальцем куда-то в район зелёной кнопки, и снова уткнулся лицом в подушку. — Ты там совсем ебнулся?! — голос брата ворвался в ухо с такой силой, что Дин отдёрнул телефон от уха, однако крики Сэма все равно было слышно. — Сэмми, не обязательно так орать, — прохрипел он в подушку. Голос звучал чуждо, будто принадлежал кому-то другому. — О, ну простите, Ваше королевское величество, что порчу Ваш превосходный слух! — сарказм в голосе Сэма был настолько очевидным, что практически обжигал. — Но ты устроил настоящую катастрофу, Дин! Ты хоть понимаешь, что натворил? Дин простонал что-то нечленораздельное и заставил себя приподняться на локтях. Голова кружилась, желудок угрожающе сжимался. Он включил громкую связь, бросил телефон на кровать рядом и уставился на экран, щурясь от яркости. Уведомления сыпались одно за другим — мессенджеры, социальные сети, пропущенные звонки. Он даже не пытался открыть их, просто смотрел на цифры, которые росли на глазах. — Зато отец доволен, — фыркнул он в ответ на тираду Сэма, сконцентрировав внимание на одном конкретном уведомлении. Его голос прозвучал горько, с оттенком брезгливости к самому себе. — Написал, что я молодец, что всё сказал правильно. — Конечно он так написал, — протянул Сэм, и Дин был готов поклясться, что брат закатывает глаза на другом конце линии. — Это он тебя надоумил сказать тот бред? Или это та часть твоего мозга, которая никогда не думает, прежде чем открыть рот? — Определённо второе, — признался Дин, чувствуя, как к горлу подступает тошнота то ли от похмелья, то ли от осознания собственной глупости. — Я не хотел, Сэмми. Я просто… — он запнулся, не зная, как объяснить то, что сам до конца не понимал. — Ты просто что, Дин? — голос Сэма стал злым, почти рычащим. — Ты хоть представляешь, что это катастрофа для ЛГБТ-сообщества? Ты знаешь, что у меня есть друзья, которые… которые не гетеросексуальны? Они сегодня смотрели на меня как на полного кретина, потому что мой брат, которого я им описывал как лучшего человека на свете, оказался гомофобным идиотом! — Я не гомофоб! — воскликнул Дин, и в его голосе впервые за утро появилась хоть какая-то энергия. — Я знаю! — рявкнул Сэм в ответ. — Я знаю это! Но блядство, Дин! Ты сказал то, что сказал, и теперь это не имеет никакого значения, что ты там на самом деле думаешь! — Я всё исправлю… — Как?! — Я не знаю! — Дин в отчаянии запустил пальцы в волосы, дёргая их с такой силой, что стало больно. — Есть идеи? Повисла короткая пауза. Сэм на том конце, видимо, собирался с мыслями. — Напиши пост, — сказал он наконец. — Не знаю, что там должно быть, но это должно быть как минимум извинение. Просто извинение, не надо оправдываться или объясняться, это будет выглядеть глупо. Просто извинись, — Он замолчал, и Дин слышал только его дыхание. — А ещё лучше, — добавил Сэм тише, но не менее твёрдо, — вылези уже из хренового шкафа. — Я не в шкафу! — возразил Дин, но возражение прозвучало жалко, даже для него самого. — Да, конечно, — в голосе Сэма зазвенела горькая усмешка. — Ты не в шкафу, ты в грёбаном бункере, двери которого наглухо приварены, а ты сидишь внутри и делаешь вид, что это приятная комната для жизни. — Я просто… — Дин тяжело сглотнул. — Сэм, отец… — Да господи, Дин! — Сэм почти кричал. — Ты уже не подросток! Сколько можно беспокоиться о его мнении? Когда ты уже начнёшь жить своей жизнью? — Дело не в его мнении! — выкрикнул Дин, но сам не поверил своим словам. На секунду в трубке повисла тишина. Длинная, тяжёлая и ужасно давящая. — Дин, — голос Сэма вдруг стал тихим и усталым. — Перестань думать о нашей семье. Перестань пытаться сохранить её или что ты там делаешь, угождая отцу. Просто… хотя бы раз в жизни подумай о себе. Чего ты хочешь? Дин молчал. Он смотрел на стену перед собой, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого простого вопроса, который никто никогда ему не задавал. — Тебе ведь нравилось общаться с Кастиэлем, — продолжил Сэм уже мягче. — Я видел, как ты светился, когда рассказывал о ваших встречах, а ты всё похоронил ради отца и его карьеры. Так нельзя, Дин. — Он всё равно не простит меня, — выдохнул Дин. — Ты этого не знаешь. — Да ладно, Сэмми, — Дин фыркнул, — Я бы сам себя не простил. — Ты — не он, — тихо сказал Сэм. — Дай ему шанс решить самому. Опять наступила тишина. Дин закрыл глаза, чувствуя, как по щеке скатывается что-то мокрое. Он даже не сразу понял, что это слеза. — Что мне делать, Сэм? — спросил он, и в этом вопросе было столько отчаяния, сколько он не позволял себе показывать годами. — Для начала извинись перед Чарли, — голос брата стал спокойным, почти деловитым. — Она весь день спамит мне сообщениями и перешла на такие древние фильмы, что я уже перестал понимать отсылки, а это явно звоночек. Потом найди Кастиэля и извинись перед ним. Лично, Дин. Не по смс, не по телефону, а лично. Посмотри ему в глаза и скажи всё, что должен сказать, а потом выстави пост. — Сэм замолчал, обдумывая свои следующие слова, но Дин уже знал, что скажет его брат. — И вылези уже из шкафа, — добавил Сэм тише. — А то с каждым годом от этого только больше проблем. Связь резко прервалась. Сэм сказал все, что хотел. Дин ещё долго лежал, глядя в потолок и слушая, как гудит голова. Потом медленно сел, взял телефон и открыл чат с Чарли. Палец завис над клавиатурой. «Прости». Напечатал он. Посмотрел на это и стер. «Чарли, я идиот». Снова стер. «Можем поговорить?» Он отправил это сообщение и отбросил телефон в сторону, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Первый шаг сделан, оставалось сделать ещё тысячу, и Дин понятия не имел, хватит ли у него на это сил.

***

31 июля 2012 года. Пригород Нью-Йорка.

Поместье Милтон.

Кастиэль лежал на диване в общей комнате, уткнувшись взглядом в экран телефона. Пальцы машинально листали ленту. Обычно это занятие было для него чем-то вроде развлечения: найти забавный пост в твиттере о себе, оставить под ним ироничный комментарий и наблюдать, как фанаты сходят с ума от того, что сам Кастиэль Милтон заметил их творчество. Для него это всегда было забавной игрой. Сегодня лента превратилась в инструмент пытки. Оскорбления лились потоком, и Кас давно сбился со счёта, сколько раз прочитал слова «пидор», «гомик», «позор» и различные вариации на эту тему. Люди, которых он никогда не видел, которые никогда не слышали его голоса, не видели его гонок, теперь имели чёткое мнение о том, кто он такой и почему он заслуживает ненависти. Некоторые посты были просто злыми, некоторые пугающе изобретательными в своей жестокости. В какой-то момент Кастиэль начал проклинать алгоритмы социальных сетей за то, что те так точно подбирают контент под его интересы, потому что сейчас казалось, что весь гоночный мир, вся планета, весь чёртов интернет сошли с ума на теме гомофобии. Конечно, его подписчики пытались защищать его, он видел знакомые аватарки в комментариях под особо гнусными постами, но ключевое слово здесь было «пытались». Их голоса тонули в море ненависти, захлестнувшем всё вокруг. Кастиэль тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу и нажал кнопку блокировки. Экран погас, и в комнате стало темнее. На самом деле его не особо волновало, что говорят люди в интернете. Он давно научился отделять реальную жизнь от цифрового шума, но это всё равно… выматывало. Физически и морально, до состояния, когда хочется просто лежать и смотреть в потолок, не думая ни о чём. Он так и сделал. Уставился в белый потолок, пытаясь убедить себя, что думает о чём-то приятном: о гонках, о книгах, о Мэг, о пчелах… Не помогало. Надо было найти другое занятие, что-то, что отвлечёт, займёт руки и голову, не даст провалиться в эту липкую трясину самокопания. Он мысленно перебрал варианты: Бальтазар уехал к родственникам, так что поиграть с ним по сети не выйдет, там куда он поехал даже связь не ловит; Мэг отправилась к Кроули, явно собираясь предпринять новую попытку уладить конфликт с МакЛаудом, так что связываться с ней сейчас было не лучшим решением; Дела компании Кастиэль сознательно отложил на пару дней, потому что во-первых, он имел на это право, во-вторых, появляться в офисе в таком состоянии было бы просто жестоко по отношению к сотрудникам. Он сел на диване и оглядел комнату. Взгляд скользил по знакомым предметам: книжные шкафы, старый торшер, который отец когда-то притащил с блошиного рынка и который все ненавидели, но никто не решался выбросить; пианино в углу, на котором никто не играл уже лет десять; и наконец — стеллаж у дальней стены, где на нижних полках пылились коробки с настольными играми. Кастиэль замер. А что? Это идея. — Габриэль! — крикнул Кастиэль, повернув голову к лестнице. Голос разнёсся по дому, отражаясь от высоких потолков.

***

Анна вылетела из офиса с такой скоростью, будто за ней гнались. Каблуки громко цокали по мраморному полу холла, сумка с ноутбуком больно била по бедру, но она не сбавляла шага. Весь день прошел в какой-то бесконечной круговерти: документы, встречи, согласования, а требования Захарии становились всё абсурднее с каждым часом. К концу рабочего дня у неё раскалывалась голова и хотелось только одного — добраться до дома и упасть лицом в подушку. Но даже в этой суматохе она умудрилась зайти в интернет. И теперь она готова была признаться себе честно: она ненавидит Дина Винчестера. Не просто не любит, не просто презирает, а именно ненавидит той редкой, вымороженной ненавистью, которая не требует объяснений. Этот человек посмел ударить её брата, потом посмел сказать те слова на всю страну. Посмел разрушить то, что Анна даже не успела толком узнать, но что явно делало Кастиэля счастливее в последние месяцы. И если она сейчас придёт домой и застанет Каса в подавленном состоянии, а она была уверена на сто процентов, что так и будет, она собственноручно уничтожит карьеру Винчестера. У неё хватит связей, хватит влияния, хватит желания. Дверь поместья поддалась с привычным мягким щелчком. Анна влетела в прихожую, скинула сумку прямо на пол, даже не глядя, куда она упадёт, и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Она уже мысленно готовилась к худшему: брат, скорее всего, лежит лицом в подушку, запершись от всего мира, и ей придётся выковыривать его оттуда лаской, угрозами или шоколадом. Она быстро прошла по этажу, распахнула дверь в комнату Кастиэля и замерла. Пусто. Кровать аккуратно застелена, шторы раздвинуты, никаких следов пребывания. Анна нахмурилась и вышла обратно в коридор. — Они в гостиной. Голос раздался так неожиданно, что Анна вздрогнула. Она обернулась и увидела экономку. которая стояла в конце коридора, сложив руки за спиной, и на её лице играла та самая загадочная улыбка, которая появлялась у неё только в особые моменты. — Кто они? — уточнила Анна, хотя уже догадывалась. — Все трое, мисс Милтон. Анна моргнула. Потом ещё раз. — Все… трое? — переспросила она, чувствуя, как её мысленный сценарий «Кастиэль страдает в одиночестве» начинает трещать по швам. — В смысле все трое? — В прямом, — экономка мягко улыбнулась. — Не волнуйтесь, мисс, всё хорошо. Даже лучше, чем хорошо. Анна не спешила верить, она слишком хорошо знала своих братьев, чтобы принимать на веру слова о том, что «всё хорошо», когда мир вокруг рушится. Она быстро спустилась по лестнице, пересекла холл и остановилась на пороге главной гостиной. Картина, которую она увидела, была настолько сюрреалистичной, что Анна на секунду усомнилась, не спит ли она. Кастиэль, Габриэль и Михаил сидели за большим журнальным столом на котором была разложена огромная карта, усеянная разноцветными фишками, кубиками и карточками. Чудо лежал рядом с Касом и тихо посапывал. Михаил, который обычно смотрел на любые развлечения как на досадную помеху важным делам, держал в руке какую-то пластиковую фигурку и сосредоточенно изучал карту перед ним. Габриэль, развалившись в кресле, с видом заговорщика перебирал какие-то карточки, а Кастиэль… Кастиэль смотрел на карту с таким выражением лица, будто решал судьбу мира. И в этом взгляде не было ни капли той обречённости, которую Анна ожидала увидеть. — Всем привет? — неуверенно произнесла она, чувствуя, как голос предательски дрожит от недоумения. Трое братьев синхронно подняли головы и уставились на неё. — Анна! — лицо Кастиэля осветилось искренней, тёплой улыбкой. — Присоединишься? — Я… — Анна перевела взгляд с одного на другого. — Что здесь происходит? — Пандемия, — легкомысленно ответил Габриэль, тут же возвращаясь к изучению карты. Он ткнул пальцем в какую-то фишку и довольно хмыкнул. — Не знаю, откуда у нас эта игра, но она довольно забавная, хотя правила, конечно, можно было бы и покреативнее написать. — Если бы ты следовал правилам, было бы ещё забавнее, — заметил Михаил, не поднимая глаз от своей карточки. Его тон был ровным, но в нём чувствовалась та особая интонация старшего брата, которая говорила: «Я всё вижу и всё запоминаю». — Я следую правилам, — возразил Габриэль с максимально невинным выражением лица. — Ты не останавливаешь пандемию, ты её распространяешь. — Что? — Кастиэль резко повернулся к Габриэлю, его брови сошлись на переносице. — Так нельзя! Это же противоречит цели игры! — Нигде в правилах не сказано, что нельзя, — Габриэль ухмыльнулся с видом нашкодившего кота, который только что опрокинул вазу и гордится этим. — Это противоречит смыслу! — настаивал Кастиэль. — А мне плевать на смысл, — Габриэль пожал плечами и снова переключил внимание на Анну. — Давай к нам, сестрёнка, обещаю, это не так скучно, как выглядит. Анна сделала шаг вперёд, потом ещё один, она всё ещё не могла поверить своим глазам. — Вы… играете в настольные игры? — переспросила она, чувствуя, как где-то в груди разжимается тугой узел, который скрутился там за последние часы. — Втроём? И… — она посмотрела на Михаила, который в этот момент аккуратно переставлял фигурку на карте, — Михаил? — Кастиэль применил щенячий взгляд, — невозмутимо ответил Михаил, даже не отрываясь от игры. — О, — Анна моргнула. — Это многое объясняет. — У меня нет щенячьего взгляда, — запротестовал Кастиэль, и в его голосе послышались нотки почти детской обиды. — Конечно, нет, — Габриэль хмыкнул, не глядя на брата. Он поставил очередную фишку на карту, явно выбирая самое неподходящее место. — У тебя взгляд взрослой, побитой жизнью бездомной собаки, которую наконец-то забрали домой и накормили. Это другое. — Хватит распространять болезнь! — потребовал Кастиэль, заметив манёвр брата. — Но так веселее! — возразил Габриэль, и в его глазах заплясали чертики. Анна смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри неё что-то щёлкает. Напряжение, копившееся весь день наконец-то полностью ее отпустило, она перевела взгляд на Кастиэля и он действительно улыбался, по-настоящему, не той дежурной улыбкой для прессы, а той, редкой, которая появлялась только в минуты настоящего покоя. — Ладно, — сказала Анна, скидывая пиджак на спинку дивана и подходя к столу. — Дайте мне правила, я быстро вникаю. — О, у нас тут свои правила, — Габриэль пододвинул к ней стул. — Главное не дай Михаилу выиграть, потому что он потом полгода будет вспоминать. — В этой игре нельзя выиграть отдельно, — заметил Михаил. — Ну это как посмотреть. — Ты не выиграешь, если мы проиграем. — Это как посмотреть. — Хватит спорить, — вмешался Кастиэль, раскладывая перед Анной карточки. Анна взяла фигурку, повертела её в руках и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Снаружи бушевал мир, интернет кипел ненавистью, Дин Винчестер просыпался где-то с похмельем и осознанием своих ошибок, а здесь, в гостиной старого поместья, Милтоны играли в настольную игру и спорили о правилах. И это было именно тем, что нужно.