Сдавайся

31 августа 2012 года. Венгрия, Будапешт

Дин никогда не умел держать себя в руках. Этот факт был известен всем, кто имел несчастье или счастье находиться с ним рядом достаточно долго. Сэм однажды высказался на эту тему, произнеся фразу, которую Дин запомнил на всю жизнь: «Ты сначала делаешь, а потом думаешь. И то не факт, что думаешь». И Дин вынужден был согласиться. Слишком часто его язык опережал мозг, слишком часто слова вылетали наружу прежде, чем он успевал их обдумать, и слишком часто потом приходилось разгребать последствия своих же высказываний. Из-за этой его черты школа стала адом. Дин вечно грубил учителям — не со зла, просто сарказм был его второй натурой, защитной реакцией, броней, которую он нарастил за годы жизни с отцом. Он не умел молчать, когда когда кто-то обвинял его, не умел проглатывать острые замечания, и к старшим классам заработал репутацию проблемного ученика, которому нельзя ставь хорошие оценки, ведь он их наверняка не заслуживает. Эта же черта преследовала его и в отношениях с людьми. Дин нравился окружающим с первого взгляда, с первой улыбки, с первых шуток. Люди тянулись к нему, чувствуя его харизму, его внутренний свет, его странное обаяние, но проходила неделя, другая, и они начинали понимать, что за этим светом скрываются острые углы, о которые можно больно порезаться. И они уходили. Молча, без объяснений, просто исчезали из его жизни, оставляя после себя горький осадок и очередное подтверждение тому, что с ним что-то не так. Был, правда, и плюс: те немногие, кто выдерживал этот характер, оставались с ним навсегда. Бенни и Чарли стали его доказательством того, что он всё-таки способен на настоящую дружбу. Эти двое пережили столько его выходок, столько необдуманных слов и импульсивных поступков, что Дин иногда удивлялся, как у них до сих пор не выросли крылья. Они привыкли, научились не принимать близко к сердцу его вспышки, знали, когда нужно осадить его, а когда просто промолчать и дождаться, пока он сам остынет. Конечно, иногда Дин выкидывал такое на что нельзя было просто закрыть глаза или устало покачать головой. Тогда приходилось извиняться — занятие, которое Дин ненавидел всей душой, но которое становилось неизбежным. И, как ни странно, извинений всегда хватало. Потому что его друзья знали его. Знали, что за всей этой вспыльчивостью, за всеми необдуманными словами скрывается человек, который пойдёт за них в огонь и в воду, не задумываясь ни на секунду. И сейчас, сидя в своём трейлере с телефоном в руке, Дин в миллионный раз благодарил судьбу за то, что в его жизни есть такие люди. Чарли ворвалась в его трейлер без стука, с таким видом, будто собиралась не разговаривать, а брать штурмом вражескую крепость. Дин, который всю ночь практически не спал, вскочил с дивана, едва не опрокинув чашку с остывшим кофе. — Я хочу клетку раптора из «Парка Юрского периода», — заявила она с порога, уперев руки в боки. — С «eBay». — Что? — переспросил Дин, чувствуя, как его и без того измотанный мозг буксует на этом абсурдном требовании. — Зачем тебе клетка? Куда ты её денешь? — Не важно! — Чарли отмахнулась от его вопросов, как от назойливых мух. — Ты хотел поговорить? Отлично. Цена разговора — клетка раптора. — Чарли, — Дин провёл рукой по лицу, пытаясь прикинуть во сколько ему обойдется его ошибка, — я не куплю тебе клетку велоцираптора. Найди что-то… поменьше. Чарли задумалась. Она склонила голову набок, прикусила губу, и Дин с ужасом наблюдал, как в её глазах загорается тот самый огонёк, который обычно предвещал большие проблемы. — Ладно, — протянула она наконец. — Тогда часы Майкла Дилани и меч Люка Скайуокера. Оригиналы. — Чарли! — Дин всплеснул руками. — Этот меч продали четыре года назад! Как я, по-твоему, должен его достать?! — Не знаю, — девушка пожала плечами с видом абсолютного безразличия к его проблемам. — Придумай что-нибудь, ты же Дин Винчестер, ты всегда достаёшь то, что нельзя достать. Это твоя суперспособность. — Она сделала паузу, явно наслаждаясь его выражением лица. — О, и ещё щит Капитана Америки со съёмок «Мстителей». Дин смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё опускается. Он понимал, что Чарли не шутит, она будет торговаться до последнего, и если он хочет вернуть её доверие, придётся платить эту цену. — Ты меня ненавидишь, — выдохнул он, опускаясь обратно на диван. — Нет, — голос Чарли вдруг стал мягче. Она подошла ближе и села рядом, задев его плечом. — Я тебя люблю, придурок. Именно поэтому я здесь и торгуюсь с тобой, а не сижу в кабинете Стефано с заявлением на увольнение. Дин поднял на неё глаза. В её взгляде не было злости, только усталость и та самая тёплая, мягкая любовь, которую он так боялся потерять. — Ладно, — сдался он, чувствуя, как напряжение начинает понемногу отпускать грудную клетку. — Я всё достану, обещаю. Ты меня прощаешь? — Почти, — Чарли улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло что-то хищное. — Ты достанешь мне всё, что я перечислила, потом сходишь со мной на ролевку в той роли, которую я тебе выдам и напишешь пост. Самый искренний пост с извинениями, который только видел интернет. И вот тогда, — она ткнула его пальцем в грудь, — тогда будешь полностью прощён. — Ладно-ладно! — Дин поднял руки в примирительном жесте. — Ты мелкая манипуляторша, будь по-твоему. — Я рада, что твой брат наконец вправил тебе мозги, — Чарли с довольным видом откинулась на спинку дивана. Дин закатил глаза, но спорить не стал. Сэм имел над Дином слишком много власти и иногда это даже пугало. — Лучше помоги мне с постом, — попросил он, протягивая ей телефон. — Я сижу над этим всё утро, но ничего дельного все еще не написал. Чарли взяла телефон, пробежалась глазами по наброскам и хмыкнула. — Ты уже звонил своему пиар-менеджеру? — Да… э-э-э… — Дин поморщился. — она уволилась. — Что? — брови Чарли взлетели вверх. Она уставилась на друга с неподдельным изумлением. — Стефано позвонил утром. Орал так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули и где-то между криками упомянул, что из-за меня Агата подала на увольнение. — А что ещё он сказал? — Чарли прищурилась. Дин замялся, но решил, что скрывать бессмысленно. — Цитирую: «Дин, даже если ты гомофоб, то, пожалуйста, держи это при себе, я терпеть не могу идиотов». — Обожаю этого человека, — Чарли расплылась в улыбке. — Ладно, — она хлопнула ладонью по колену и пододвинулась ближе. — Сейчас мы напишем самый искренний пост в твоей жизни, а потом ты пойдёшь на «eBay» искать мои сокровища. Дин устало застонал, откидывая голову на спинку дивана. В голове уже крутились примерные цифры того, во сколько ему обойдутся все эти хотелки. Часы, меч, щит… если сложить всё вместе, получится сумма, сопоставимая с его призовыми за последние три гонки. Это значит, что в этом году на благотворительность уйдёт значительно меньше, чем он планировал. Но глядя на Чарли, которая уже строчила что-то в его телефоне, сосредоточенно кусая губу, Дин понял, что не жалеет. Потому что она здесь, потому что она не ушла, потому что она, чёрт возьми, его прощает. — Я тебя тоже люблю, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Знаю, придурок. — Чарли оторвалась от телефона и посмотрела на него с той самой улыбкой, ради которой стоило пройти через весь этот ад. — Поэтому и торгуюсь. С кем попало я бы даже разговаривать не стала, — она вернула все свое внимание телефону и они начали работу. В итоге они потратили на попытки написать хорошие извинения весь день. Они перебрали десятки вариантов, исписали сотни заметок в телефоне, переругались до хрипоты и снова мирились за очередной чашкой кофе. Проблема была в том, что Дин понятия не имел, как правильно извиняться за то, чего по сути не совершал. Он не был гомофобом, но если сказать это, то прозвучит либо как ложь, либо как оправдание. А если написать извинение только за сами слова, то поучится, что он раскаивается перед Кастиэлем, а не перед всем ЛГБТ-сообществом, которому он навредил своими словами. Чарли настаивала на максимальной искренности. Дин не знал, как быть искренним, когда половина правды была под запретом. Где-то в середине дня им пришлось прерваться, так как надо было вылетать. Команда «Ferrari» покидала Будапешт, и Дин с Чарли должны были быть на борту самолёта. К счастью, Джон в этот раз решил задержаться, у него остались какие-то дела в Венгрии, и он не полетел с ними. Дин старался не показывать, насколько он этому рад, но внутри всё пело от облегчения. Отец в последние дни давил на него так, что дышать становилось трудно, и возможность провести перелёт без его тяжёлого взгляда была настоящим подарком судьбы. В машине по дороге в аэропорт они с Чарли продолжали спорить о формулировках, но в очередной раз зашли в тупик. В самолёте они устроились в удобных креслах и Чарли, не теряя времени, привлекла к их делу Бенни, потому что видит Бог, им нужен был кто-то третий. — Нам нужна помощь, — сказала она без предисловий. — Дин пишет пост с извинениями, и у нас не получается. Бенни присвистнул, но спорить не стал, а Элен, услышав это, тоже решила присоединиться. Следующие несколько часов они, уже вчетвером, корпели над текстом. Самолёт нёс их через материк, за окнами сгущались сумерки, а они всё переписывали и переписывали одни и те же абзацы. Позже, когда ночь за окном уже окончательно вступила в свои права, они решили позвонить Сэму. И вот уже впятером, после бесконечных споров, десятков исправленных версий и трёх почти случившихся сердечных приступов у Дина, они составили текст. Он был длинным, честным и максимально близким к тому, что можно было бы назвать настоящим извинением. Самым горячим спором стал вопрос очерёдности. Сэм настаивал, что сначала Дин должен извиниться перед Кастиэлем лично, и только потом выкладывать что-то в интернет. «Это вопрос уважения», — твердил он. Чарли парировала: «Кастиэль сейчас за океаном, и пока Дин будет до него добираться, интернет сожрёт любого представителя ЛГБТ с потрохами. Надо гасить пожар немедленно». Когда спор затянулся, Элен решила, что с нее хватит и ушла спать, а Дин и Бенни предпочли занять позицию нейтралитета. Они просто отошли в сторону, наблюдая, как двое самых упрямых людей, которых они знали, сражаются за право быть правыми. Это было похоже на теннисный матч, только без мяча и с гораздо большим количеством летящих искр. Чарли, как и следовало ожидать, победила. Она всегда побеждала. В час ночи первого августа, уже после приземления, пост был опубликован. Дин смотрел на экран, на котором светился яркий радужный флаг и длинный текст под ним, и чувствовал только пустоту. Ни облегчения, ни надежды, только усталость и смутное ощущение, что это лишь начало. Компания разошлась спать, даже не предполагая, что это событие вызовет реакцию, по сравнению с которой предыдущий скандал покажется лёгкой разминкой.

***

1 августа 2012 года. Италия, Маранелло

Утро встретило Дина слишком ярким солнцем, бьющим в незашторенное окно. Он поспал всего часа четыре и организм, привыкший к перегрузкам, включил режим выживания. Дин заставил себя подняться, доплёлся до ванной, умылся ледяной водой, стараясь не смотреть в зеркало. Он знал, что увидит там осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. До ликбеза с механиками оставалось ещё около часа. Дин налил себе кофе, сел на диван и наконец-то открыл телефон. То, что он увидел, заставило его замереть с чашкой на полпути ко рту. В интернете разразился ад. Нет, он ожидал негатива. Он готовился к тому, что многие его не поймут, что будут вопросы, что придётся объясняться, но то, что происходило сейчас на его странице, превосходило самые мрачные прогнозы. Под постом комментарии росли с пугающей скоростью — по десять-пятнадцать новых каждую секунду. Люди не просто спорили, они рвали друг друга на части. Кто-то писал, что Дина заставили, что ему не дают высказывать своё мнение, что это давление системы и пиар-машины. Другие, наоборот, благодарили за извинения и выражали поддержку. Третьи продолжали оскорблять Дина, защищая Кастиэля с такой яростью, будто он был их близким родственником. А четвёртые, и их было пугающе много, писали о том, что Дин не должен бояться высказывать то, что думает, что «гомосеков надо лечить», что «это противоестественно» и что «он молодец, что сказал правду и за нее не надо просить прощения». Дин смотрел на эти комментарии и чувствовал, как внутри всё холодеет. Он вдруг отчётливо понял то, что раньше даже не приходило в его голову: большая часть его подписчиков гомофобы. Люди, которые восхищались им, которые писали ему тёплые слова, которые покупали билеты на гонки и мерч с его именем… гомофобы. И они были рады, что их кумир, разделяет их ненависть. Дину пришлось сдержать рвущийся наружу истеричный смешок. — Приехали… — выдохнул он, откладывая стаканчик с кофе на столик. Пальцы слегка дрожали. Решение пришло мгновенно. Дин без раздумий нажал на знак плюса внизу экрана и начал печатать. Коротко, жёстко, без возможности двоякого толкования.

«Никто меня не заставлял, никто не давил. Я написал тот пост, потому что хотел извиниться за свою идиотскую выходку. Я не гомофоб и никогда им не был. То, что я сказал на пресс-конференции было ошибкой, глупостью, сказанной на эмоциях и под влиянием момента. Я не приемлю никакую ненависть, особенно на почве сексуальной ориентации. Если вы считаете иначе — отписывайтесь. Мне такие фанаты не нужны».

Он нажал «опубликовать», даже не перечитывая. Потом открыл Твиттер. И закрыл через тридцать секунд. Этого времени хватило, чтобы увидеть три поста, которые врезались в память, как раскалённое тавро. В одном неизвестный ему пользователь обвинял Кастиэля во всех смертных грехах — от сговора с дьяволом до намеренной порчи карьеры Дина. Во втором уже Дина называли «предателем», который «продался либеральной повесточке». А в третьей была ссылка. Дин замер, глядя на неё. Надпись гласила: «Фанфик про Дина и Кастиэля, который вы должны прочитать». Его палец завис над экраном, любопытство раздирало изнутри, подогреваемое адреналином и недосыпом. Он почти нажал. Почти. В последний момент здравый смысл, который, видимо, всё-таки иногда просыпался в его голове, закричал: «Нет! Не сейчас! Ты не готов!» Дин отдёрнул руку и закрыл приложение. Сердце колотилось, как после особенно жесткой тренировки. Дин посмотрел на часы, до ликбеза с механиками оставалось ещё полчаса. Гараж в это время обычно пустой. Инженеры собираются в переговорке за пятнадцать минут до начала, пьют кофе и только начинают настраиваться на рабочий лад. Сейчас можно было бы пойти в гараж и провести это время наедине с болидом. Это лучше, чем сидеть в трейлере, борясь с навязчивым желанием снова залезть в телефон и прочитать ещё один комментарий, ещё один пост, ещё одну порцию ненависти. Видит бог, в его нынешнем состоянии он вполне может открыть тот фанфик, но что-то подсказывало ему, что после этого он не сможет спокойно спать. Он вышел из трейлера, щурясь от яркого солнца, и быстрым шагом направился к гаражу. Мысли путались, а в голове звучал какой-то назойливый писк, от которого Дин очень хотел избавиться. Он толкнул дверь гаража и замер на пороге. Джон был внутри. Он сидел на корточках возле болида и методично закручивал гайки на переднем колесе. Ритмичные движения ключа отдавались в тишине гаража глухими щелчками. Отец явно был напряжен: плечи вздёрнуты, и даже со спины было видно, что он не просто крутит гайки, он вымещает злость. Дин застыл, чувствуя, как внутри всё обрывается. Джон не приходил на ликбезы с механиками. Он вообще давно забросил механику, считая это занятие ниже своего достоинства после того, как переквалифицировался в тренеры. Единственное, что могло заставить его взяться за ключ — необходимость сбросить напряжение. Дикое, неконтролируемое напряжение, вызванное яростью. Дин тяжело сглотнул. — Пап? — Голос прозвучал хрипло, неуверенно, почти по-детски жалко. Дин ненавидел себя за этот тон, но ничего не мог с собой поделать. — Хороший пост, — Джон даже не обернулся. Он продолжал крутить гайки, и его голос, когда он заговорил, был пугающе ровным. — Прям за душу берёт. Я чуть не прослезился. — Пап, давай без этого, — Дин сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он заставил себя сделать шаг вперёд, потом ещё один. Джон резко выпрямился, обернулся и отбросил ключ в сторону. Металл с лязгом покатился по бетонному полу. — Сегодня мне позвонили из «Motorol», — Голос отца сочился ядом. — Они хотят приостановить контракт. — Не велика потеря, — Дин дёрнул плечом, пытаясь изобразить безразличие, хотя внутри всё сжалось. — Ты совсем берега попутал? — Джон шагнул к нему, и Дин почти физически ощутил волну исходящей от него агрессии. — Я два года выбивал этот контракт! Ты хоть представляешь, сколько сил я в него вложил? А ты продался как дешёвка! Ради чего? Ради того, чтобы этот… Милтон тебя по головке погладил? — Я извинился за то, что ударил человека, — Дин старался говорить ровно, но голос предательски дрожал. — За то, что оскорбил его. — Оскорбил? — Джон фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Дина передёрнуло. — А я думал, что воспитал тебя правильно. — А как по-твоему правильно? — Дин почувствовал, как внутри закипает ответная злость. — В какой вселенной оскорблять людей это правильно?! — А по-твоему «правильно» — это строить глазки педику?! Слова отца ударили как пощёчина. Дин отступил назад, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а в висках начинает стучать тяжёлым молотом. — Не смей так говорить о нём. — О, простите, что задел Ваши чувства, принцесса, — протянул Джон, растягивая слова в издевательской манере. — Что он такого сделал, что ты написал такое? Заплатил? — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то опасное, почти хищное. — Или может быть вы двое трахаетесь как кролики, пока никто не видит? М? Ну, Дин, давай, скажи мне. Стоит ли член мужика в заднице обрушению карьеры? Дин застыл. Он смотрел на отца и чувствовал, как мир вокруг теряет краски, как звуки отдаляются, как внутри разрастается что-то огромное, горячее, неконтролируемое. Он знал, что отец яростный гомофоб, что он вспыльчивый и жестокий человек. Знал, на что он способен, но всё равно не был готов услышать это. Все, что угодно, но не то, как отец говорит о Кастиэле. — Не смей так говорить, — повторил Дин, и голос его сел до хриплого шёпота. — А то что? — Джон шагнул ещё ближе, нависая над ним. — Побежишь к своему любовничку раны зализывать? — Заткнись, — Слова вырвались рычанием. Дин сжал кулаки так, что побелели костяшки. Всё тело дрожало от напряжения, мышцы горели, готовые в любой момент прийти в движение. — Поверить не могу, — Джон покачал головой, и в его голосе вдруг проступила странная, больная нотка. — Я столько сил и трудов в тебя вложил, а этот гомик испортил всё за несколько месяцев! Дин дернулся вперёд. Он уже был готов занести кулак, целясь прямо в это ненавистное, перекошенное злобой лицо. В груди горело, в глазах темнело от ярости, и только одна мысль билась в голове: ударить, ударить, заставить его заткнуться. Но спустя еще долю секунды он понял, что не может. Он не мог ударить отца. Сколько бы тот ни говорил гадостей, сколько бы ни оскорблял, сколько бы ни уничтожал своими словами каждый день, Дин не мог поднять на него руку. Что-то внутри — въевшееся с детства, выжженное годами тренировок и бесконечного «ты должен» — не позволяло ему переступить эту черту. Он стоял, сжимая кулак, и чувствовал, как ярость медленно сменяется чем-то другим. Тошнотворным, липким, унизительным. — Вложил в меня столько сил, — голос Дина сорвался на хриплый шёпот. Он отвёл взгляд в сторону, туда, где на полу валялся брошенный отцом ключ. — Трудов, — он фыркнул, и в этом звуке смешались горечь и насмешка над самим собой. — Дал мне имя, построил мою карьеру, запихнул в долбаный карт ещё до того, как я научился ходить! — Он поднял глаза на отца. — Но знаешь что? Меня ты спросить забыл. — Что? — Джон усмехнулся, но в усмешке сквозило недоумение. — Ты сейчас серьёзно? Будешь жаловаться на то, что я подарил тебе жизнь мечты? — Да какая это, блять, мечта?! — взревел Дин, и голос его эхом разнёсся по пустому гаражу. — Это твоя мечта! Я никогда не хотел этого! — Ну да, конечно, — Джон шагнул ближе, и его голос сочился сарказмом. — Это же просто не жизнь, а фильм ужасов! Деньги, слава, девушки, которые липнут к тебе от одного только взгляда. Врагу не пожелаешь! — Ты себя слышишь вообще?! — Дин вцепился пальцами в волосы, дёргая их с такой силой, что стало больно. — Я, блять, умереть тут могу! Вот это конечно мечта! Умереть на трассе, врезавшись в ограждение! — Будь достаточно хорош и не умрёшь! — отрезал Джон, и в его голосе зазвенел металл. — Сенна был лучшим гонщиком в истории! И всё равно не справился! — Ты… — Я ненавижу каждую секунду всего этого! — Дин перебил его, уже не контролируя себя. Слова вырывались наружу прежде, чем формировались мысли. — Ненавижу садиться в эту бездушную груду металла! Ненавижу смотреть на светофоры! Ненавижу обгонять соперников! Ненавижу всё это! — Он перевёл дыхание, и вдруг голос его дрогнул, стал тише, но от этого не менее пронзительным. — И наконец-то, блять, появилось в этой клоаке что-то хорошее, а ты просто забрал это у меня, потому что ты самовлюблённый придурок, который до сих пор хватается за свою уже давно мёртвую карьеру! Джон побелел. Его челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки. — Ты просто послушай себя, мальчишка, — прошипел он, делая шаг вперёд. — Не забывай, кто ты. Ты Винчестер. Ты, блять, не ноешь. Не жалуешься. И уж точно не водишь дружбу со всякими педиками. — Хватит говорить о нём так! — Дин рванулся вперёд, но остановился в последний момент, сжигая взглядом отца. — Поверить не могу, что ты защищаешь этого пидораса, — выплюнул Джон. Дин замер. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как по вискам стекает пот, как дрожат руки. Потом глубоко вдохнул и прикрыл глаза на секунду, собирая остатки самообладания. — Если быть Винчестером значит быть гомофобом, — произнёс он тихо, но отчётливо, — то я отказываюсь от этого. — Что? — Джон дёрнулся, будто его ударили. — Что слышал, — Дин открыл глаза и посмотрел на отца в упор. — Я отказываюсь быть твоим сыном. — Ты… ты понимаешь, что говоришь? — Понимаю, — Дин развернулся, чтобы уйти, и застыл. В дверях гаража стояла толпа механиков, человек десять, может, больше. Они замерли, как статуи, с затаённым дыханием наблюдая за развернувшейся сценой. Кто-то прикрыл рот рукой, кто-то расширенными глазами смотрел то на Дина, то на Джона, а один из парней в самом центре держал телефон, нацелив камеру прямо на них. Дин не знал, как долго они тут стоят. Может, с самого начала, может, появились только что, в любом случае это уже не имело значения. Он глубоко вдохнул, расправил плечи и направился к выходу. Механики, словно по команде, начали расступаться, освобождая ему дорогу. Никто не решался ничего сказать. Только взгляды — удивлённые, испуганные, восхищённые — провожали его до двери. — Куда ты собрался? — рявкнул Джон ему в спину. Дин остановился у самого порога и резко обернулся. Отец стоял посреди гаража, сжав кулаки, и в его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на растерянность. — Подальше отсюда! — голос Дина прозвучал громко, уверенно, перекрывая гул вентиляции. — Я ухожу на каникулы раньше! — Ты не можешь! — выкрикнул Джон, делая шаг вперёд. — Да чёрта с два не могу! — Дин чувствовал, как внутри разгорается странное, пьянящее чувство свободы. Оно смешивалось с горечью и страхом, но сейчас именно оно вело его вперёд. — Я уйду, и что ты мне сделаешь? Ничего! Потому что это я сижу в болиде! Я гоняю! Я рискую своей жизнью на каждом круге, а не ты! — Он перевёл дух и добавил уже спокойнее, но с металлом в голосе: — Ты можешь хоть двести раз быть лучшим тренером в Формуле, но лучший гонщик здесь я. И Стефано в жизни не откажет мне, потому что я приношу победы. Я, а не ты. Дин развернулся и вышел из гаража, даже не взглянув на отца в последний раз. Солнце ударило в глаза, заставляя зажмуриться. Он сделал несколько шагов, потом ещё несколько, и только когда дверь гаража захлопнулась за спиной, позволил себе остановиться и прислониться к стене. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, внутри всё горело и разрывалось на части, но останавливаться было нельзя, надо было дожать. Дин быстро достал телефон и спешно набрал нужный номер, пока не успел передумать. Пальцы всё ещё слегка подрагивали после разговора с отцом, он промахивался мимо кнопок, но в итоге приложил телефон к уху. — Алло, — Голос Доменикали всегда звучал ровно, но сейчас в нём отчётливо слышались нотки, которых Дин раньше не замечал: утомление, граничащее с истощением. — Стефано, — твёрдо начал Дин, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я ухожу в отпуск прямо сейчас. Он зажмурился на секунду, готовясь к отказу, к нотациям, к тому, что его сейчас будут отчитывать как нашкодившего подростка, но вместо этого в трубке повисла короткая пауза, а затем прозвучало то, чего он совершенно не ожидал: — О, — Доменикали замолчал на мгновение, — Отлично. Да. Я боялся, что придётся заставлять тебя это сделать. — Что? — Дин выпрямился и распахнул глаза, яркое солнце вдруг перестало быть проблемой. — В смысле? — В прямом, — в голосе Стефано послышалась усталая усмешка. — Дин, ты в последнее время похож на труп. Ходишь с таким видом, будто не спишь неделями, и организовал столько скандалов, что наш пиар-менеджер уволился. Дин открыл рот, чтобы что-то сказать, но Стефано не дал ему и слова вставить. — Я, конечно, человек спокойный, — продолжил он, и в его тоне послышались железные нотки. — Но даже у меня есть предел, Винчестер. И честно? Я уже на грани, поэтому слушай меня внимательно: я не хочу видеть твою прелестную мордашку вплоть до двадцать шестого августа. — Но… — Дин попытался возразить. Это был почти месяц отдых, слишком много. — Гонка будет уже второго числа! — Да, — спокойно ответил Стефано. — И тебе хватит недели, чтобы вернуться в строй, если ты, конечно, проведёшь это время с пользой, а не будешь напиваться до беспамятства. Дин молчал, переваривая услышанное. Он ожидал чего угодно: криков, угроз, упоминаний контракта, но не такого… понимания. — И не смей мне возражать, — добавил Доменикали, предвосхищая любые попытки спора. — Тебе нужен настоящий отдых. Не знаю… съезди на море, пощупай траву, подумай о жизни и возвращайся к нам новым человеком. — Сэр… — Дин запнулся, не зная, что сказать. — Послушай, Дин, — голос Стефано смягчился. — Я не кричу на тебя сейчас только потому, что твой последний пост в Инстаграме был хорош. Ты всё правильно сказал, но сам факт, что тебе пришлось его выкладывать, говорит о многом. Разберись со своими личными проблемами, потом отдохни как следует и возвращайся ко мне гонщиком, который станет пятикратным чемпионом мира, с нормальной, человеческой, счастливой улыбкой на лице. Понял? Дин почувствовал, как к горлу подступает что-то тёплое, почти болезненное. Он сглотнул, прогоняя это чувство. — Так точно, сэр. — О, и Дин? — Да? — Бога ради, пожалуйста, больше никаких скандалов. Я хочу, чтобы ты появлялся в инфополе только в положительном ключе. Понял? — Так точно, сэр, — повторил Дин, и в этот раз в его голосе проскользнула тень улыбки. — Вот и разобрались. Удачной медитации, Винчестер. Связь прервалась. Дин стоял посреди дороги, глядя на потухший экран телефона, и чувствовал, как внутри разливается странное, тёплое облегчение. Его отпускали. С пониманием, с заботой, которая была такой неожиданной, такой чужеродной в его жизни, что он не сразу понял, как на неё реагировать. Он медленно опустил руку с телефоном, поднял голову к солнцу и закрыл глаза. Впервые за долгое время дышать стало легко.

***

2 августа 2012 года. Америка, Нью-Йорк

Кастиэль быстро затянул узел галстука, бросил последний взгляд в зеркало и вышел из комнаты. Лестница привычно скрипнула под ногами, пока он спускался, мысленно перебирая список дел на сегодня. Внизу в прихожей его уже ждал Михаил, стоявший у окна. При виде Каса он насмешливо приподнял бровь. — Ого, ты умеешь выглядеть как человек? — усмехнулся он, окидывая брата оценивающим взглядом. — Тебе стоит придумать новую шутку, — ровно ответил Кастиэль, останавливаясь перед ним. — Эта пока работает, — Михаил пожал плечами и сделал шаг вперёд. Его пальцы ловко поправили узел на галстуке Каса, затянув его чуть туже и расправив воротник рубашки. — В любом случае, — он отступил на полшага, рассматривая результат, — тебе следует чаще носить костюм, тебе идёт. — Единственный раз, когда я надену костюм не в офис — моя собственная свадьба, — Кастиэль отвёл взгляд, поправляя манжеты. — А с учётом того, что однополые браки в этой стране не легализованы, этой свадьбы ты можешь и не дождаться. — Однажды это произойдёт, — уверенно сказал Михаил. В его голосе звучала та спокойная, непоколебимая убеждённость, с которой он обычно говорил о вещах, не требующих доказательств. — Однажды. — То, что Обама публично поддержал ЛГБТ сообщество, ещё ничего не гарантирует, — Кастиэль закатил глаза и направился к выходу. — В любом случае, нам пора ехать. У меня целый список дел на сегодня. — Ага, — Михаил двинулся следом, и в его голосе проскользнули нотки, заставившие Каса насторожиться. — Ещё внеси туда Захарию. — Что? — Кастиэль замер у открытой двери машины и резко обернулся к брату. — Почему я? — Анна не справляется, — Михаил говорил спокойно, буднично, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Только у тебя получалось находить с ним общий язык. — Я не хочу, — отрезал Кастиэль. — Придётся, — Михаил открыл заднюю дверь и скользнул внутрь, даже не взглянув на брата. Кастиэль стиснул челюсть, но спорить дальше не стал, это было бесполезно. Когда Михаил принимал решение, переубедить его было невозможно. Кас занял место рядом с братом, дождался, пока тот пристегнётся, и кивнул водителю. Машина плавно тронулась с места. — Почему не ты? — спросил Кас, глядя в окно на проплывающие мимо пейзажи. — Я не желаю видеть Захарию. — Я тоже. — Но я главнее, — Михаил позволил себе лёгкую, едва заметную ухмылку. — И я могу приказывать тебе. — Ненавижу тебя, — буркнул Кастиэль, но в голосе не было злости, только усталое смирение. — Это неправда, — спокойно протянул Михаил. Остаток пути прошёл в молчании. Кастиэль смотрел, как за окном сменяют друг друга улицы, и пытался настроиться на рабочий лад. Мысли о предстоящей встрече с Захарией висели тяжёлым грузом, от которого хотелось избавиться, но он знал, что никуда не денется. В офисе они разошлись в разные стороны. Михаил ушел в экономический отдел, а Кастиэль погрузился в бумажную работу в своем кабинете. Контракты, отчёты, согласования, бесконечные звонки и письма накопились за время его отсутствия. Часть вопросов он решал дистанционно, но многие требовали личного присутствия, и теперь приходилось разгребать всё это в ускоренном режиме. Время тянулось невыносимо медленно. Кастиэль то и дело поглядывал на часы, с ужасом осознавая, что час встречи с Захарией неумолимо приближается. К обеду он уже чувствовал, как от напряжения начинает побаливать голова, а мысли путаются. Когда настало судное время, Кастиэль тяжело поднялся из-за стола и нехотя поплёлся к нужному кабинету. Ноги словно налились свинцом, а в груди разрасталось глухое раздражение от одной только мысли о предстоящем разговоре. Он толкнул дверь и вошёл. — А, младший Милтон, рад снова встретиться, — Захария растянул губы в дежурной улыбке, которая не касалась его холодных, оценивающих глаз. Он сидел за столом, развалившись в кресле с видом человека, который считает себя центром вселенной. Кастиэль мысленно закатил глаза. Он совершенно не был рад, однако в слух произнес другое: — Приступим к делу. Захария хмыкнул, но спорить не стал. Они начали обсуждение, и оно затянулось… ну, Кастиэль сказал бы, что на вечность. Час сменялся другим, стрелки на часах ползли с издевательской медлительностью, а Захария всё говорил и говорил, переливая из пустого в порожнее, перебивая, споря по каждому пустяку и явно наслаждаясь возможностью помучить собеседника. У Кастиэля медленно начинала раскалываться голова. Боль пульсировала в висках, отдаваясь тупым давлением в затылке. Терпение заканчивалось с каждой минутой, пальцы под столом сжимались в кулаки, а челюсть свело от напряжения. Он уже готов был сказать что-то резкое, что точно не понравилось бы Захарии, но в этот момент дверь открылась и в кабинет вошёл Альфи. — Мистер Милтон, — помощник говорил с обычной для него деловитой вежливостью, — Мари передаёт, что вас ожидают в конференц-зале номер пять. — Кто? — Кастиэль постарался, чтобы голос звучал ровно, без намёка на ту радость, которая вспыхнула внутри при мысли о возможном перерыве. Он даже слегка нахмурился, изображая озабоченность. — Мари не сказала, — Альфи качнул головой. — Сообщила только, что это срочно и не терпит отлагательств. — Ладно, — Кастиэль медленно поднялся из-за стола, чувствуя, как затекли мышцы после многочасового сидения. Он повернулся к Захарии и выдавил из себя скомканную, натянутую улыбку. — Прошу меня простить, видимо, что-то важное. — Мы не закончили, — немедленно отреагировал Захария, и в его голосе послышались капризные нотки. — Да-да, конечно, — Кастиэль кивнул, уже направляясь к двери. — Я постараюсь вернуться как можно скорее. — Будь его воля, он предпочёл бы не возвращаться вообще никогда, но вслух он этого, разумеется, сказать не мог. Коридор встретил его спасительной тишиной и прохладой. Кастиэль глубоко вдохнул, массируя пальцами переносицу, и не спеша направился к пятому залу. Шаги гулко отдавались в тишине офиса, где к этому часу почти никого не осталось. Где-то вдалеке гудели кондиционеры, пахло кофе и офисной бумагой. Кастиэль толкнул дверь конференц-зала, уже мысленно перебирая варианты того, кто мог его здесь ждать, вошёл, поднял глаза… и замер. Рука всё ещё сжимала холодную металлическую ручку двери. В первую секунду Кастиэлю показалось, что это какая-то жестокая шутка, что Мари ошиблась кабинетом, что он просто переутомился за день и теперь видит галлюцинации. Но Дин сидел за столом вполне реальный. Он был в простой тёмной футболке и вид у него был такой, будто он не спал несколько суток. Под глазами залегли глубокие тени, щетина гуще обычного, пальцы нервно сжимают край стола. При появлении Кастиэля он дёрнулся, словно его ударили током, и замер, глядя на него широко раскрытыми глазами. Кастиэль не мог пошевелиться. Не мог закрыть рот, не мог отвести взгляд, не мог даже дышать нормально. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а затем забилось где-то в горле, мешая сглотнуть. В конференц-зале повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая только гулом кондиционера.