Сдавайся

2 августа 2012 года. Нью-Йорк

Главный офис «Eden Automotive»

Кастиэль дождался, пока за Захарией закроется дверь, и позволил себе слабость, которую не позволил бы ни при ком другом — он со всего размаху стукнулся лбом о столешницу. Глухой удар отозвался болью в висках, но это была хотя бы понятная боль, а не та ноющая пустота, которую оставил после себя разговор. Что же… он должен был ожидать такого исхода. Захария всегда был проницательным мерзавцем, рано или поздно он должен был заметить нестыковки в контракте. Кастиэль знал это, когда составлял договор, знал, когда тянул время, и знал, когда входил в этот кабинет. Знал и всё равно надеялся, что пронесёт. Не пронесло. Он поднял голову и посмотрел на часы. Циферблат равнодушно сообщил, что стрелки перевалили далеко за пределы «ночи» и уверенно ползли к отметке «раннее утро». Кастиэль прикрыл глаза, пытаясь подсчитать… Десять часов. В общей сложности он просидел в этом кабинете около десяти часов, а в итоге не получил ничего, кроме потери одного из партнеров. Но об этом он расстроится завтра. Или послезавтра. Или никогда, если повезёт. Сейчас в голове билась только одна простая мысль — спать. Кастиэль вышел в коридор, и где-то на середине пути его ноги замедлились, а мозг внезапно выдал запоздалое осознание: в переговорной ждёт Дин. Боже, Дин. Он совсем забыл. Как можно было забыть о человеке, который несколько часов назад выкрикнул ему в лицо признание, от которого у Каса чуть сердце не остановилось? Как можно было забыть о том, кто сидел перед ним, ловя паническую атаку, и смотрел так, будто Кастиэль был его последней надеждой? Оказывается, можно. Когда десять часов подряд тебя методично уничтожает Захария, можно забыть даже собственное имя. Кастиэль развернулся и направился обратно к нужной переговорной. Ноги гудели, глаза слипались, но надо было закончить этот разговор. Или хотя бы попытаться. Дин приехал чёрт знает откуда, признался в том, что явно скрывал годы, сломался перед ним… нельзя было просто оставить его в офисе. Хотя, если честно, у Каса вообще не было сил на серьёзные разговоры. Он понимал, что признание Дина — это важно. Что Дин, судя по всему, нуждается в помощи, в поддержке, в ком-то, кто скажет, что с ним всё в порядке, но Кастиэль чувствовал, что если сейчас начнёт этот разговор, то просто рухнет от усталости. Может, отложить? Всего на несколько часов? Дин всё равно никуда не денется. Хотя был вариант, что Дин просто решит сбежать, снова заперевшись в шкафу, но после всего, что было, Кастиэль сомневался в таком исходе. Он толкнул дверь переговорной и остановился на пороге. Дин лежал в дальнем углу на диване. Руки подложены под голову, глаза закрыты, дыхание ровное и глубокое. Кастиэль застыл, боясь пошевелиться. Он никогда не видел Дина таким. Обычно Винчестер был собран, натянут как струна, даже когда улыбался, даже когда шутил, в нём чувствовалось напряжение, некая готовность к удару, но сейчас, во сне, всё это исчезло: морщины на лбу разгладились, губы расслабились, тело потеряло ту постоянную готовность к драке, которая, как Кастиэль теперь понимал, была его обычным состоянием. Дин выглядел… умиротворенным. Почти беззащитным. Кастиэль смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Тёплое, болезненное и уже ставшее таким знакомым. К сожалению, эту умиротворённость придётся разрушить. Оставлять Дина здесь было нельзя. Кастиэль подошёл ближе и осторожно потряс его за плечо. В ответ он получил только слабое мычание и попытку зарыться лицом в руку. Кас вздохнул и потряс сильнее. Дин дёрнулся, открыл мутные от сна глаза и уставился на него без всякого понимания. — Да что такое… — пробубнил он недовольно, и его голос был хриплым, спросонья. — Если хочешь, можешь остаться в офисе, — тихо сказал Кастиэль, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — но на самом деле эти диваны не слишком удобные. — Боже, — Дин со стоном приподнялся, приняв сидячее положение. Его глаза всё ещё слипались, волосы торчали в разные стороны, а на щеке отпечаталась красная полоса от руки, которая благополучно заменяла ему подушку. — Я же сказал, что диваны тут неудобные, — Кастиэль позволил себе лёгкую улыбку, наблюдая за этой картиной. — Где ты остановился? — Нигде, — Дин зевнул, прикрывая рот ладонью, а затем потёр глаза кулаками, как маленький ребёнок. — Я… в машине. — Он снова зевнул, и мысли в его голове, судя по выражению лица, были еще более вязкими, чем до сна. — Ты спал в машине? — Кастиэль нахмурился, и в его голосе прорезались нотки строгости. — Дин, нельзя так издеваться над собой. — Солнышко, не злись, — пробормотал Дин совершенно невпопад, сонно потянулся вперёд и уткнулся лбом прямо в живот Кастиэля. Кастиэль замер. Сердце, которое, казалось, только-только успокоилось после всего произошедшего, снова подпрыгнуло к горлу и забилось где-то в районе ключиц. Тёплое дыхание Дина сквозь тонкую ткань рубашки, тяжесть его головы, это дурацкое, ласковое, совершенно неуместное «солнышко» — всё смешалось в один оглушительный коктейль, от которого у Каса на секунду потемнело в глазах. — Дин, — выдохнул он, чувствуя, как пересохло в горле. Он сглотнул, заставляя себя собраться. — Надо встать. — Не хочу, — голос Дина звучал приглушённо, потому что говорил он куда-то в район пресса Кастиэля. Кас мягко улыбнулся, хотя Дин этого и не видел. Ему, вопреки всякой логике, нравился такой вариант Дина: расслабленный, тёплый, беззащитный, без вечной брони и колючек. Таким его хотелось гладить по голове и защищать от всего мира. — Надо, Дин, надо, — сказал Кас как можно мягче и похлопал друга по плечу. — Вставай и поехали домой. — Домой нельзя… — прошептал Дин, и в его сонном голосе проскользнули такие больные нотки, что у Кастиэля сердце сжалось. — Нельзя… Кастиэль понял, что разговаривать с Дином сейчас бесполезно. Тот был в том пограничном состоянии между сном и явью, когда слова доходят медленно, а эмоции выплёскиваются без фильтров. Он осторожно, но настойчиво помог Дину подняться, подхватив под локоть, и повёл к выходу из переговорной. Дин послушно переставлял ноги, но без поддержки явно рухнул бы. В лифте он прислонился плечом к Кастиэлю и прикрыл глаза. Кас позволил себе эту близость оправдывая себя тем, что Дин нуждался в опоре, но Милтон не мог отрицать, что на самом деле наслаждается каждой секундой происходящего. На парковке Дин выпутался из его рук, сделал пару шагов и безнадёжно опёрся об одну из бетонных колонн, глядя на ряды машин совершенно пустыми глазами. — Которая твоя? — спросил Кастиэль. Дин открыл рот, закрыл, снова открыл и выдал что-то совершенно нечленораздельное, где из слов можно было разобрать только «чёрная» и «красавица». Кастиэль вздохнул и полез в карман за телефоном. Ему повезло, что существует интернет. Он быстро нашёл фотографии машины Дина, благо, папарацци снимали всё, что движется, и принялся сканировать ряд за рядом. Импала нашлась в дальнем углу. Чёрная, красивая, чуть припорошённая пылью после долгой дороги. Ключи Кастиэль нашёл в кармане куртки Дина, когда тот снова задремал, прислонившись к колонне. Просто запустил руку, нащупал похожую на ключи связку и вытащил, даже не встретив сопротивления. — Пошли, — сказал он, подхватывая Дина под руку и ведя к машине. — Садись. Дин послушно плюхнулся на пассажирское сиденье и сразу откинул голову назад, закрывая глаза. Кастиэль обошёл капот, сел за руль, отрегулировал сиденье под себя и на секунду замер, вдыхая незнакомый запах старой кожи и бензина. — Красивая у тебя машина, — тихо сказал он, скорее себе, чем Дину. — Моя малышка, — согласно пробормотал Дин, не открывая глаз. Кастиэль улыбнулся и завёл двигатель. Импала отозвалась низким урчанием, и он вырулил с парковки в предрассветные сумерки Нью-Йорка.

***

3 августа 2012 года. Нью-Йорк, Манхэттен

Верхний Ист-Сайд

Дин открыл глаза и несколько секунд просто лежал, прислушиваясь к собственному телу. В виске неприятно пульсировало, но это была именно тупая, ноющая боль — привычный спутник усталости, а не та острая, рвущая вспышка, которая встречала его каждое утро последних дней. Он моргнул, прогоняя остатки сна, и с удивлением понял, что черепная коробка больше не напоминает раскалывающийся орех. Это ощущение было настолько непривычным, что Дин позволил себе пару секунд просто насладиться им, глубоко вдыхая прохладный, слегка отдающий кондиционером воздух. Он сел, опираясь на руки, и поморщился, когда затекшая шея отозвалась коротким спазмом. Взгляд уперся в незнакомую стену, затем скользнул по незнакомой тумбе, незнакомому стулу. Паника коротким, острым толчком ударила под ребра. Это был явно не отель. Дин нахмурился, сосредоточенно сцепил пальцы в замок и уперся ими в колени. Он точно не был пьян — голова ясная, жажды нет, руки не дрожат — значит, вчера он не пил. Дин закусил губу, проваливаясь в воспоминания. Самолёт… Он летел на самолёте, потом… кажется, он заезжал к матери, а после… дорога? Долгая дорога до Нью-Йорка. И… Он прикусил губу почти до боли, и тут его накрыло. Кастиэль. Он приехал к Кастиэлю. Кровь мгновенно прилила к лицу, обжигая щеки и уши. Дин зажмурился, но перед глазами встала не картинка, а ощущение собственного позора, липкий стыд, который полз под кожей. Он вспомнил, как запинался, как слова, которые он репетировали всю дорогу, рассыпались в прах, как он ляпнул про свою… про то, что он… Боже. А потом была темнота. И теперь он здесь. Дин снова открыл глаза и уже внимательнее осмотрел комнату, в которой очнулся. Небольшая, чистая, но какая-то… безликая. В углу, у высокого окна, замер фикус на длинном стволе, его глянцевые листья поблескивали в скудном свете. На стенах висели три фотографии машин из различных гонок в одинаковых черных рамках. Но в остальном комната была стерильной, словно в ней никто не жил. — «Гостевая», — решил про себя Дин. Он откинул тонкое одеяло и встал. Ноги показались ватными, но держали. Подойдя к окну, он резко дернул штору в сторону и вечерний Нью-Йорк плеснул в стекло тысячами огней. Где-то далеко внизу ползли разноцветные силуэты машин, где-то слева горела неоновая вывеска. — «Высотка», — Понял Дин, — «Хороший район». Это не дало ни одного ответа, только породило новые вопросы. Дин вышел в коридор, ступая босыми ногами по прохладному паркету. Тишина в квартире стояла такая, что он слышал гул крови в ушах. Он двинулся вперед, не совсем понимая куда конкретно идет и что ищет. Гостиная встретила его запахом бумаги и чего-то сладковатого. Книжные стеллажи занимали всю стену, и Дин невольно присвистнул сквозь зубы. Корешки пестрели разнообразными названиями: здесь соседствовали «Властелин Колец» и монографии о русском авангарде, «Столпы Земли» и руководство по аэродинамике. Местами книги уступали место фигуркам — pop-версии Дарта Вейдера и Оби-Вана Кеноби, детализированный Железный Человек, лего-шлемы Коди и Рекса, несколько игрушечных болидов. Дин даже застыл на секунду перед стеллажом, целиком забитым комиксами. На стенах висели картины — снова машины, но теперь уже нарисованные, явно вручную. Диван, телевизор, журнальный столик — обычная гостиная, если не считать, что она принадлежала человеку, который явно не мог остановиться в своём стремлении познавать и коллекционировать. Движимый любопытством, которое уже начинало вытеснять первоначальную неловкость, Дин прошел дальше. Следующая комната заставила его замереть на пороге. В дальнем углу, у окна, сиротливо стоял мольберт с натянутым, но нетронутым холстом. Рядом на тумбочке аккуратно лежали разнообразные материалы для рисования — карандаши, кисти, уголь; а рядом была достаточно весомая стопка бумаги. Дин подошел ближе, взял листок и понял, что все это наброски — машины, цветы, самолеты — там было все, что только можно придумать. На другом конце комнаты, на длинном столе, приютилась швейная машинка. Дин, сам не зная зачем, начал проверять ящики. Внутри, словно сокровища, лежали мотки мягкой шерсти, деревянные крючки для вязания, пакетики с бисером, куски натуральной кожи и замши, тюбики с краской по ткани. Рядом на пуфике валялся недошитый лоскутный квадрат. Дин перевел взгляд. У противоположной стены, стояла скрипка в потертом футляре, а рядом с ней, на специальной подставке, замер синтезатор с пыльными клавишами. На подоконнике гордо возвышался проигрыватель для винила, а под ним, в специальных коробках, хранились пластинки. Дин прочитал несколько названий — Queen, Pink Floyd, Чайковский, какие-то джазовые записи. Здесь жил творец. Человек, который не умел сидеть на месте, которому нужно было пробовать всё: рисовать, шить, лепить, играть музыку. Кабинет или творческая студия, Дин не знал, как это назвать, но чувствовал, что вторгся в очень личное пространство. Он вышел и направился дальше. Следующая дверь была чуть приоткрыта, он толкнул её легонько и шагнул внутрь. Это была спальня, стены которой пестрели плакатами. Старые постеры «Гран-при Монако», рекламные щиты с гонщиками прошлых лет, схемы трасс. Разные годы, разные команды, разные пилоты. Дин узнал несколько лиц, некоторые были ему незнакомы. Стеллажи с книгами на этот раз были завалены научной литературой — физика, аэродинамика, инженерия. На столе — огромный монитор, подключённый к системному блоку, а к краю прикреплен специальный игровой руль, и Дин с первого взгляда понял, что стоит это богатство целое состояние. На полках, прикрученных к стенам без видимой системы, стояли лего-болиды. Дин прошёлся взглядом по знакомым расцветкам: Red Bull, McLaren, Williams, Aston Martin… и с горечью отметил, что Ferrari среди них нет. Ни одной. А потом он увидел шлемы. На специальных подставках, как на пьедестале почета, стояли четыре мотоциклетных шлема. Они были вырвиглазно, вызывающе, прекрасно яркими. Первый — классический чёрный, с алыми полосами, но обод снизу переливался всеми цветами радуги. Второй — фиолетовый, с имитацией цветных брызг краски по всему корпусу. Третий выглядел так, будто его собрали из разных деталей, словно Франкенштейн: красный, синий, желтый, розовый — несочетаемые, режущие глаз, и от этого почему-то безумно гармоничные. А четвёртый… четвёртый заставил воздух застрять в лёгких Дина. Голубой, с розовыми вставками на висках, ярко-желтый верх и наклейка пчелы. Маленькая, мультяшная, пчела. До ужаса знакомая пчела. Дин смотрел на этот шлем и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он стоял в спальне Кастиэля. Среди его вещей, среди его увлечений, среди его жизни, которую Кас никогда особо не показывал, отделываясь лишь короткими фразами и вот теперь Дин узрел ее всю. Творческую, разностороннюю, гиковатую и такую странную. Краска снова залила лицо, но теперь это был не просто стыд за вчерашнее, это было осознание чего-то большего, чего-то, отчего внутри всё переворачивалось. Он, как последний идиот, влез в чужую жизнь без спроса, нарушил границы, которые Кас, возможно, сознательно держал закрытыми. Дин попятился, нащупывая ручку двери, выскользнул в коридор и бесшумно прикрыл её за собой. Он прислонился спиной к прохладной стене и закрыл глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Вдох. Выдох. И тут щелкнул замок входной двери. Дин глубоко вдохнул и быстро пошёл на звук, чувствуя, как сердце почему-то ускорило бег. В прихожей стоял Кастиэль, стягивающий с плеч бежевое пальто. Дин моргнул, разглядывая его. Чёртов идеальный костюм, чёртовы острые плечи, чёртов галстук, завязанный безупречным узлом, Кас выглядел как грёбаный бог, сошедший с обложки журнала, но вот взгляд… взгляд выдавал его с головой. Под глазами залегли глубокие тени, в уголках губ застыла едва заметная напряжённая складка, и весь он казался вымотанным до предела, хотя держался ровно. — Привет? — неуверенно сказал Дин, привлекая к себе внимание. Кастиэль вздрогнул, совсем чуть-чуть, едва заметно дёрнулись плечи, перевёл на него взгляд, и лицо его мгновенно смягчилось. Уголки губ поползли вверх в той самой тёплой улыбке, от которой у Дина что-то странно ёкнуло в груди. — Ты проснулся, — Кастиэль кивнул, будто убеждаясь в этом факте, и поднял вверх два бумажных пакета с иероглифами на боках. — Будешь есть? Холодильник пустой, но по дороге я зашёл в какой-то китайский ресторан, — он чуть встряхнул пакетами. — Не знаю, вкусно ли это, но судя по ценам, там должно быть золото. Дин замер, не зная, куда деть руки. Он сунул их в карманы домашних штанов, которые явно не были его собственными — слишком длинные, мягкие, явно дорогие, и пахнущие чем-то древесно-пряным — тем же, чем пахло от самого Кастиэля. — Я… — Дин неуверенно поджал губы, глядя на этого человека, который стоял перед ним и вёл себя так обыденно, будто ничего не случилось. Будто вчера Дин не нёс какую-то дичь, а потом не вырубился прямо у него на глазах. — Нет, я… я только встал, и я обычно не завтракаю. Кастиэль нахмурился, и между его бровей пролегла знакомая вертикальная складка. Та самая, которая появлялась у него, когда что-то шло не по плану. — Завтрак — это важно, — сказал он тоном, не терпящим возражений, но в голосе проскользнула мягкость. — Я предпочитаю кофе, — Дин пожал плечами, чувствуя себя нашкодившим ребёнком под взглядом строгого, но справедливого взрослого. — Ладно, — Кастиэль чуть заметно выдохнул, но Дин успел уловить в этом «ладно» неуверенность. Кас быстро скинул ботинки, поставил их ровно у стены, и, протиснувшись мимо Дина в узком коридоре, зашагал вглубь квартиры. Дин ощутил лёгкое дуновение воздуха, смешанное с запахом улицы, офиса и усталости, и пошёл следом. Кухня встретила их мягким светом встроенных светильников. Дин опустился на стул у стола, обводя взглядом помещение. Здесь было чисто, но чувствовалось, что хозяйничают тут редко. На столешнице стояла одинокая кофемашина, явно стоившая целое состояние. Кастиэль открыл несколько шкафчиков, доставая кружку, приборы, коробку с кофе. Движения его были точными, но какими-то автоматическими, будто он делал это на автопилоте, думая о чём-то другом. Тишина повисла в воздухе плотным одеялом. Кастиэль полностью погрузился в процесс: достал кофейные зёрна из герметичного контейнера, засыпал в кофемолку, нажал кнопку, резкий звук перемалываемых зёрен на секунду разрезал тишину, но когда кофемолка стихла, стало как будто ещё тише, чем было до ее включения. Кас установил холдер, утрамбовал молотый кофе темпером, закрепил в кофемашине. Вода зашипела, пошёл густой ароматный пар. Дин смотрел на его спину, на прямые плечи, обтянутые дорогой тканью пиджака, и не выдерживал. — Мы… э-э… правда будем просто завтракать? — спросил он, и голос в тишине прозвучал слишком громко. Спина Кастиэля на мгновение напряглась. Дин увидел, как дёрнулись лопатки под тканью, но уже в следующую секунду Кас расслабился и нажал кнопку на кофемашине. Вода с шипением пролилась через кофейную таблетку, наполняя кухню терпким ароматом эспрессо. — Нет, — ответил Кастиэль, не оборачиваясь. — Ты завтракаешь, а у меня уже ужин. Дин сжал пальцами край столешницы. — И это что всё? Кастиэль повернулся. В руках он держал кружку с только что сваренным кофе, над которым поднимался лёгкий пар. Он подошёл к столу, поставил кружку перед Дином, и их взгляды встретились. В глазах Каса плескалась усталость, но было в них и что-то ещё, чему Дин не спешил давать название. — Дин, — сказал он ровно. — Если ты хочешь поговорить о том, что было вчера, мы можем поговорить, если ты хочешь обсудить что-то другое, мы можем сделать так, если ты хочешь просто выпить кофе… — он кивнул на кружку, — Ты можешь просто выпить кофе. Дин обхватил кружку ладонями, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, он поднёс её к лицу, вдохнул аромат и сделал глоток. Кофе был идеальным — крепким, горьковатым, с едва уловимой кислинкой. Он пил медленно, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло, давая хоть какое-то занятие, пока мысли лихорадочно метались в голове. Хотел ли он обсуждать вчерашнее? Нет. Совсем нет. Это было унизительно, стыдно, неловко, но с другой стороны, он же приехал именно за этим. Приехал извиняться и он должен был это сделать… в адекватном состоянии. Дин поставил кружку на стол и сжал пальцами переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Голова всё ещё слегка побаливала, но это была даже не боль, а просто напоминание о том, сколько дней он почти не спал. — Слушай, — начал он, не поднимая глаз. — Я… я плохо помню, что вчера было, но я хочу сказать, что мне жаль, и… — Да, ты уже говорил, — перебил его Кастиэль, но без злости. Он сидел напротив, перед ним стояла раскрытая коробка с лапшой, и он методично накручивал её на вилку. — И всё в порядке. Правда. Дин поднял голову и уставился на него в изумлении. — Да? Кастиэль тяжело вздохнул. Он отложил вилку, откинулся на спинку стула и посмотрел куда-то в сторону, на тёмное окно, за которым зажигались огни вечернего Нью-Йорка. — Я злился на тебя, — признался он тихо. — Очень сильно, потому что я терпеть не могу гомофобов, но… — он перевёл взгляд на Дина, и в его глазах было что-то пронзительное, от чего у Дина перехватило дыхание. — То, что ты сказал… ты сказал это не из-за ненависти или злости, а из-за страха перед чужой гомофобией, и я это понимаю. Дин сглотнул. Комок застрял в горле, мешая дышать. — Правда? Кастиэль криво усмехнулся. — Лучше, чем ты думаешь, — Он снова взял вилку, покрутил её в пальцах. — Я совершил гораздо большую глупость, испугавшись чужой гомофобии, чем ты. Так что да, я понимаю. На кухне повисла тишина. Только кофемашина тихо урчала в режиме ожидания, а где-то далеко внизу гудел город. Кастиэль неспешно ел лапшу, двигая вилкой размеренно, почти механически. Дин методично пил кофе, делая маленькие глотки и чувствуя, как напряжение понемногу отпускает плечи. — Значит… мы в порядке? — спросил он, боясь услышать ответ. Кастиэль поднял на него глаза и искренне улыбнулся. — Мы в порядке, — мягко сказал он. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Спокойной и почти уютной. Дин смотрел на Кастиэля, на то, как он ест, как двигаются его руки, как падает свет на его лицо, и внутренне восхищался этим человеком. Кас был невероятным. Вся эта квартира кричала об этом — творческая мастерская, забитая книгами и инструментами гостинная, спальня с плакатами и моделями. Кастиэль был пилотом, одним из лучших, но при этом играл на скрипке, рисовал, собирал лего, шил, вязал, помогал вести серьёзный семейный бизнес, носился с японскими заказчиками, а вечерами, видимо, возвращался в эту квартиру, где его ждали мольберт и виниловый проигрыватель. На трассе он был жёстким, иногда безжалостным, безумным, но здесь, на кухне, сидел уставший мужчина в дорогом костюме, с тёплой улыбкой и бесконечным терпением в глазах. Он простил Дина. Просто взял и простил, потому что смог понять, хотя даже Чарли, с её безграничным принятием, иногда не понимала, чего именно боится Дин, а Кас понял. Принял и не настаивал на том, чтобы Дин вылез из шкафа, не давил, не требовал объяснений. И самое главное — Кастиэль не боялся. Он открыто заявлял о том, кто он такой. Плевать он хотел на мнение окружающих, на спонсоров, на прессу, на консервативный мир вокруг, он просто был собой и это… это было то, к чему Дин хотел бы стремиться, если бы у него хватило смелости. — Кас… — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Кастиэль поднял взгляд от коробки с лапшой. — М? Дин замялся. Стоило ли спрашивать? Это было личное, очень личное, но вопрос крутился на языке, требуя выхода. Он должен был понять. — Твоя семья ведь религиозна, да? — спросил он осторожно. Кастиэль перестал жевать. Вилка замерла в воздухе, лапша повисла, не долетев до рта. Он медленно опустил руку и уставился на Дина. Взгляд его вдруг стал серьёзным, почти настороженным. — Да, — сказал он коротко. — И я… я читал, что твой отец был… ну, чуть ли не помешанным на религии. И ты даже ходил в воскресную школу. — Это так, — Кастиэль кивнул и аккуратно положил вилку на стол. Дин почувствовал, как воздух в кухне сгустился. Он явно зашёл на опасную территорию, но отступать было поздно. — Религия предполагает гомофобию, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Допустим. — Тогда как… как ты им рассказал? Почему они не… не… как они приняли тебя? Кастиэль сглотнул. Дин видел, как дёрнулся кадык под тонкой кожей. Взгляд Каса стал пустым и одновременно наполненным — странное сочетание, от которого по спине Дина пробежали мурашки. Он уже готов был закричать: забудь, прости, не надо, я не хотел лезть, но молчание затягивалось, секунды тянулись бесконечно долго. Дин слышал только собственное дыхание и глухой стук крови в ушах. Он уже решил, что ответа не будет, что Кастиэль просто встанет и уйдёт, оставив его одного с этим дурацким вопросом. Но Кастиэль заговорил: — Я им не рассказывал, — сказал он, и голос его звучал холодно, отстранённо. — И они не приняли меня. Дин моргнул. — Что? — Послушай, Дин, — Кастиэль тяжело выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Это сложная, долгая, жестокая история и я не уверен, что ты хочешь её услышать. Её не просто так нет в интернете. Дин смотрел на него и видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулак на столе. — Я… если тебе сложно говорить об этом, то… — Дело не в этом, — перебил его Кастиэль резче, чем, видимо, сам ожидал. Он тут же сбавил тон, провёл рукой по волосам, взлохматив идеальную укладку. — Дело в том, что я не могу рассказать тебе что-то одно и не могу сократить её. Я должен буду рассказать всё, но эта… эта история не то, с чего стоит брать пример. Она не показатель того, как будут развиваться отношения с твоей семьёй и она уж точно не то, на что стоит опираться. Ты просто услышишь её, испугаешься и ещё сильнее закроешься. Дин прикусил губу, чувствуя солоноватый привкус крови. Он задумался. Хотел ли он услышать это? Да. Нужно ли ему это? Возможно, нет. Но внутри что-то горело, что-то тянуло его вперёд, заставляло не отступать. Да, эта история могла не помочь ему. Да, она могла напугать, но он… он хотел понять как можно жить с такой тяжестью и при этом улыбаться, шутить, быть открытым миру. Он почти не общался с ЛГБТ-людьми. Чарли была единственной, с кем он мог говорить откровенно, но её история была совсем другой. Её мать была бисексуальна, Чарли выросла в принятии, она никогда не знала этого липкого страха, этих сомнений, этой внутренней гомофобии, которую Дин носил в себе годами. А Кас… Кастиэль был явно другим делом. Дин видел это по его глазам, по тому, как он напрягся при вопросе о семье, у него была своя война, свои шрамы. И в любом случае, даже если эта история не даст ему ответов, Дин хотел лучше понять того, кто сейчас сидел напротив. Не того уверенного человека, который одним взглядом мог приструнить любого репортера, а обычного парня, который удивлялся вкусу дешевого бургера и любил видео-ролики с котами из интернета. — Расскажи, — решил он твёрдо. Кастиэль закрыл глаза на мгновение. Когда он открыл их, в них плескалась такая глубокая усталость, что Дин едва удержался, чтобы не схватить его за руку и не сказать: не надо, забудь. Но Кас глубоко вдохнул, выпрямился на стуле, и начал. — Когда мне было тринадцать лет, в нашем классе появился новенький мальчик. Его отец был военным, они постоянно переезжали, и у нас он тоже не задержался надолго, — Кастиэль говорил медленно, осторожно подбирая слова. — Но прежде чем уехать, мы подружились… а потом он меня поцеловал. Дин замер, боясь пропустить хоть слово. Кастиэль продолжал говорить, он не останавливался, словно прорвало плотину, и Дин слушал, ловя каждое слово, и ужасался всё больше с каждой секундой.