Сдавайся

Январь 2002 год. Пригород Нью-Йорка

Поместье Милтон

Кастиэль сидел на своей кровати, скрючившись в три погибели. Одеяло сползло на пол бесформенной грудой, но он не замечал холода, пробирающегося через тонкую пижаму. Он вдавился лицом в колени, обхватив голову руками, и плечи его ходили ходуном, будто от озноба. Всхлипы он пытался давить, зарываясь носом в пижамные штаны, но они вырывались наружу — громкие, надсадные с присвистом, как у простуженного ребенка. В груди горело. Тяжелый, раскаленный шар распирал ребра изнутри, мешая дышать. Веки распухли и чесались, соль разъедала нежную кожу вокруг глаз, оставляя на ней липкие дорожки. Кастиэль не слышал, как повернулась дверная ручка. Не слышал шагов по толстому ковру. Мир для него сузился до размера его собственного тела, сотрясаемого рыданиями. Прикосновение к плечу было обжигающе теплым. Кастиэль дернулся всем телом, словно от удара током, резко поднял мокрое, опухшее лицо и тут же зажмурился от света. Габриэль, войдя, предусмотрительно приглушил лампу на тумбочке, слегка опустив рычажок, но для привыкших к темноте глаз Кастиэля даже этого полумрака оказалось слишком много. Старший брат уже сидел рядом на краю кровати, тяжесть его тела продавила старый матрас, и Кастиэль невольно качнулся в его сторону. — Эй, Касси, эй, — Габриэль несильно, но настойчиво потряс его за плечо. Так трясут, когда хотят разбудить от затянувшегося кошмара — Помнишь, что надо делать? Давай, соберись, ты же помнишь. Кастиэль судорожно всхлипнул. Грудную клетку сдавило спазмом, и каждое слово приходилось выталкивать наружу с невероятным усилием, вместе с остатками воздуха. — С-смотреть в глаз-за, — прошептал он, чувствуя, как дергается нижняя губа. — Верно, — Уголки губ Габриэля дрогнули в подобии ободряющей улыбки, но в глазах застыло тяжелое, липкое беспокойство. — Давай. Глаза в глаза. Кастиэль поднял покрасневшие глаза. Смотреть было трудно: веки пульсировали и жгло, свет резанул по зрачкам, но он заставил себя не отворачиваться. — А дальше? Что мы делаем? — голос Габриэля звучал ровно, как метроном. — Д-дышим. — Верно. Давай за мной. Вдох. Кастиэль втянул носом воздух. В комнате пахло пылью, нагретой от батарей, и старым деревом, из которого была сделана мебель еще прадедом. Запах дома, привычный до оскомины. — Выдох. Он выдохнул. Рвано, сквозь зубы. Дрожь в губах на секунду утихла. — Еще. Вдох. Медленнее. Выдох. Прошло несколько минут, наполненных только мерным звуком дыхания. Кастиэль методично, как заведенный, вдыхал и выдыхал в такт с Габриэлем. Пальцы, которыми он судорожно комкал ткань пижамных штанов, начали разжиматься, оставляя на коленях влажные смятые складки. — А теперь рассказывай, — Габриэль убрал руку с Кастиэля и устроился на кровати брата чуть удобнее, — что случилось? — Н-ничего, — голос прозвучал глухо. Его пальцы снова поползли друг к другу, сами по себе, в нервном автоматизме. Он начал давить ногтями на костяшки, заламывать суставы, выворачивать их до тех пор, пока кожа на сгибах не побелела. Габриэль перехватил его руки, крепко сжал в своих ладонях. — Касси, прекрати. Я же вижу, что произошло что-то серьезное. — Н-нет. — Касси, скажи мне. Кастиэль чувствовал, как пульс тяжело бьется в висках, отдается в горле, пульсирует в кончиках пальцев, зажатых в ладонях брата. — Ты возненавидишь меня. Ты просто встанешь и уйдешь, — выпалил он на одном дыхании, глядя в сторону. — С чего ты взял? — Я-я… — Он сглотнул. Во рту пересохло так, что язык прилипал к небу. — Я не могу. Это слишком… гадко. — Касси, послушай меня. Я твой брат, я ни за что не возненавижу тебя, что бы там ни было. Кастиэль поднял взгляд. Смотреть в глаза — это было единственное, чему он научился за эти тринадцать лет, проводя часы за совместными молитвами и долгими разговорами с отцом. Габриэль не отводил взгляда. Просто ждал, чуть склонив голову набок. — Во мне сидит Дьявол, — выдохнул Кастиэль. Это прозвучало тихо, как сдача позиций, как признание в неизлечимой болезни. Габриэль нахмурился. Брови сошлись к переносице, прорезав на лбу глубокую морщину. Он не убрал руки, но хватка его на мгновение ослабла. — Что? Касси, что за глупости ты говоришь? — Это не глупости! — Голос Кастиэля сорвался на тон выше, на грани истерического визга. Он дернулся, высвобождая руки, и закусил губу. Изнутри, там, где кожа тоньше всего, проступила кровь — соленая и металлическая, неприятно щиплющая язык. — Я… я поцеловался с мальчиком… с… с… — Он запнулся, не в силах произнести это вслух. — И… и… мне это понравилось! — выкрикнул он, и слезы потекли с новой силой. Он больше не всхлипывал, они просто текли сами, крупные, частые капли, падали на пижаму, на руки Габриэля, на скомканное одеяло. Кастиэль не вытирал их, он смотрел в одну точку — на медную пуговицу на домашнем свитере брата, пытаясь удержать взгляд на чем-то материальном, чтобы не провалиться в бездну. — Эй, Касси, тише, не надо, — Габриэль провел большим пальцем по мокрой, горячей щеке брата, стирая влагу. Движение было неуклюжим, но невероятно нежным. — Слушай меня внимательно. Ты не… это ничего не значит. Ты просто подросток, это гормоны, переходный возраст, и… — Это не гормоны! — громкий крик ударил по стенам. Кастиэль испуганно зажал рот ладонью, прикусив палец. Замер. Прислушался. В огромном коридоре было тихо. Мать никогда не поднималась на второй этаж до ужина, отец был в кабинете, и звукоизоляция там была отличная. Анна, наверное, у себя, учит уроки. Никто не должен был услышать. — Я думал, Гейб, я… — Он запустил ладонь в спутанные волосы, сжал пряди у корней, с силой дернул. Резкая боль в коже головы на секунду перекрыла душевную. — Мне вообще не нравятся девочки… я смотрю на них и ничего не чувствую… а это… это же написано в Писании, это мерзость, это смертный грех и… я… Он снова зарыдал, уткнувшись лицом в одеяло, чтобы заглушить звуки. Плечи его тряслись мелкой дрожью. Габриэль молчал. Он сидел неподвижно, как изваяние, смотрел на брата, и внутри него не находилось ни одной готовой, правильной фразы. В свои девятнадцать он уже железно усвоил: отцу нельзя говорить о сомнениях — получишь подзатыльник и «читай Писание, сынок». Матери — о страхах — она начнет причитать и капать валерьянку. Пастору — о мыслях, которые приходят в голову ночью — отправят на исповедь перед всей общиной. Но он совершенно не знал, что делать, когда твой младший брат, пахнущий персиковым шампунем и слезами, говорит тебе, что внутри него поселился дьявол. Кастиэль ждал. Он поднял голову и смотрел на брата снизу вверх, и в его глазах, красных, опухших, плескался животный ужас. Не перед самим грехом, а перед тем, что скажут сейчас. Перед тем, какую цену придется заплатить за это признание. Габриэль открыл рот. Закрыл. За окном ветер с новой силой бросил в стекло пригоршню ледяной крупы. Стекло жалобно звякнуло. Кастиэль ждал приговора. Он ждал, что Габриэль сейчас встанет, что разожмет пальцы, что отведет взгляд в сторону и скажет нейтральное: «Мне нужно подумать» или, что хуже, ничего не скажет, просто поднимется, бесшумно выйдет и закроет за собой дверь. И тогда Кастиэль останется один, и эта тишина будет хуже любых слов, хуже крика, хуже наказания. Габриэль не встал. Он сидел на краю кровати, тяжело дышал через нос и смотрел на брата. Лицо у него было не отстраненное, не брезгливое и не испуганное. Оно было тяжелое, сосредоточенное, просчитывающее варианты. Таким лицом отец смотрел на годовые отчеты, которые никак не сходились. — Родителям об этом ни слова, — наконец выдохнул он. Кастиэль перестал дышать. Воздух застрял в горле ледяным комом. Потом выдохнул — коротко, рвано, со свистом. — Н-но… Гейб… ложь… это же ложь, мы не можем… Господь видит… — Это не ложь, Касси, это утаивание и это разные вещи, — голос Габриэля звучал на удивление ровно. — Они не спрашивают, значит, и говорить не о чем. Ты понял меня? — Н-нет… эт-то… это же Дьявол во мне, я не могу это скрывать, я обязан сказать пастору, я… — Кастиэль! Кас дернулся, как от пощечины. Габриэль почти никогда не называл его полным именем. Только в самые критические моменты. — Слушай меня сюда. — Габриэль подался вперед, нависая над ним. Локти упер в колени, а пальцы сцепил в замок. — Я знаю, что ты сейчас думаешь. Я знаю, что я сам думаю по этому поводу и знаешь что? Мы оба ошибаемся, ясно? В моем братишке Дьявола быть не может по определению. Потому что я его знаю, а все остальное… — он запнулся, подбирая слово, — …мы решим потом. Сейчас надо просто пережить этот вечер. Кастиэль смотрел в пол. Доски паркета были старые, благородного темного дерева, кое-где лак облупился, и виднелись потертости. Отец обещал перестелить пол в детских еще прошлым летом, но вечные командировки и дела так и не дали ему этого сделать. — Иди умойся, — уже мягче сказал Габриэль. — Холодной водой, и причешись. Я подожду здесь. Кастиэль медленно встал. Ноги слушались плохо, казались ватными, чужими, колени мелко подрагивали при каждом шаге. Он дошел до двери, взялся за холодную бронзовую ручку, обернулся. Габриэль сидел на его кровати, смотрел в окно на темнеющее, свинцовое небо и о чем-то напряженно думал, покусывая костяшку пальца. В ванной было стерильно чисто, пахло хвойным мылом и зубной пастой. Кастиэль пустил ледяную воду, долго тер лицо ладонями, пока кожа не онемела, потом жестким полотенцем. Кожа горела огнем. В зеркало он старался не смотреть. Уроки он делал механически. Английский, алгебра, история. Буквы складывались в слова, цифры в примеры, но смысл ускользал. Габриэль сидел в кресле у окна, рассеянно листал какой-то журнал, но не уходил, просто сидел рядом и одного этого присутствия за спиной хватило, чтобы внутри потихоньку отпускало. Стрелка часов пробила восемь вечера. Габриэль отложил журнал в сторону. — Пойдем, — тихо сказал он. Кастиэль закрыл тетрадь, чувствуя, как внутри снова зашевелился липкий, холодный страх. За ужином он прочитал молитву, его голос звучал глухо, но не дрожал. Отец одобрительно кивнул, мать положила ему полную тарелку картофельного пюре с котлетой, и он съел всё до конца, тщательно пережевывая, хотя кусок в горло не лез. Михаил обсуждал с отцом скакнувшие цены на бензин. Анна сидела молча, потупив взгляд в тарелку. Габриэль напротив тоже не поднимал глаз, ковыряя вилкой еду. Кастиэль доел, аккуратно положил приборы, сказал «спасибо, мама», отнес тарелку в раковину и поднялся к себе. Лег на кровать, уставился в потолок. Потолок, как всегда, был белым, безмолвным и ответов он не давал. Месяцы тянулись медленно. Кастиэль просыпался, завтракал, учился, молился, ужинал, ложился спать. Между этими действиями были промежутки, и в этих промежутках он думал. Мысли приходили всегда не вовремя: когда он чистил зубы по утрам; когда жевал пресную овсянку, которую мать варила по понедельникам; когда смотрел в окно автомобиля по пути в школу на проплывающие мимо сугробы. Мысли были липкими, вязкими, они обволакивали сознание, и Кастиэль переставал замечать, что происходит вокруг. Учительница могла вызвать его к доске, и он вставал, подходил, смотрел на примеры и не видел цифр — только белый мелок на зеленой поверхности. Приходилось просить повторить вопрос, ловить на себе недоуменные взгляды одноклассников и чувствовать, как щеки заливает краской стыда. Эрик уехал через неделю после того, как это случилось. Они тогда стояли за гаражами. Кастиэль помнил каждую деталь: холодный кирпич стены, в который он упирался спиной; запах бензина; хруст снега под ногами, когда Эрик переступил с ноги на ногу, приближаясь. Эрик дождался его после воскресной школы, перехватил у выхода, когда остальные ребята уже разошлись. Сказал: «Пойдем, надо поговорить» и Кастиэль пошел, потому что доверял. Они молча дошли до Эрикова дома, но внутрь не зашли. Эрик почему-то свернул за угол, в проулок между гаражом и забором. И там, в этом тесном, пропахшем сыростью пространстве, он вдруг подался вперед и поцеловал Кастиэля в губы. Это был долгий, глубокий, но мягкий поцелуй. Кастиэль так и не ответил, он даже не успел осознать, что происходит, когда Эрик уже отстранился. Кас не отшатнулся, не ударил, не сказал ни слова. Он просто замер, чувствуя, как внутри все обрывается и проваливается куда-то вниз. Он стоял и смотрел на человека, которого считал своим другом. Прямо в глаза, в которых плескалась растерянность пополам с надеждой. Эрик, кажется, хотел что-то сказать — губы его приоткрылись, он сделал вдох. Кастиэль развернулся и побежал. Он бежал так быстро, как никогда в жизни. Ноги сами несли его по скользкому тротуару, снег хрустел под подошвами, холодный воздух обжигал горло, но он не останавливался, пока не понял, что заблудился. Через неделю отец Эрика получил перевод в другой город, и они уехали. В воскресенье пастор объявил об этом перед проповедью, попросил помолиться за брата нашего Эрика и всю его семью на новом месте. Кастиэль сидел на жесткой деревянной скамье, сжимал пальцы в замок до боли в суставах и смотрел прямо перед собой, на алтарь. — «Спасибо Тебе, Господи», — шептал он про себя, когда все вокруг склоняли головы в молитве. — «Спасибо Тебе, Господи, что мы больше никогда не встретимся. Спасибо, что не придется смотреть ему в глаза. Спасибо, что все кончилось само». Он повторял это снова и снова, вдавливая слова в себя, как гвозди, но легче не становилось. Потому что он начал смотреть. В обычной школе — на мальчиков из старших классов. На то, как у одного из десятиклассников красиво торчат волосы из-под вязаной шапки. На то, как другой, высокий и нескладный, поправляет очки тонкими длинными пальцами. Кастиэль ловил себя на том, что провожает их взглядом, пока они идут по коридору, и сразу отводил глаза, утыкался в учебник, делал вид, что читает. В воскресной школе — на сына пастора, которому было шестнадцать, у него были длинные ресницы, которые бросали тень на щеки, когда он закрывал глаза во время молитвы, и низкий, неожиданно взрослый голос. Кастиэль старался садиться подальше, но все равно краем глаза видел его профиль, очерченный светом из высокого окна. Просто на улице — на незнакомых парней, которые ждали автобус на остановке, курили, пряча сигареты в кулак, несли тяжелые пакеты из продуктового магазина или просто шли мимо, разговаривая о чем-то своем. Он смотрел и сразу отводил взгляд, но сердце успевало пропустить удар — один, глухой, болезненный. В груди что-то сжималось, и приходилось делать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Это пугало его сильнее всего. Не сам поцелуй, а то, что он начал смотреть. Что не мог остановиться, что взгляд сам находил то, на что смотреть нельзя. Кастиэль хотел пойти на исповедь. Мысль об этом не давала покоя, грызла изнутри. Он даже встал однажды утром раньше обычного, когда за окном было еще темно, а в доме стояла та особенная, предрассветная тишина, когда кажется, что весь мир еще спит. Он надел выходную рубашку — белую, наглаженную матерью еще с вечера, — долго заправлял ее в брюки, разглаживая складки дрожащими пальцами. Спустился вниз, держась за перила, чтобы не упасть от волнения. Габриэль ждал его на лестнице. Он стоял, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Свет из прихожей падал на его лицо, делая его старше, жестче. Габриэль смотрел на брата и молчал. Взгляд у него был тяжелый, усталый. Кастиэль замер на ступеньке, чувствуя, как решимость утекает сквозь пальцы. — Нет, — тихо, но твердо сказал Габриэль. — Но я должен… — голос Кастиэля сорвался, прозвучал тонко, по-детски жалобно. — Нет. Ты ничего не должен. — Гейб, это грех. Я обязан очиститься, я не могу носить это в себе, священник поможет мне, он прочитает молитву и… — Кастиэль, послушай меня. — Габриэль шагнул вперед, взял его за плечи, слегка встряхнул. — Если ты сейчас пойдешь к пастору и скажешь ему то, что сказал мне, он снимет трубку и позвонит отцу еще до того, как ты закончишь предложение. И плевать он хотел на тайну исповеди. Ты этого хочешь? Кастиэль не хотел. Он развернулся и пошел наверх. В комнате он аккуратно снял рубашку, повесил на плечики в шкаф, застегнул верхнюю пуговицу, закрыл дверцу, сел на кровать и просидел так до завтрака, глядя в одну точку на стене. Он думал, что сойдет с ума. Что нервная система просто не выдержит этого постоянного, выматывающего напряжения. Что однажды за ужином, когда отец будет читать молитву или мать положит ему в тарелку очередную порцию картошки, он просто встанет и скажет все вслух. Потому что молчать дальше будет уже физически невозможно. Он представлял это так ясно, так отчетливо, что иногда слышал собственный голос, звучащий в тишине столовой: «Мама, папа, я…». Он слышал, как звенит упавшая на пол вилка. Видел белое, как мел лицо матери. Видел, как отец медленно откладывает салфетку. Но он ничего не говорил. Каждый день он проглатывал слова обратно вместе с едой. Каждый вечер ложился в постель с мыслью: «Завтра». Каждое утро просыпался и понимал: «Сегодня не получится». А потом Габриэль принес брошюру. Это был вторник. Кастиэль сидел за письменным столом, уткнувшись в учебник физики, и пытался понять, почему электричество течет по проводам. Слова прыгали перед глазами, отказываясь складываться в осмысленные предложения. Дверь открылась без стука. Габриэль вошел быстро, решительно, в руках у него была тонкая глянцевая брошюра. Он подошел к столу, положил ее прямо на открытый учебник и встал рядом, скрестив руки на груди. — Нет в тебе никакого дьявола, — сказал Габриэль. Голос звучал устало, но твердо. Кастиэль перевел взгляд на брошюру. Обложка была цветов радуги — яркая, почти кричащая на фоне серого, дождливого дня. Только голубого в этой радуге не было. Или голубой там все-таки присутствовал, но Кастиэль не сразу смог его разглядеть, потому что в глаза бросились крупные буквы: «Что такое ЛГБТ». Мелким шрифтом внизу значилось: «Информационное издание. Общество борьбы за права ЛГБТ». — Откуда это у тебя? — спросил Кастиэль шепотом. Он боялся прикоснуться к брошюре, боялся, что она обожжет пальцы. — Не важно. — Ты ездил в город? — Я сказал, не важно, — Габриэль перебил его резче, чем хотел, и сам это почувствовал. Выдохнул, провел рукой по лицу. — Читай, Касси. Просто прочитай, а потом мы поговорим. Он вышел так же быстро, как вошел. Дверь закрылась бесшумно, только щелкнул замок. Кастиэль остался один. Он смотрел на закрытую дверь, на брошюру, на свои руки, которые лежали на столе и мелко дрожали. Потом, сделав глубокий вдох, протянул руку и взял брошюру. Он читал жадно, торопливо, проглатывая строчки глазами, слова складывались в предложения, предложения в смыслы, которых у него никогда раньше не было. Оказалось, что есть специальное слово для того, что он чувствует. Оказалось, он не один такой на всей земле. Оказалось, есть другие люди, и их много. Оказалось, некоторые из них считают, что это не болезнь и не одержимость Дьяволом. Оказалось, некоторые врачи и ученые говорят, что это просто особенность с которой рождаются. Оказалось, есть те, кто считает, что это не грех. Кастиэль перечитал брошюру три раза. Сначала быстро, чтобы понять общий смысл, потом медленно, вчитываясь в каждое слово, пытаясь запомнить формулировки, а потом еще раз, выискивая то, что мог пропустить. Он водил пальцем по строчкам, шевелил губами, чувствуя, как внутри поднимается что-то большое, теплое, пугающее. Что-то, очень похожее на надежду. Потом он аккуратно сложил брошюру, засунул поглубже под матрас, туда, где никто никогда не найдет. Пригладил одеяло, выключил лампу, лег и уставился в потолок. Впервые за два месяца он не проваливался в сон с ужасом, не просыпался в холодном поту посреди ночи, не слышал голос отца, читающий вслух очищающие молитвы. Он просто спал. Крепко, без снов, провалившись в темноту, как в мягкую перину. Потом начался новый день, потом еще один и еще. Кастиэль успокоился, начал верить, что не болен. Сначала робко, украдкой, как вор, который боится, что его поймают. Он думал об этом по дороге в школу, на уроках, когда учительница что-то объясняла у доски, перед сном, лежа в постели и глядя в темноту. «Я не болен», — шептал он про себя. — «Это не болезнь. Это просто я». Потом, чуть смелее: «Я нормальный». Это слово было огромным. Оно не помещалось в груди, распирало ребра, хотелось выкрикнуть его, поделиться с кем-то, но делиться было не с кем, кроме Габриэля. А Габриэль и так знал. Кастиэль начал надеяться, что он не грешен. Вот это было уже по-настоящему страшно. Потому что если он не грешен, если то, что он чувствует не мерзость перед Господом, не вселение дьявола, не скверна, то… то что? То вся его жизнь, все, чему его учили с пеленок, все молитвы, все проповеди, все ночные страхи — это что? Ошибка? Ложь? Кастиэль пытался не думать об этом. Заталкивал вопросы поглубже, в тот самый ящик, где раньше прятал панику. Но вопросы были упрямые, они лезли наружу, царапались изнутри, требовали ответов. И однажды, где-то на третьей неделе этого нового, странного, пугающего спокойствия, они прорвались. Занятия в воскресной школе закончились. Дети, толкаясь и перешептываясь, вывалились в коридор, и их голоса постепенно стихли, поглощенные каменной толщей здания. Кастиэль же продолжал сидеть за своей партой, сжимая пальцами обложку Библии. В груди разрасталось что-то тяжелое, горячее, требовавшее выхода. Он поднялся. Ноги казались чужими, ватными, каждый шаг к учительскому столу отдавался в висках глухим пульсом. — Диакон Дэвис, можно задать вопрос? — голос прозвучал слишком тихо для этого пустого помещения. Кастиэль остановился в трех шагах от стола, ближе подходить было страшно. — Конечно, Кастиэль. — Диакон отложил журнал, поднял глаза. Его лицо еще сохраняло привычную благожелательность. — Вы… — Кастиэль запнулся. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — В Библии сказано, что мужеложство — это грех. — Он хотел произнести это твердо, как цитату, но слова вышли хриплыми, ломкими. Диакон нахмурился. Совсем чуть-чуть дрогнули брови, сжались губы, но Кастиэль все равно заметил это сразу и внутри все оборвалось, но отступать было некуда. Он втянул воздух и заговорил — быстро, почти захлебываясь словами, словно боялся, что его прервут, не дадут закончить: — Но я прочитал научную статью и там написано, что люди рождаются такими, это называется гомосексуальность, любовь к своему полу, — Он тараторил, сбиваясь, проглатывая окончания. — А раз люди такими рождаются, значит, их такими сделал Бог, но почему Он наказывает их за то, какими Сам же их создал? Диакон молчал. Тишина давила на уши, становилась вязкой, плотной. Кастиэль слышал только собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. — Кастиэль, почему ты спрашиваешь? — Голос диакона утратил прежнюю мягкость, стал осторожным, изучающим. — Просто интересно, — Кастиэль заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой и неестественной. Диакон помедлил, потом ответил, тщательно взвешивая каждое слово: — Что ж… Наука также доказывает, что люди произошли от обезьян, но ведь это не так. — Да-да, — Кастиэль кивнул слишком поспешно, слишком согласно. — Адам и Ева, да, конечно, наука может ошибаться, конечно, может, — но тогда, три недели назад, читая ту статью в библиотеке, он вдруг поймал себя на мысли, что теория эволюции вовсе не кажется ему ошибочной, совсем наоборот, в ней было что-то правильное, стройное, логичное. Он отогнал эту мысль тогда. Отгонял ее каждую ночь, лежа без сна и глядя в темный потолок, но сейчас она вернулась. — Значит, наука может ошибаться, — медленно проговорил он, — да, все могут… но не Бог? — Да. Не Бог. Кастиэль молчал несколько секунд. Пальцы машинально теребили край свитера, накручивали шерстяную нитку. Он смотрел куда-то в сторону, на распятие над доской, и вдруг тихо, почти шепотом, спросил: — Но как можно не ошибаться? — Он перевел взгляд на диакона. Глаза у Кастиэля были светлые, очень ясные, и в них сейчас не было ни детской наивности, ни привычной прилежности. — Или, может, Бог ошибается, но не хочет это признавать? — Хватит, Кастиэль. — Голос диакона упал до ледяного спокойствия. Он больше не смотрел на Кастиэля, а перебирал бумаги на столе, но пальцы двигались слишком резко, нервно. — Человеческий ум не способен понять Бога. А ты, ко всему прочему, еще слишком юн. Кастиэль стоял неподвижно. Слова повисли между ними, и он вдруг остро, до боли осознал: все кончено. Разговор окончен. Не потому, что найден ответ, а потому что ответ будет слишком неудобный. — Иди, Кастиэль, — добавил диакон уже мягче, но в этой мягкости чувствовалось отчуждение. — Родители, наверное, ждут. Кастиэль кивнул, разжал пальцы, все еще сжимавшие край свитера, развернулся и пошел к двери. Дома мать накрывала на стол, отец читал газету в кресле, Михаил учил какие-то статьи для учебы, а Анна и Габриэль играли в лото в гостинной. Все было как всегда. Кастиэль присоединился ко всем за обедом. Мать что-то говорила о планах на неделю, отец отвечал односложно, Кастиэль кивал в нужные моменты, вставлял «да» и «нет» там, где требовалось. Он делал это уже месяцами. Делал вид, что все в порядке и мог продолжать в том же духе столько, сколько понадобится. Утром школа, днем домашние задания, вечером ужин с семьей, где он механически пережевывал пищу и отвечал односложно на вопросы, на которые никто, по сути, не хотел знать настоящего ответа. Он убедил себя, что все обошлось. Он ошибался. В тот день он вернулся из школы позже обычного, задержался в библиотеке, выискивая в энциклопедиях все, что связано с теорией эволюции. Увлекся, потерял счет времени и когда вышел на крыльцо, уже смеркалось, воздух стал колючим, и пришлось бежать до автобусной остановки, сжимая лямки рюкзака вспотевшими ладонями. В поместье его встретила тишина. Не та спокойная, уютная тишина, когда все разбрелись по комнатам и занимаются своими делами. Другая — вязкая, напряженная, будто воздух в доме загустел и перестал пропускать звуки. Рут вынырнула из гостиной так внезапно, что Кастиэль вздрогнул. Лицо домработницы было белым, как накрахмаленный передник. Она схватила его за руку и, не говоря ни слова, потащила по коридору в его комнату. Быстро задвинула шторы, одернула покрывало на кровати и ушла, не сказав ни слова. Это был сигнал, который Кастиэль знал с раннего детства: «не высовывайся», «не попадайся на глаза», «что-то пошло не так». Обычно он замирал за закрытой дверью, прижимал колени к груди и ждал, пока волна схлынет. Но не сегодня. Он подождал, пока стихнут шаги Рут, сбросил рюкзак на пол, бесшумно, как учил Габриэль, повернул ручку двери и скользнул в коридор. Идти до отцовского кабинета было бесконечно долго. Кастиэль ненавидел это в их доме — огромном, старом, с бесконечными лестницами и поворотами. Сейчас каждый шаг по паркету отдавался в груди глухим стуком сердца. Картины на стенах провожали его безразличными взглядами незнакомых предков. Статуя девы Марии в нише смотрела в пол, сложив руки в молитве, и Кастиэль вдруг поймал себя на мысли, что впервые не чувствует ничего при виде нее. Дверь в кабинет была приоткрыта ровно настолько, чтобы тонкая полоска света падала на темный паркет коридора. Кастиэль замер, прижавшись спиной к стене и прислушался. — …просто спросил. Дьякон сказал, он интересовался, — голос Михаила звучал ровно, но Кастиэль знал брата достаточно хорошо, чтобы уловить в нем напряжение. Оно пряталось в паузах между словами, в том, как Михаил слишком старательно подбирал интонации. — Задавать вопросы не преступление. Это просто любопытство, нормальное для подросткового возраста. — Ты не понимаешь, — возразила ему мать, и Кастиэль услышал в ее голосе то, чего никогда не слышал раньше — настоящий, липкий, животный страх, от которого у нее чуть дрожал голос. — Дьякон сказал, что Кастиэль выглядел так, будто провинился в чем-то. Будто его застали за чем-то постыдным. — Господи, это все какой-то бред, — устало выдохнул Габриэль. Кастиэль представил, как брат трет переносицу, как он всегда делал, когда уставал или злился. — Дьякон везде ищет грехи, ему вечно кажется, что все вокруг согрешают. Касси просто задумался, с кем не бывает. — Не смей! — Голос матери взлетел на октаву, резкий, как пощечина. Кастиэль вздрогнул, вцепился пальцами в стену, чтобы не упасть. — Не смей так говорить о духовном лице! Мы пытаемся спасти твоего брата, а ты… ты… — Спасти от чего? — перебил Габриэль. В его голосе зазвенело что-то опасное, отчаянное. — От того, кем он родился?! Сердце Кастиэля остановилось, пропустило удар, провалилось куда-то в живот, и секунду было тихо, а потом забилось снова, но уже дико, хаотично, как бешеное. Воздух кончился. Он стоял в темном коридоре, прижимался лопатками к холодной стене и не мог вдохнуть. Одно слово брата, лишь одно неверное слово, и теперь все кончено. В кабинете повисла тишина. Длинная, вязкая, как патока. Кастиэль слышал, как тикают напольные часы в гостиной. Раз, два, три… — Так это правда, — выдохнул отец. Голос у него был странный: не злой, не громкий, а просто пустой. Таким голосом он сообщал о смерти дальних родственников или о том, что акции упали. — Значит, Кастиэль… — он замолчал, не смея произнести продолжение. — Кастиэль что? — Габриэль сорвался на крик. Кастиэль никогда не слышал, чтобы брат так кричал. — Больной? Грешник? Что ты хочешь сказать, пап? Ну скажи вслух! Скажи, что ты думаешь! Повисла длинная, тягучая, бесконечная пауза. Кастиэль стоял, прижавшись лбом к холодному дереву двери, и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он глотал слюну, пытаясь удержать рвоту, и слушал тишину. — Ему нужна помощь, — Уже спокойнее сказала мать, с той ледяной, отстраненной вежливостью, которой она разговаривала с прислугой, когда та разбивала дорогой сервиз. — Есть святые места, где лечат такие… такие состояния. Им помогают, их возвращают к нормальной жизни. У Кастиэля перехватило дыхание. Слова матери повисли в воздухе, материализовались в картинки: высокие стены, холодные кельи, чужие люди, которые будут молиться над ним, выгонять беса. Он вцепился пальцами в дверной косяк, острые щепки впились в ладонь, но боли не было, только давление, только попытка удержаться на поверхности реальности. — Вы с ума сошли, — выдохнул Габриэль. — Вы оба спятили. Это мой брат, ваш сын. Ему тринадцать лет, вы не можете просто… — Можем, — Твердо и жестко оборвал отец. — Пока он несовершеннолетний, мы отвечаем за его душу перед Богом и мы не позволим ей сгнить в грехе. — В грехе? — Габриэль сорвался на фальцет, голос зазвенел, срываясь в истерику. — В каком таком грехе, скажи мне? Он ничего не сделал! Он даже ни в кого не влюблен, если ты об этом! Он просто задал вопрос дьякону, просто спросил что-то, твою мать! — Не смей сквернословить в этом доме! — рявкнул отец. Что-то тяжелое с грохотом опустилось на стол, то ли кулак, то ли книга. Кастиэль вздрогнул, прижался к стене сильнее. — Да плевать я хотел на ваш дом! — заорал Габриэль в ответ. — Если вы думаете, что я позволю вам засушить Каса в каком-то монастыре, вы ошибаетесь! — Как давно ты знаешь? — Голос матери упал до шепота и в этом шепоте было столько ледяной, нечеловеческой уверенности, что у Кастиэля заледенели кончики пальцев. Мурашки побежали по спине, волосы на затылке встали дыбом. — Как давно ты скрываешь это от нас, Габриэль? Пауза. Кастиэль зажмурился. Он представил, как Габриэль открывает рот и не находит слов. Как мечется взглядом по комнате, ища поддержки, и не находит ее. Как Михаил, стоящий у окна, отводит глаза и смотрит в темноту за стеклом. — Несколько месяцев, — сказал Габриэль. Тихо, зло, отчаянно. — Потому что знал, как вы отреагируете. — Мы реагируем нормально! — Отец снова повысил голос. — Кастиэлю нужна помощь, а ты, вместо того чтобы привести его к нам, вместо того чтобы сказать нам правду, ты поощрял… — Я не поощрял! Я просто… — Ты просто что? Закрывал глаза? Делал вид, что все в порядке? Потакал ему? Развращал его своим молчанием? — Потому что все в порядке, мама! — заорал Габриэль. Кастиэль услышал, как что-то опрокинулось — стул, наверное. — Всё. В. Порядке. Не нужна ему никакая помощь! Он нормальный! Это вы не… — Мы не? — сказала мать так тихо, что Кастиэлю пришлось затаить дыхание, чтобы расслышать. — Договаривай, Габриэль. Мы кто? Кто мы, по-твоему? Дальше Кастиэль слушал плохо. Слова доносились как сквозь толщу воды — глухие, искаженные, неразборчивые. Он видел перед собой только щель в двери, тонкую полоску света, падающую на паркет. Слышал голоса, но не мог разобрать слов, они сливались в сплошной гул, в котором угадывались только интонации. — …монастырь, — донеслось вдруг отчетливо. Слово пробилось сквозь шум в ушах, врезалось в сознание острым, как лезвие, звуком. Кастиэль дернулся, будто от удара током. — На неопределенный срок, — Отец говорил спокойно, деловито, как обсуждал с матерью, куда поехать в отпуск. — Пока не поймет. Пока не очистится. Пока не вернется к нормальной жизни. — Вы не имеете права, — Габриэль. Уже без крика. Устало, обреченно, почти шепотом. — Вы не можете! — Можем, — отец отрезал, как гильотиной. — Мы его родители. Мы отвечаем за него перед Богом. — И ты туда же? — Голос Габриэля дрогнул, сорвался, обращаясь к кому-то еще. — Миша? Ты молчишь? Ты с ними согласен? Скажи хоть что-нибудь! Михаил не ответил. Кастиэль отшатнулся от двери. Он стоял в темном коридоре, смотрел на полоску света под дверью, за которой решалась его судьба, и чувствовал, как внутри закипает что-то чужое, незнакомое, огромное. Оно поднималось из живота, сжимало внутренности ледяной рукой, обжигало грудь, сдавливало горло спазмом. Не страх. Не боль. Ярость. Чистая, слепая, животная ярость. Она накрыла его с головой, вытеснила все остальное — страх перед будущим, боль от предательства, тоску по нормальной жизни. Осталось только одно: бежать. Немедленно. Пока они не вышли, пока не захлопнули ловушку. Кастиэль развернулся и пошел к своей комнате. Сначала спокойно, потом все быстрее, потом почти бегом. Ноги несли его сами, тело двигалось на автомате, пока сознание пыталось осмыслить услышанное. В комнате он замер на пороге, оглядываясь. Рюкзак валялся на полу возле стола. Кастиэль схватил его, перевернул, вытряхивая учебники, тетради, пенал - все посыпалось на ковер с глухим шорохом. Он шагнул к шкафу, рванул дверцу так, что она ударилась о стену. Он бросил в рюкзак несколько футболок, скомкал носки и нижнее больше, вытащил из ящика стола всю наличность, которую он копил и сунул все в карман джинсов, даже не пересчитав. Брошюра лежала под матрасом, там, где он прятал ее все эти недели. Кастиэль запустил руку, нащупал тонкую глянцевую бумагу, вытащил, сунул в рюкзак на самое дно. Окно открылось не сразу, старая рама заедала, краска на стыках рассохлась и мешала. Он навалился плечом, давил, пока дерево не затрещало, и створка наконец поддалась. Холодный, влажный, ночной воздух ударил в лицо. Кастиэль перекинул ногу через подоконник, повис на руках, разжал пальцы. Приземлился на четвереньки, больно ободрав ладони о гравий садовой дорожки. Мелкие камешки впились в кожу, но он не обратил внимания. Вскочил и побежал к гаражу. Трава была мокрой от ночной росы или недавнего дождя. Туфли промокли насквозь сразу, холодные носки прилипли к ногам, но он не чувствовал холода. Только эту слепую, отчаянную решимость: успеть, пока они не вышли из кабинета, пока не хватились, пока не заперли его, не увезли, не спрятали за высокими стенами. Кастиэль быстро добрался до гаража и начал вводить код. Пальцы тряслись так сильно, что пришлось прижать ладонь к стене, чтобы успокоить. Он набрал на панели дату дня рождения Михаила и замок щелкнул. Внутри пахло маслом, бензином, резиной, нагретым железом. Мотоцикл Габриэля стоял у дальнего окна, темный, поблескивающий хромом в слабом свете, проникающем из открытой двери. Он был похож на притаившегося зверя, готового к прыжку. Кастиэль подошел к стене, снял с крючка ключи, сел на мотоцикл и вдохнул запах кожанного сиденья, привычный с детства. Габриэль посадил его на байк, как только Кастиэль научился ходить и сейчас, как никогда ранее, Кас благодарил своего брата. Кастиэль надел шлем и нажал на стартер. Мотор взревел, разрывая тишину гаража оглушительным ревом. Звук метался от стен, усиливался, давил на барабанные перепонки. Свет фар выхватил из темноты бетонный пол, стеллажи с инструментами, въездные ворота. Кастиэль выкрутил ручку газа, и мотоцикл рванул вперед, вылетел на подъездную аллею, пронесся мимо аккуратно подстриженных газонов, мимо белой статуи девы Марии с младенцем на руках, мимо кованых ворот, которые охрана еще не закрыла на ночь. Он не знал, куда едет. Он просто ехал. Прочь из этого дома. Прочь от голосов, решающих его судьбу. Прочь от монастыря, от «лечения», от «спасения». Дорога уходила в темноту, фары выхватывали из ночи только узкую полосу асфальта. Кастиэль выжимал газ, и ветер свистел в ушах, заглушая все остальные звуки. Даже мысли.