Сдавайся

Конец февраля, 2002 год. США, Pennsylvania Tpke

Дорога была пустой и однообразной. Серая лента асфальта, убегающая на запад, обледенелые обочины и бескрайние поля, покрытые пожухлой травой, припорошенной снегом. Кастиэль вел мотоцикл уже пятый час подряд. Тело затекло от неподвижности, пальцы в перчатках онемели, ветер пробирался под куртку, заставляя мышцы спины постоянно находиться в напряжении. Бензин он заправлял один раз, пару часов назад, на маленькой станции где-то в глуши. Сонный работник в промасленной куртке принял деньги, не задав ни одного вопроса, даже не посмотрев на мальчика в шлеме. Кас просто ткнул пальцем в колонку, заплатил наличными и поехал дальше. Сейчас стрелка бензометра снова заползла в красную зону, а затем и вовсе упала на ноль. Мотор смог продержаться еще около двадцати километров, потом чихнул, дернулся в последний раз и заглох. Тишина ударила по ушам сильнее, чем рев двигателя минуту назад. Кастиэль съехал на обочину, воткнул подножку в мерзлый гравий и заглушил зажигание. Он посидел пару секунд, чувствуя, как холод все сильнее пробирается под куртку. Кас слез с мотоцикла, толкнул его к самому краю дороги и пошел вперед, даже не забрав ключи. Они остались торчать в замке зажигания, пусть кто-нибудь заберет. Ему было все равно. Ботинки скользили по ледяной корке, ноги то и дело разъезжались, заставляя тело дергаться в попытке удержать равновесие. В лицо дул ветер, не сильный, но противный, липкий, пробирающийся под шлем, за воротник, в рукава. Кас надвинул шлем поглубже и зашагал быстрее, пытаясь согреться движением. Машины проносились мимо с равномерным гулом, каждая оставляла за собой облако колючей снежной пыли, которая оседала на куртке, таяла и снова замерзала коркой. Кас пытался поймать попутку, он не знал, как это делать правильно, но примерно представлял. Он вытянул левую руку в сторону, не замедляя шага. Первая машина не притормозила, водитель даже не повернул головы; вторая проехала так близко, что Каса обдало плотной стеной воздуха и снежной крошки, он пошатнулся, едва устояв на скользкой дороге; третья просто перестроилась подальше, будто он был прокаженным. Солнце почти село, и свет стал плоским, серым, без теней и объема. Кас шел уже около часа. Ноги замерзли так, что он перестал чувствовать пальцы в ботинках, руки в перчатках горели от холода, хотя он сжимал их в кулаки, пытаясь сохранить остатки тепла. Он перестал поднимать руку, просто шел, глядя под ноги, считая шаги, чтобы не думать о том, сколько еще идти. Шум подъезжающей машины он услышал, но головы не поднял. Большой грузовик проехал мимо, сотрясая землю, но вдруг визг тормозов резанул по ушам. Кастиэль поднял голову на фуру, которая стояла метрах в тридцати впереди, аварийка мигала желтым. Кас побежал, насколько позволяли замерзшие ноги. Сердце заколотилось где-то в горле от надежды, от страха, от холода. Когда он поравнялся с кабиной, стекло с пассажирской стороны опустилось, и оттуда повеяло теплом. За рулем сидел мужчина лет пятидесяти, в клетчатой рубашке и вязаной шапке. Лицо у него было усталое, обветренное, с глубокими морщинами у глаз, но не злое. Обычное лицо типичного дальнобойщика. — Далеко собрался? — спросил мужчина низким и сиплым голосом, с легкой хрипотцой курильщика. — В ближайший город, — ответил Кастиэль. Голос прозвучал тонко, почти жалобно. — Далековато идти, — мужчина хмыкнул, качнул головой. — Сто двадцать миль отсюда. Прыгай, замерзнешь тут. Кас открыл тяжелую дверь, подтянулся на подножке и забрался внутрь. В кабине пахло табаком, кофе и еще чем-то… то ли деревом, то ли старым одеялом. Мужчина протянул руку, ухватился за дверь и захлопнул ее за Касом. Лязг замка прозвучал неожиданно громко, отозвался где-то в груди глухим эхом. — Пристегнись, — сказал водитель, трогая фуру с места. Двигатель заворчал мощно, уверенно, машина послушно покатилась вперед. Кас дернул ремень, тот заело, он дернул сильнее, чувствуя, как начинают дрожать пальцы. Мужчина, не глядя, одной рукой поправил ремень, дернул в нужную сторону, и тот послушно вытянулся. Кас защелкнул замок, откинулся на спинку сиденья. Фура набирала скорость, и тепло обволакивало его со всех сторон, заставляло мышцы расслабляться, веки тяжелеть. — Как тебя зовут? — спросил водитель, глядя на дорогу. — Кастиэль, — ответил Кас, не думая. Он еще не знал, что чтобы выжить надо врать. — Я Стив, — водитель покосился на него, скользнул взглядом по шлему, кажется, пытаясь разглядеть лицо за ним. — Едешь один? Странно для пацана. — Я к другу, — ответил Кас, глядя в окно. За стеклом тянулись все те же поля, но теперь они казались не такими враждебными. — Он живет… в городе. Стив кивнул, нажал кнопку на магнитоле и заиграла кантри-станция — гитара и тягучий голос про то, как дорога зовет домой. — Слушаешь такое? — спросил Стив. — Или давай поищем, что тебе нравится. — Все равно, — Кас пошевелил пальцами в ботинках, чувствуя, как они начинают согреваться. Сначала пришла колющая и противная боль, а потом тепло. — Можно просто тишину. — Тишину так тишину, — Стив убавил звук, оставив только тихое шипение динамиков. — Ты как, есть хочешь? У меня бутерброды были, жена собрала. Кастиэль отрицательно покачал головой, хотя желудок сжался при одной мысли о еде. Он снял шлем и положил на колени, провел рукой по волосам, чувствуя, какие они сальные и спутанные. Фура мерно покачивалась на стыках асфальта. За окном стемнело окончательно. Стив молчал, и это молчание было спокойным, не требующим слов, не давящим. Кас смотрел в темноту и думал о том, как странно устроен мир: несколько часов назад он был в поместье, где его хотели спасти, а теперь он здесь, в чужой фуре, едет в никуда. Прошел еще час. Кас задремал, сам не заметив как. Голова упала на окно, тело обмякло в тепле, но проснулся он от того, что грузовик замедлил ход. Стив сбавил темп, посмотрел куда-то в зеркало заднего вида, потом снова разогнался. — Далеко же твой друг живет, — вдруг сказал Стив, и в его голосе появилось что-то новое, чего не было раньше. — Мы уже почти в городе, а я так и не спросил: где твои родители? Кастиэль замер. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто где-то в горле. Он открыл глаза, но не повернул головы. — Они в Нью-Йорке, — тихо сказал Кас, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я сбежал. Стив ничего не ответил. Он смотрел на дорогу, но в кабине что-то изменилось, воздух как будто стал плотнее, тяжелее. Кас чувствовал это каждой клеткой, но не мог понять, что это значит. Через полчаса показались огни. Съезд с шоссе, пара заправок, сеть магазинов, тусклые фонари на столбах. Город. Кастиэль смотрел в окно, пытаясь запомнить дорогу, названия, приметы. Денег у него было достаточно, чтобы какое-то время прожить без работы, хотя он сомневался, что ему удастся снять отель для ночлега… Фура свернула с главной дороги и заехала на большую пустую стоянку. Стив заглушил мотор, свет фар погас, и стало темно, только горел тусклый фонарь на высоком столбе, разбрасывая желтые пятна по асфальту. — Приехали, — сказал Стив. — Дальше я не поеду. Кастиэль дернул ручку двери, она щелкнула, но дверь не открылась. Он дернул сильнее — бесполезно. — Заблокировано, — сказал Кас, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ага, — Стив повернулся к нему. Лицо в полумраке стало тяжелым, черты заострились, глаза блестели тускло. — Ты хороший парень, Кастиэль, но я тебя подвез, обогрел и это дорогого стоит. Кас дернул ручку сильнее, до боли в пальцах, до скрежета в механизме. — Спасибо, — быстро сказал он. — Я заплачу, у меня есть деньги. Стив медленно покачал головой. Движение было спокойным, почти ленивым. — Не надо мне денег. Кастиэль перестал дергать ручку, он смотрел на мужчину, и мозг отказывался понимать. Не мог, не хотел понимать то, что уже знало тело — мышцы напряглись, сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели в перчатках. — За одолжение надо платить, — сказал Стив. Голос оставался ровным, будничным, как будто речь шла о цене на бензин. — Ты же понимаешь. Кастиэль не понимал. Он вжался спиной в дверцу, чувствуя холод металла даже сквозь куртку. Стив не двигался, просто сидел и смотрел на него, и этот взгляд был хуже любых действий. — Пытайся выбраться, — сказал наконец Стив. — Или оставайся добровольно. Но дверь я открою, когда решу, что пора. Стив отстегнул свой ремень, металлическая пряжка звякнула о руль. Он развернулся на сиденье, и кабина вдруг стала тесной, маленькой, душной. Его пальцы легли на плечо Кастиэля. — Не надо, — сказал Кас. Голос дрогнул, сломался, превратился в жалкий писк. — Надо, — ответил Стив. — Ты ехал, я вез. Такой порядок. Он потянул Каса на себя. Кас уперся руками ему в грудь, но ладони скользили по клетчатой рубашке, не находили опоры. Он попытался ударить, кулак попал в плечо, мягко, без силы. Стив даже не дернулся. — Тише, — Стив перехватил его запястья, сжал так, что кости затрещали. — Не дергайся, быстрее будет. Кастиэль смотрел в его лицо близко-близко и видел какой-то странный, дикий интерес. Стив толкнул его, заваливая на спину, на пассажирское сиденье. Кас ударился затылком о дверцу, в глазах вспыхнули искры, шлем упал на пол, покатился под сиденье. Руки Стива уже расстегивали куртку, тянули молнию на джинсах, и каждое прикосновение оставляло на коже невидимые ожоги. Кастиэль дернулся в последний раз, отчаянно, изо всех сил, что остались. Локоть попал Стиву в скулу, глухо, костяшки скользнули по коже. Тот на секунду замер, потом медленно поднес руку к лицу, потрогал ушибленное место. Глаза на миг стали злыми, колючими, но тут же вернулись в прежнее состояние дикого желания. — Дурак, — сказал Стив. — Только хуже себе сделаешь. Он навалился сверху, прижимая Каса к сиденью всем весом. Дышать стало трудно, грудь сдавило, ребра затрещали. Руки Стива задрали футболку, холодный воздух кабины коснулся живота. Кастиэль смотрел в темноту за лобовым стеклом, где горел одинокий фонарь. — Вот так, — выдохнул Стив ему в ухо, дыхание было теплым, пахло кофе и табаком. — Лежи смирно. Кастиэль дернулся еще раз, скорее рефлекторно, чем в реальной попытке сопротивления, тело отказывалось подчиняться приказу лежать. Но Стив прижал его крепче, коленом раздвинул ноги, и Кас почувствовал, как холод коснулся живота там, где куртка разошлась. Пальцы Стива сжались на его бедре больно, до синяков. И тут Кастиэль понял. До конца, всем телом, каждым нервом, каждой клеткой. Понял, что сейчас произойдет. Что этот человек сделает с ним то, о чем Кас даже не думал, не знал, не мог представить. Что дверь не открыть, что фонарь за стеклом горит далеко и никого нет, что он один. Совсем один. Слезы потекли сами. Он даже не всхлипнул, не издал ни звука, просто влага вылилась из глаз и потекла к вискам, к ушам. Кас смотрел в потолок и не видел только темноту и пятно фонаря, которое дрожало и расплывалось. Руки Стива уже стягивали джинсы — грубо, нетерпеливо, ткань царапала кожу. Было холодно, стыдно, страшно до тошноты, до спазма в горле. Кастиэль дернулся в последний раз — слабо, безнадежно, как пойманная птица бьется о прутья клетки. Стив даже не обратил внимания, просто продолжал делать то, что делал, с тем же диким рвением. Мелькнула мысль, глупая, чужая, будто не его, будто кто-то другой шепнул ее на ухо: «Если не сопротивляться, может, это быстрее закончится. Стив сказал быстрее. Может, он прав. Может, если лежать смирно, он просто сделает и отпустит». Кас зажмурился. Слезы продавились сквозь сомкнутые веки, потекли по щекам, затекли в уголки губ. Он закусил губу, до крови, до железного привкуса во рту, чтобы не издать ни звука. Чужое дыхание было рядом, чужое тело давило сверху, чужие руки были на нем, и ничего, совсем ничего нельзя было изменить. Фонарь за стеклом мигнул в последний раз и погас. Стало совсем темно.

***

Конец февраля, 2002 год. США, штат Индиана, город Гринсберг.

Кастиэль не хотел оставаться в этом месте. Сам город, его улицы, запах выхлопных газов, лица прохожих — все вызывало тошноту. Он нашел озеро за городом, в парке. Вода была ледяной, корка льда хрустела у берега, но Кас разделся и зашел по пояс. Он тер кожу ладонями, пока она не покраснела, пока зубы не застучали так, что свело челюсть. Холод обжигал, но внутри, под кожей, оставалось что-то липкое, что не смывалось. Он вылез, натянул одежду на мокрое тело и дрожал полчаса, сидя на скамейке, но грязь так и не ушла. Он помнил, что говорили в церкви, что рассказывали пастор, мать, воскресные проповеди: это святое. Только для мужа и жены, только для рождения детей, а если с тобой случилось такое — значит, ты сам виноват: надо было не доверять, надо было одеться по-другому, надо было думать. Жертвы сами виноваты, всегда виноваты, потому что позволили этому случиться. И теперь они грешны перед Ним. Кастиэль сидел на скамейке, смотрел на черную воду и думал, что теперь он грязный навсегда и это только его вина. На следующее утро он купил билет на автобус до соседнего города. Он даже не посмотрел на название. Просто хотелось подальше. Оказалось, что он приехал во второй по величине город в Пенсильвании — Питсбург. Не Нью-Йорк, конечно, но это было Кастиэлю только на руку. Многоэтажки в центре, пара церквей, супермаркет, заправки, районы с частными домами и несколько пятиэтажных домиков на окраине. Жители одной улицы здесь знали друг друга по именам, но люди из соседнего квартала были уже чужими. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Пока что Кастиэль существовал на те деньги, которые забрал из дома. Купюры он пересчитывал каждый вечер, забившись в угол библиотечного туалета. В круглосуточном магазине на углу он покупал самые дешевые сэндвичи — резиновый хлеб, тонкий слой сыра, противный привкус майонеза. Жевал быстро, почти не жуя, запивал водой из фонтанчиков в парках. Спал на лавочках, сегодня в одном конце города, завтра в другом, чтобы не примелькаться. Куртка у него была тонкая, ветер продувал насквозь, из-за чего он просыпался от собственной дрожи. Днем отсиживался в библиотеке, там было тепло, сухо, можно приткнуться в кресле у батареи и листать журналы, делая вид, что читаешь. Вернуться домой он не мог. Не после того, что случилось. Не после того, каким он стал. Эта мысль сидела под ребрами холодным тяжелым комом. Он пытался найти работу. Заходил в бары, где пахло пивом и потом, официанты смотрели сквозь него. В магазинах продавщицы качали головами, даже не дослушав. Он зашел в кафе, в пекарню, в автомастерскую на окраине. Он напрашивался кем угодно: мыть посуду, подметать, разгружать коробки, но везде ему отказывали. Ему было тринадцать, и он выглядел на тринадцать. Никто не верил, что ему может быть больше, даже когда он натягивал капюшон поглубже и пытался говорить грубее. Кастиэль добрался до самых сомнительных мест в городе — забегаловки с грязными окнами, барахолки, подозрительные ларьки. Там даже слушать не стали, но зато в таких местах ему без вопросов продавали алкоголь. В первом же магазинчике с мутными стеклами мужик за прилавком глянул мельком, назвал цену и отвернулся. Кастиэль знал, что деньги надо беречь, что они не бесконечны, что каждая потраченная монета приближает его к пропасти, но он устал. Он постоянно мерз, недоедал и… ему было одиноко. В первый раз он подумал: один бокал ничего не решит, просто согреет, и выпил. Горькое пойло обожгло горло, внутри разлилось тепло, и на пару часов стало легче. Во второй раз пообещал себе, что это в последний. В третий понял: если смешать пиво с водкой, выходит дешево и быстро, а эффект убийственный, можно просто вырубиться и не думать. Но на работу его все еще не брали, а вот слухи поползли. Миловидный мальчик, один болтается по паркам, согласен на любую работу — легкая добыча. Кастиэль не замечал взглядов, которыми его провожали в темных подворотнях. Не видел, как мужчины замедляли шаг, когда он проходил мимо. Не понимал, что хищники уже взяли след. И вот однажды вечером хищник напал. Кастиэль сидел на лавочке в парке у самого пруда, доски были сырые, холод пробирал даже сквозь джинсы. Вдалеке, на другой стороне, мужчина катал на качелях маленького мальчика. Ребенок визжал от восторга, отец смеялся и толкал качели выше. Кастиэль смотрел на них, и внутри всё сжималось. Почему у него не могло быть так же? Почему ему так не повезло? За что? В горле защипало. Он сглотнул, уставился на темную воду пруда. — Ты тот пацан, что работу ищет? — Голос раздался совсем рядом. Кастиэль дернулся, вскинул голову. Рядом с лавочкой стоял мужчина среднего роста, светловолосый или уже седой, в свете заходящего солнца не разобрать. Лет за пятьдесят, а может, и больше. Лицо у него было обычное, неприметное, но глаза… глаза были желтыми или это свет так падал? В любом случае, Кастиэль смотрел в эти глаза, и внутри всё холодело. — Я Азазель. Кастиэль молчал. Имя ударило по ушам, отозвалось где-то в глубине памяти чем-то смутно знакомым, но он не мог вспомнить, откуда. Сердце колотилось где-то в горле, толчками отдавало в виски, в кончики пальцев. Он сжал кулаки, спрятал руки в карманы куртки, чтобы мужчина не видел, как они дрожат. — Так это ты ищешь работу? — Мужчина улыбнулся, вероятно это должно быть выглядеть дружелюбно, но губы растянулись слишком широко, обнажив ровные, мелкие зубы, а глаза остались холодными. — Где твои родители, парень? — Мне восемнадцать, — выпалил Кастиэль, не думая. Слова выскочили сами, рефлекторно, как у человека, который уже привык врать на автомате и тут же он зажмурился, чувствуя, как внутри все обрывается. Он только что собственными руками закопал себя в могилу. — Знаешь, у меня ведь есть глаза, — фыркнул Азазель, засовывая руки в карманы пальто. — Я, конечно, понимаю, что ты пытаешься казаться взрослее, но давай без этого цирка. Ты ищешь работу, я это знаю и я могу ее тебе дать. Кастиэль моргнул, открыл глаза и уставился на мужчину, пытаясь понять, не ослышался ли. — Что? — выдохнул он. — Что слышал, — Азазель сделал шаг ближе, но не вплотную, оставил расстояние. Он показывал, что не пытается надавить, напугать или загнать в угол. — Ты работаешь на меня, а я обеспечиваю тебя крышей над головой, кроватью, едой, иногда деньгами. Кастиэль смотрел на него, пытаясь прочитать между строк. Это было слишком хорошо. Такие предложения не делают просто так, из доброты душевной. Теперь Кастиэль понял, что за все есть цена. — Что надо делать? — Его голос прозвучал хрипло, будто он простудился, но на самом деле это было из-за того, что он уже несколько дней ни с кем не разговаривал. Азазель усмехнулся и медленно, не торопясь, достал из внутреннего кармана пальто пачку сигарет, вытряхнул одну, прикурил от явно дорогой зажигалки, затянулся глубоко, с наслаждением, выпустил дым в сторону, чтобы не дуть на Кастиэля. — У меня есть клуб, — сказал он наконец, растягивая слова. — Там есть… особые развлечения. Кастиэль нахмурился. Азазель смотрел на него так, будто все должно быть элементарно ясно, но Кастиэль не понимал. — Людям, — продолжил Азазель, глядя куда-то мимо, в темнеющее небо, — иногда нужно то, чего они не могут получить дома. То, чего им не дает жена, не дает обычная жизнь. Понимаешь? — Нет, — честно сказал Кастиэль. Азазель тяжело, с легким раздражением, вздохнул, будто объяснял ребенку таблицу умножения в сотый раз. Он перевел взгляд на Кастиэля, и от этого взгляда захотелось провалиться сквозь землю. — Есть мужчины, которым нравятся мальчики, — сказал он ровно, без эмоций. — Молоденькие, совсем как ты и они готовы платить за компанию. Кастиэль замер. Слова повисли в воздухе, тяжелые, осязаемые. В голове что-то щелкнуло, и все встало на свои места. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила, прочистила голову. — Ты хочешь, чтобы я занимался сексом с мужчинами, которые в два раза меня старше? — голос был на удивление ровным, но внутри все сжалось в тугой, болезненный ком. Кишки скрутило узлом, к горлу подступила тошнота. — Ага, а в замен получишь постоянную чистую кровать, — кивнул Азазель, не обращая внимания на тон. — Еду и иногда деньги. Чего еще желать? Кастиэль смотрел на этого человека, на его спокойное, равнодушное лицо, на сигарету в пальцах, на дорогое пальто. В голове билась одна мысль: это происходит на самом деле. Со мной. Сейчас. — Почему я? — спросил он. Голос дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. Азазель докурил, бросил окурок в урну, попал точно, даже не глядя. — Признаюсь честно, — сказал он, засовывая руки обратно в карманы, — мой бизнес не совсем легален… Ладно, совсем не легален, но и твое нахождение в парке по ночам тоже не совсем законно. Если бы ты не боялся полицаев, давно бы уже был в приюте, но ты не там, а значит боишься их или не любишь, мне все равно, главное, что ты явно не пойдешь к ним, а значит не доложишь на меня. Кастиэль молчал. Потому что это была правда. Чистая, голая, страшная правда. — И все же я не один такой, — выдавил он наконец. — На улице есть и другие беспризорники. Азазель посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Кастиэлю показалось, что его просвечивают насквозь, видят каждую косточку, каждую мысль. — Таких, как ты, мало, приятель, — сказал он спокойно, без насмешки, без жалости. Просто констатация факта. — Ты миловидный, мелкий, чистенький еще, не побитый жизнью до конца, а взрослым мужикам часто такие и нравятся. Не накачанные качки, не шлюхи с крашеными губами, а такие… нежные как ты. — То есть я буду у Вас в заложниках? — спросил Кастиэль, обдумав все что услышал. — Как секс-рабыня, что ли? Азазель рассмеялся и этот смех был настолько искренним, что Кастиэль растерялся. Мужчина смеялся по-настоящему, запрокинув голову, даже плечи тряслись. Потом так же внезапно перестал, вытер глаза пальцами. — Нет, нет, — сказал он, все еще улыбаясь. — Я человек честный. Насколько это вообще возможно в нашем деле. Ты можешь уйти когда захочешь, в любой момент, хоть посреди ночи, хоть голым. Главное, что ты не пойдешь в полицию. Но ты, конечно, можешь отказаться прямо сейчас. Я никого не… — Я согласен, — Слова вылетели раньше, чем Кастиэль успел их обдумать. Азазель смотрел на него с легким удивлением: брови чуть приподнялись, в уголках губ обозначилась складка — он явно не ожидал, что решение примут так быстро. Потом, спустя долгую секунду, протянул руку. Кастиэль встал и пожал ее. В голове было пусто. Совершенно, абсолютно пусто. Ни страха, ни ужаса, ни паники, только одна мысль билась где-то на краю сознания, как муха о стекло: у него не было выбора. Никакого. Он перебрал все варианты за эти дни, продумал все возможности, и это был единственный выход. Отвратительный. Грязный. Неправильный. Но это было решение. Оно существовало и за него можно было ухватиться, чтобы не думать о том, что будет завтра. Чтобы не думать о голоде, о холоде, о полицейских, о монастыре, о родителях, о Боге. Кастиэль все равно знал, что он грязный. Это знание сидело в нем давно, с того самого дня за гаражами. Эрик поцеловал его, и что-то внутри сломалось, испачкалось. А потом был Стив от которого он пытался отмыться, но вода не помогла. Он все еще был испорченным, и эту грязь не смыть уже ничем. Ни молитвой, ни слезами, ни кровью. Так какая разница? В глазах Бога он уже грешник. Он смотрел на мальчиков, хотел смотреть, не мог остановиться и гореть ему в Аду. Пастор всегда это говорил: любой грех ведет в Ад, если не покаяться, а он не мог покаяться, потому что не чувствовал раскаяния. Так пусть хоть перед этим будет кровать. Чистая, теплая, настоящая кровать. Пусть будет еда — горячая и вкусная. Пусть будут иногда деньги. Пусть будет крыша над головой. — Умница, — сказал Азазель, отпуская его руку. — Вещи есть? Кастиэль кивнул, показал на рюкзак у ног. — Бери и пойдем. Кастиэль наклонился, поднял рюкзак и пошел за Азазелем. Ноги переставлялись сами, механически. Он смотрел на спину мужчины в дорогом пальто, на его седой затылок, на то, как он курит на ходу, бросая окурки под ноги и думал о том, что сейчас перешагнул какую-то черту, что назад дороги нет, что он только что продал себя. Но почему-то не чувствовал ничего. Совсем ничего. Только пустоту. И где-то глубоко-глубоко, на самом дне этой пустоты, маленькую, гаденькую мысль: «Зато я больше не замерзну сегодня ночью». Так шли дни, недели, месяцы. Кас перестал различать их, они слились в одну бесконечную, тягучую массу времени, которая текла мимо него, не задевая. Он знал, что приехал в город в феврале, а сейчас за окном его комнаты висела осень. Календарь на стене он сорвал еще в марте. Этот прямоугольник с числами действовал ему на нервы, становился врагом каждое утро, когда Кас открывал глаза и видел очередную перечеркнутую дату. Будто бумага насмехалась над ним, отсчитывая время до… он не знал до чего. До конца? До начала? До того момента, когда все это перестанет быть реальностью? Он не хотел знать и решил, что лучше дням оставаться безымянными. Работа у Азазеля стала его персональным адом. Кас ненавидел это место с такой силой, что иногда ему казалось, будто кислота выжигает ему желудок изнутри. Ненависть просыпалась вместе с ним, когда серый свет сочился в комнату, и засыпала далеко за полночь, когда он, обессиленный, падал лицом в подушку. Каждое утро, открывая глаза, он делал глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, и напоминал себе: у тебя нет выбора. Он искал. Честно, до ломоты в челюстях, до мозолей на ногах, до отчаяния, которое комом стояло в горле. Он продолжал обходить закусочные с их жирным запахом жареной картошки, заходил в крошечные магазинчики, где пахло дешевым кофе и резиной, толкал тяжелые двери на стройках. Везде одно и то же: «Документы есть?», взгляд, скользящий по его лицу, и ледяное: «Таких не берем». Комната, которую дал ему Азазель, была его убежищем и его тюрьмой. Пять на три метра — он измерил ее шагами в первую же ночь, когда не мог уснуть — узкая кровать, которая скрипела при каждом движении, тумбочка с отломанной ручкой и шкаф, где дверца висела криво, но это было его. Замок на двери щелкал с пушечной громкостью, заставляя Каса каждый раз вздрагивать и замирать на секунду, прислушиваясь, но этот звук значил границу. За ним, за этим щелчком, был маленький кусочек мира, где он мог не быть тем, кем был внизу. Кухня клуба стала его спасением. Азазель разрешил брать еду в любое время, и Кас пользовался этим, как одержимый. Иногда он спускался посреди ночи, нарезал сэндвич, разогревал суп и пил дешевый яблочный сок прямо из пакета, стоя босиком на холодном кафельном полу и глядя в черное окно. Изредко Азазель давал ему деньги, просто совал купюры в руку после особо удачного вечера с каким-нибудь щедрым клиентом. Суммы были приличными, но Кас почти не тратил их, он складывал каждую большую часть купюр в конверт, который лежал под матрасом, прижимая его к себе по ночам, как талисман. Жизнь была отвратительной, но все же это была жизнь. Однажды мужчина лет сорока, с тяжелым взглядом и мягкими, почти женскими руками, развернул на тумбочке маленький пакетик, высыпал белую дорожку и сказал: «Попробуй, станет легче». Кас попробовал и впервые за долгое время его грудная клетка перестала быть такой тяжелой. Тело отдалилось, стало просто оболочкой; мысли перестали жалить, они завязли в чем-то мягком и ватном. Это было спасение. Потом был еще раз. И еще. Потом он уже сам искал взглядом того, у кого можно купить. Перед каждой сменой он уединялся в туалете, дрожащими пальцами насыпал порошок на гладкую поверхность и вдыхал, и дальше можно было жить. Клиенты переставали быть людьми, они становились движущимися тенями, звуками, прикосновениями, которые не имели к нему отношения. Сигареты пришли чуть позже. Тоже от клиентов. Им, каким-то извращенным образом, нравилось ломать его, портить ангельское лицо, учить затягиваться, сплевывать, смотреть на мир сквозь пелену дыма, ругаться отборным матом. Касу было плевать. Плевать на их грязные руки, на их грязные рты, на их грязные слова, он существовал на автопилоте, механически выполняя то, что требовалось, и ждал. Ждал, когда этот бесконечный фильм закончится. Он знал, что такая жизнь — это билет в один конец, и чем быстрее поезд прибудет на станцию, тем лучше. Слава богам, которых больше не существовало. Иногда, в те редкие минуты, когда наркотик отпускал, а сон не приходил, он думал о семье. Он знал, что они его ищут, видел объявление в старой газете, в которую однажды завернули рыбу на кухне: маленькое фото, его лицо, его глаза. Объявление не исчезало из газет, он проверял. Они всё еще надеялись, поэтому Кас изменил себя. Он отрастил волосы почти до плеч, они падали на лицо, скрывая его; купил дешевую краску в супермаркете и выкрасил несколько прядей в ядовито-синий, почти фиолетовый цвет; купил карие линзы, чтобы глаза стали чужими. Он сильно похудел, скулы заострились, ключицы выступали над воротником футболки. Из его глаз исчезло то, что когда-то называли детской наивностью, теперь там плескалась черная вода. Никто бы не связал этого изможденного парня с синими прядями и мертвыми глазами с той фотографией. Это был его план, его щит, потому что домой дороги не было. Его бы не приняли и не только из-за того, кем он был, но и из-за того, кем он перестал быть. Он больше не верил. Ни в Бога, ни в справедливость, ни в спасение. Он старался не вспоминать о Нем, потому что каждое воспоминание было кислотой. Бог, который создал его таким, потом отвернулся, бросил в это месиво из грязи, похоти и боли. Если такой Бог существовал, Кастиэль мог только послать его в одно место и он посылал. Каждую ночь, каждое утро, каждый раз, когда очередная тень наваливалась на него сверху. А потом он начал ходить в другие бары. Сначала это был просто способ убить время, когда не было смены. Он откладывал почти все деньги, которые получал, оставляя себе ровно столько, чтобы купить дозу и оплатить вход. Он сидел в углу, пил дешевое пиво, смотрел на людей, а потом кто-то подошел к нему, улыбнулся, заговорил и Кас пошел с ним. Просто так. Бесплатно. Он ловил себя на мысли, что сошел с ума. Днем и вечером он продавал себя толстым, грубым мужчинам, которые пахли потом и дешевым одеколоном, которые не заботились о нем, не смотрели в глаза, просто использовали как вещь, а ночью он шел в другой бар и искал кого-то, кто будет нежным. Кто проведет рукой по его волосам, кто поцелует в губы, кто скажет что-то тихое, ласковое и отдавал себя этому человеку даром. Это было безумием, но это была еще единственная вещь, которая заставляла его чувствовать себя человеком. Иногда безумие заканчивалось плохо. Иногда он натыкался не на нежных мальчиков, а на охотников, на тех, чьим кайфом была ненависть. Они находили гея и избивали его. Кас не понимал, что в этом приятного, наверное, он просто не мог понять, потому что избивали всегда его. Сейчас, стоя в очередной сырой подворотне, размазывая по лицу кровь, которая текла из рассеченной губы и брови, он все еще не понимал, но он знал одно: он ни за что не ляжет. Не перед этими тремя ублюдками, которые пару минут назад поймали его у выхода из бара. Они успели нанести несколько ударов, прежде чем он пришел в себя и начал отбиваться. Он дрался грязно, неумело, но зло. И сейчас они стояли напротив, тяжело дыша, оценивая его. — Давайте, — голос Каса прозвучал хрипло, он сплюнул на асфальт сгусток крови и сжал кулаки, чувствуя, как саднит разбитая кожа на костяшках. — Второй раунд. Парни переглянулись. Тот, что стоял в центре, с бычьей шеей и маленькими злыми глазами, фыркнул. — Так ты не просто педик, — его голос сочился презрением, смешанным с чем-то удивительно похожим на уважение, — Ты еще и псих. — Так говорят, — Кастиэль пошатнулся. В голове гудело, звуки стали ватными, как после дорожки, а перед глазами поплыли черные точки. Это было плохо, но он не мог упасть. Не здесь, не перед ними. Трое парней одновременно шагнули к нему, и Кас понял, что это конец. Он не отобьется, не уйдет, не выживет. Второй раунд будет последним. Он уже чувствовал, как земля уходит из-под ног, как темнота подбирается к краям сознания, как вдруг из переулка, оттуда, откуда пришел он сам, раздался голос. Девичий голос. — Вы че охренели? — это прозвучало резко, как пощечина, врезавшись в сырой воздух переулка. Парни замерли на месте, их тела, только что полные решимости, напряглись и они синхронно обернулись на звук. Кастиэль видел лишь их спины, но чувствовал, как изменилась атмосфера. Из агрессивной, давящей, она стала какой-то… настороженной. — Мастерс, — голос парня с бычьей шеей прозвучал как рычание, но в нем явственно слышались нотки, которых раньше не было. Не страха, но… озабоченности. — Иди куда шла. — Да не хочется что-то, — в голосе девушки слышалась легкая, почти ленивая, усмешка. Кастиэль представил, как она, наверное, стоит, подбоченившись, и эта картинка показалась ему до абсурда нелепой в этом темном, воняющем мочой переулке. — За что вы его так? — А он любит, когда мужчины с ним пожестче, — парень осклабился, и Кас физически ощутил эту мерзкую улыбку. Слова ударили по ушам, но уже не вызвали той боли, что когда-то, только глухое раздражение. — Ясно, вы опять за свое, — Кастиэль не видел лица девушки, но по одному только тону ее голоса он понял, что она закатила глаза. — Короче, придурки, с этой секунды он под моей юрисдикцией, так что пошли вон отсюда. — Так нельзя! — возмущение в голосе одного из парней было почти комичным. Кас услышал в нем нотки капризного ребенка, у которого отняли игрушку. — Когда напишешь свод правил улиц, — сарказм в голосе девушки сочился так густо, что его можно было резать ножом, — я с удовольствием изучу его и сожгу, а пока что ты знаешь, что значит моя юрисдикция. Краем затуманенного сознания Кастиэль уловил движение: один из парней, видимо, самый тупой или самый злой, шагнул вперед, но его тут же схватили за руку и удержали. — Да ладно вам, парни, боитесь мелкой девчонки? — спросил он, но в голосе уже не было уверенности, только бравада. — Кроули нас сожрет, если мы тронем ее или ее юрисдикцию, — ответил второй, тот, что держал его. — Так что пошли отсюда. И они ушли. Просто развернулись и ушли, даже не взглянув на Кастиэля. Их шаги затихли в конце переулка, и наступила тишина, нарушаемая лишь далеким шумом города и гулом в голове Каса. Он не мог поверить. Эти трое, готовые размазать его по стене, сбежали от одной фразы какой-то девчонки. Она подошла ближе, и в тусклом свете единственного фонаря Кастиэль смог ее разглядеть. Длинные темные волосы обрамляли округлое лицо, фигура была мягкой, слегка полноватой, но в осанке чувствовалась уверенность, которая делала ее старше, чем она выглядела. На вид ей можно было дать не больше семнадцати. — Ты… — Кас попытался сказать что-то еще, но мир качнулся, опасно и резко. Он опустил руки, которые все это время сжимал в кулаки, и они безвольно повисли вдоль тела. Голова кружилась так сильно, что тошнота подступила к горлу. — У тебя кровь, — девушка нахмурилась, глядя куда-то вниз, на его бок. Кастиэль послушно дотронулся до этого места, пальцы тут же стали липкими и влажными, он поднес их к глазам. В темноте кровь казалась черной. «Нож», — подумал он отстраненно, — «кто-то из них успел ткнуть его ножом», — Он даже не заметил. — Пройдет, — выдавил он, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. — Я Мэг, — сказала девушка, не обращая внимания на его слова. — А тебя как звать? — Джимми, — ложь вылетела автоматически, наработанным рефлексом. Он облокотился о стену, чтобы не упасть. — Ты не похож на Джимми, — в ее голосе послышалось что-то похожее на усмешку. — А ты не выглядишь как гроза улиц, — выдохнул он в ответ. Голос прозвучал слабо, но он вложил в него все, что осталось от прежней дерзости. — Туше, — Мэг замолчала на секунду, изучая его. А Кастиэль больше не мог держаться, ноги подкосились, и он медленно сполз по стене, пока не оказался сидящим на холодном, мокром асфальте. — Тебе нужна помощь, — сказала она, глядя на него сверху вниз. — Ты уже помогла, — пробормотал он, чувствуя, как силы утекают вместе с кровью. — Дальше я сам. — Ты сейчас кровью истечешь, — в ее голосе не было паники, только сухая констатация факта, которая полностью показывала, что на самом деле ей безразлична эта ситуация. — Было бы неплохо, — ответил он честно. Глаза закрывались сами собой. — А, так ты суицидник, — фыркнула Мэг. Он почувствовал, как сильные руки взяли его под локоть, рывком поднимая с земли. — Вставай давай. — Что ты творишь? — Кас попытался вырваться, но сил не было. Тело слушалось плохо, ноги заплетались. Она тащила его куда-то, а он мог только перебирать ногами, цепляясь за ее плечо. — К боссу, — коротко ответила она. — Он поможет. — Зачем тебе это? — спросил Кас, когда она усадила его на что-то жесткое. Он понял, что это мотоцикл, когда услышал рев двигателя. Он сидел сзади, вцепившись в ее куртку, хотя пальцы почти не слушались. — У меня сегодня на удивление хорошее настроение, — ее голос донесся до него сквозь ветер, когда мотор взревел. — И я почему-то не могу позволить тебе истечь кровью на улице. Больше Кас не задавал вопросов. Мотоцикл рванул с места, и мир превратился в размытые пятна огней и черноты. Он зажмурился, прижимаясь щекой к ее спине. В голове билась только одна мысль: пусть будет что будет. Может, она везет его к такому же уроду, как клиенты Азазеля, может, к главарю банды, который любит свежее мясо, может, к очередному гомофобу, а может, она просто хочет дожать то, что не доделали те трое. Ему было плевать. Абсолютно и всепоглощающе плевать. Он закрыл глаза, вслушиваясь в успокаивающий звук мотора. Хуже, чем сейчас, уже все равно не будет.

***

Конец февраля, 2002 год. США, штат Индиана. город Питсбург.

Бар «Welcome to Hell»

Первое, что осознал Кастиэль — люди врали. Врали в книгах, которые он читал в другой жизни, врали в фильмах, которые иногда крутили по маленькому телевизору в баре Азазеля. Там всегда было так: герой приходит в себя, хватается за голову, стонет от боли, его глаза распахиваются в ужасе, он мечется, не понимая, где находится. Ничего этого не было. Кастиэль проснулся и понял одну единственную вещь — ему глубоко, до тошноты, до дрожи в пальцах грустно от того, что он вообще это сделал. Что снова придется дышать, видеть, чувствовать. Темнота была лучше, она была милосердной. Сердце дернулось, на долю секунды участило ритм, но тут же снова забилось ровно, безразлично. Касу было все равно даже на собственную реакцию организма. А потом пришли ощущения. Они ворвались в него без спроса, грубо и отчетливо. Он лежал на чем-то твердом, но не жестком — кожаный диван. Прохладная гладкая поверхность под щекой, пахнет кожей и чем-то чужим, незнакомым. Сверху давило тяжелое одеяло, шершавое, колючее, наверное, армейское. Он был в своих штанах, но без рубашки. Торс обматывали плотные, стягивающие, бинты, а под ними саднило и пульсировало, но боль была глухой, далекой, словно чужой. Кастиэль прислушался не ушами, а всем телом, как научился за эти месяцы выживания. В комнате был кто-то еще. Дыхание было тяжелым, размеренным и глубоким — это явно была не та девушка. Это был взрослый мужчина. Сирена в голове взвыла мгновенно, выплеснув в кровь адреналин. Кас вскочил раньше, чем мозг успел обработать сигнал: рванул с дивана, забыв о ране, о слабости, о том, что минуту назад хотел только, чтобы его оставили в покое. Ноги слушались плохо, но он устоял. Рана отозвалась острой вспышкой, но Кас даже не поморщился, не сводя глаз с фигуры за столом. Мужчина был одет в элегантный костюм, темный, дорогой, с иголочки. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на Каса с выражением, которое невозможно было прочитать. Не враждебно, не дружелюбно, скорее оценивающе. Кастиэль хотел осмотреться, понять, где находится, но не мог позволить себе отвести взгляд от потенциальной угрозы. Мышцы ныли от напряжения, в висках стучало, но он стоял. — Ты очнулся, — мужчина кивнул, словно они были старыми знакомыми. — Чтобы ты знал, я не в восторге от твоего присутствия. Кастиэль моргнул. Это было… не то, что он ожидал услышать. Он ждал угроз, насмешек, требований, а получил это. — О, и еще, — мужчина фыркнул, в этом звуке промелькнуло что-то похожее на насмешку, но без злобы. — Ты правда не похож на Джимми. — Кто ты такой? — спросил Кас и сам удивился тому, как слабо и хрипло прозвучал его голос. — Пацан, сколько тебе лет? — вместо ответа спросил мужчина, склонив голову набок. В этом жесте было что-то птичье, что-то хищное. — Кто ты такой? — повторил Кастиэль, собрав остатки сил, чтобы голос прозвучал тверже. Он не позволит сбить себя с толку. — Знаешь, — мужчина резко поднялся из-за стола, движение было быстрым, но плавным, он подошел к подоконнику, взял что-то, сложенное в несколько раз, и вернулся обратно. — Я должен отдать тебе должное. Кастиэль следил за ним, не отрывая взгляда, готовый к любому движению. — Синие волосы, косичка, ты похудел, а линзы вообще прелесть, — он бросил на стол газету. Она упала, развернувшись, и Кастиэль перевел на нее взгляд. Сердце остановилось, потом дернулось и забилось где-то в горле. На странице было его лицо. Та самая фотография, из другой жизни, из другого мира: чистое лицо, темные натуральные волосы, наивные голубые глаза. «ПРОПАЛ ПОДРОСТОК. КРУПНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ». — Ну что, Кастиэль, — мужчина растянул губы в улыбке, нехорошей, но не злой. — Позвоним твоим родителям? — Кто ты такой? — в третий раз спросил Кастиэль, и на этот раз ему удалось сделать голос почти ровным, хотя внутри все дрожало, но он не позволял этому прорваться наружу. — Кроули, — ответил мужчина легко, как будто это имя должно было все объяснить. Оно ничего не объясняло. — На самом деле, изначально я хотел позвонить Милтонам и сдать тебя, — он кивнул на газету, — потому что вознаграждение, уф… — он покачал головой с почти неприличным удовольствием. — Оно великолепно. Я мог бы купить еще один бар. Кастиэль сглотнул. В горле пересохло так, что стало больно. Он чувствовал нечто давно забытое, то, что как он думал, уже притупилось, стерлось от ежедневного ужаса, но нет, это было здесь, ледяными пальцами сжимало позвоночник — страх. Кас не хотел возвращаться, не хотел видеть их лица, не хотел объяснять, не хотел рассказывать. — Но потом, — продолжил Кроули, и Кас вцепился в это «но», как утопающий за соломинку, — какая-то мелкая частичка оставшейся у меня совести остановила меня и я задумался, — Он замолчал, выдерживая паузу. Кастиэль чувствал, как силы утекают из него с каждой секундой. Стоять становилось все труднее. — У тебя было все, — Кроули обвел рукой пространство, как будто показывал невидимое богатство. — Деньги, известность, прекрасное будущее, но ты все это бросил. Скажи мне, почему. — Хочешь сдать меня? — холодно спросил Кастиэль, игнорируя вопрос. Дыхание сбивалось, перед глазами начинали плыть темные пятна, организм требовал лечения, отдыха, еды и еще чего-то… Он прислушался к себе и понял — ломка. Мягкая пока, отдаленная, но уже ощутимая. Тело начинало требовать свое, а значит, он провалялся без сознания достаточно долго. — Так сдай, а если не хочешь — отпусти. — Я хочу знать, почему ты сбежал от идеальной жизни, — Кроули даже не повысил голос. Он просто стоял и смотрел, пронзительно, цепко, как будто видел Каса насквозь. — Идеальной, — Кастиэль фыркнул, и в этом звуке было столько горечи, что ее можно было пить ложками. — Знаешь, как устроены монастыри? Кроули молчал, давая ему говорить. — А знаешь, как лечат не таких? — Кастиэль смотрел прямо в глаза этому чужому, опасному человеку. — Что делают с теми, кто не угодил воле божьей? — Понятия не имею, — Кроули пожал плечами, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на иронию. — В колледже я пытался продать душу, и на этом мои познания в религии заканчиваются. Кастиэль издал короткий, усталый, почти беззвучный, смешок. Он покачал головой, чувствуя, как темные пряди касаются щек. — Моя семья отказалась от меня, — сказал он просто, без надрыва, без боли. Он уже смирился с этим. — Вот я и ушел. — И почему они отказались от тебя? — Я гей, — слово вылетело легко, почти невесомо. За эти месяцы он столько раз произносил его про себя, столько раз слышал от других, что оно перестало жечь. Стало просто словом, а не тем, что причиняло ему боль. Кроули кивнул, принимая информацию, как будто она ничего не значила. Может, для него и не значила. — Мэг считает, что тебе нужна помощь, — он снова сел в кресло, и это движение показалось Касу сигналом, что угроза отступила, по крайней мере на время. — И чтобы ты знал, она далеко не из тех, кто предлагает помощь. И уж точно не из тех, кто оказывает ее, но ты… ей почему-то кажется, что тебе это нужно. — Она ошибается, — отрезал Кастиэль. — Сколько ты еще так простоишь? — Кроули приподнял бровь, и в этом жесте было столько сарказма, что он почти материализовался в воздухе. — Ты же сейчас упадешь. Кастиэль промолчал. Он действительно чувствовал, что еще немного и ноги подкосятся. — Мне не нужна помощь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… можно я пойду? — Ты, конечно, можешь пойти, — Кроули махнул рукой в сторону двери, которую Кас только сейчас заметил. Темная, тяжелая, обитая кожей. Кастиэль не стал ждать продолжения, он развернулся и, прихрамывая, пошел к выходу. Каждый шаг отдавался болью в боку, в ногах, в голове. Рука легла на холодную металлическую ручку. — Или, — голос Кроули разрезал тишину, заставив Каса замереть, — я могу вытащить тебя от Азазеля. Кастиэль замер. Ручка под пальцами стала горячей. — Откуда ты знаешь? — он повернулся, не убирая руки с двери. — Все знают, — Кроули пожал плечами, как будто речь шла о погоде. — Это не секрет. Но я могу дать тебе нормальную работу. — Нормальную? — в голосе Каса сквозило недоверие. — У меня есть сеть баров. Мне нужен официант, наполовину бармен на одну из точек. Кастиэль молчал, переваривая. Мысли ворочались медленно, как валуны. — Зачем это тебе? — спросил он наконец. — Мне нужен работник, — Кроули говорил спокойно, деловито. — Последний ушел, потому что Мэг его довела, а ты ей, кажется, нравишься. — И это все? — Кас не верил. Не мог поверить. — А еще ты непривередлив, — Кроули усмехнулся, но в усмешке не было издевки. — Ты работаешь на Азазеля, и я знаю, в чем заключается его бизнес. Кастиэль закусил губу, отвел взгляд и его щеки вспыхнули, хотя, казалось бы, чему там гореть. Он уже давно перешагнул через стыд. — Так что тебе не надо особо много платить, — продолжил Кроули, как будто обсуждал выгодную сделку. — Минимальная ставка. Я сэкономлю кучу денег. — У меня нет документов, — выдавил Кас. — Сделаем. — Мне даже четырнадцати нет. — Исправим, — Кроули даже не моргнул. — Мне негде жить. — Мэг живет в моей запасной квартире. Можешь жить с ней, я вычту это из твоей зарплаты. — Просто… официант? — Кастиэль все еще не мог поверить. Это была ловушка. Должна была быть ловушкой. — Да. И бармен, когда научишься. — В чем подвох? — Кас нахмурился, впился взглядом в лицо Кроули, пытаясь найти следы лжи. — Ты просто появляешься и предлагаешь лучшую жизнь. Так не бывает. Кроули посмотрел на него с выражением, которое Кас не смог прочитать, потом усмехнулся. — Если работа официантом с минимальной ставкой и проживание в одном из сомнительных районов города в соседстве с настоящей дьяволицей за половину твоей зарплаты для тебя лучшая жизнь, — он сделал паузу, — то у меня плохие новости, парень. Кастиэль не удержался и короткий, нервный смешок вырвался из горла. — Моя жизнь в последние месяцы настоящее дерьмо, — сказал он, наконец отходя от двери. Ноги подкосились, и он, не в силах больше стоять, доковылял до дивана и рухнул на него. Рука легла на перевязанный бок. — Прости, если все происходящее кажется мне предсмертным сном. — Хорошие вещи случаются, знаешь ли, — заметил Кроули. — Не со мной. — Ну и пессимизм, Касси… — Не называй меня так, — Кастиэль рыкнул, вкладывая в эти слова всю злость, которая еще оставалась в нем. Кроули примирительно поднял руки. — И как же мне тебя называть? Потому что ты точно не Джимми. Кастиэль задумался. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей. Называться Кастиэлем было слишком опасно, имя редкое, приметное. На Джимми, судя по всему, он не похож, так что нужно было что-то другое. Новое имя за которым можно надежно спрятаться. И вдруг, откуда-то из глубины, из той части памяти, которую он старался не тревожить, всплыло лицо старшего брата. Как он ставил на ролики совсем маленького Кастиэля. Как Кас падал, разбивал коленки, а Михаил подхватывал его, ставил на ноги, обрабатывал раны, говорил: «Ничего страшного, малыш, ты справишься». Как помогал с математикой, сидел рядом, когда Кас боялся монстра в шкафу. Михаил всегда умел успокоить. Михаил давал чувство защищенности, твердой почвы под ногами. Михаил давал покой и именно этого Кастиэль хотел сейчас больше всего. — Майкл, — ответил он, поднимая взгляд на Кроули. В голосе прозвучал вызов, готовность к насмешке, к тому, что это имя тоже сочтут неподходящим. — Я буду Майклом, — Он посмотрел прямо в глаза Кроули, ожидая реакции. — Ну что, похож? Кроули изучал его долгую секунду. Потом на его губах появилась почти одобрительная усмешка. — Сойдет, — ответил он. Следующие несколько недель Кастиэль существовал в состоянии постоянного ожидания удара. Каждое утро, открывая глаза, он мысленно готовился к тому, что сегодня всё рухнет. Что Кроули войдёт в бар и скажет: «Я передумал. Либо ты отрабатываешь по-старому, либо летишь отсюда». Что документы окажутся липой, и в первый же серьёзный контроль его заберут в участок. Что Мэг на самом деле просто ждёт момента, чтобы впустить в квартиру тех троих из переулка. Он вслушивался в шаги за дверью, всматривался в лица посетителей, искал подвох в каждом слове, брошенном в его сторону. Нервы были натянуты до звона, до боли в челюстях от вечно сжатых зубов. Но дни шли, и ничего не происходило. Кроули действительно сделал ему документы. Кастиэль держал их в руках, смотрел на свою собственную фотографию, рядом с чужим именем и не верил собственным глазам. Теперь он был Михаилом Шумахером шестнадцати лет. Откуда взялась эта фамилия, он понятия не имел, но парень, который делал документы при виде готового результата заржал так, что чуть не свалился со стула. Мэг, стоящая рядом, тоже ухмылялась, довольно и загадочно. Кас не понимал, но ему было плевать. Пусть называют хоть Шумахером, хоть Кеннеди, хоть принцем Уэльским — главное, что на этой пластиковой карточке стоял возраст, позволяющий работать легально, и не стояло клеймо беглеца с вознаграждением за голову. Он спрятал документы под матрас, рядом с конвертом, в котором теперь лежали другие, честно заработанные, деньги. Работа оказалась до смешного простой: брать заказ, относить на кухню, приносить готовое, убирать грязную посуду. Кастиэль делал это на автопилоте, и каждый раз, когда кто-то из посетителей обращался к нему просто по делу, без сальных намёков и липких взглядов, внутри что-то сжималось от недоверчивого удивления. Никто не хватал его за зад, не шептал грязных предложений, не смотрел так, будто раздевал, просто заказывали еду и напитки. Это было настолько нормально, что поначалу вызывало почти панику. Он ждал, что вот сейчас, сию минуту, кто-то из этих обычных людей с обычными лицами встанет и потребует того, к чему он привык, но никто не требовал. Это был подарок. Чёртов подарок судьбы, в которую он давно перестал верить. За барную стойку он встал спустя пару недель. Кроули бросил взгляд на то, как Кас смешивает коктейли для себя и Мэг, и просто сказал, что он может повторять это зарабатывая деньги. Алкоголь оказался простой химией, смешивай ингредиенты в правильной пропорции, и получишь результат. Он запоминал рецепты с первого раза, чувствовал баланс вкусов интуитивно, мог на глаз определить, сколько жидкости в шейкере. Посетители быстро распробовали нового бармена. Парень с синими прядями в тёмных волосах, с тихим голосом и быстрыми, точными движениями, который за минимальные чаевые мог намешать такую бурду, что через пару стопок ноги переставали держать даже самых стойких. Они улыбались ему, оставляли на чай, звали по имени, Кастиэль кивал, наливал, улыбался в ответ, и эта улыбка не была фальшивой. Впервые за долгое время. И доступ к бару был настоящим подарком. Кастиэль не брал много — Кроули не дурак, заметил бы — но по чуть-чуть, по глотку самого дешёвого пойла, которое не жалко, он добавлял в свою кружку, когда никто не смотрел. Смешивал с порошком, который он умудрился забрать с собой, когда уходил от Азазеля. Уходил он быстро, почти бежал, но про пакетики в кармане куртки не забыл. Знал, что без них не выживет и пока этого хватало. Организм получал своё, Кас получал возможность не думать, не чувствовать, просто существовать дальше. Туман в голове, вата в конечностях, лёгкость в груди — все, что нужно. А ещё была квартира. Дьявол, у него была квартира. Не своя, не отдельная, с соседкой, которая могла довести до белого каления за пять минут разговора, но это была чёртова квартира. С дверью, которая запиралась изнутри на два замка и щеколду, с холодильником, где лежала еда, которую он купил на свои деньги, с плитой, на которой он мог пожарить яичницу в три часа ночи, если не спалось, с телевизором, который орал с утра до вечера, потому что Мэг не могла жить без фонового шума, с горячей водой, которая шла из крана, когда поворачиваешь вентиль, с батареями, которые грели, когда на улице холодало. Кастиэль чувствовал себя так, будто попал в рай и эта мысль была настолько абсурдной, настолько нелепой, что иногда он просыпался среди ночи и просто лежал, глядя в потолок, пытаясь осознать. Меньше года назад у него была огромная комната в особняке, собственная ванна размером с эту кухню, одежда, которую выбирал личный стилист, и будущее, расписанное по минутам на десять лет вперёд, а сейчас он спит на продавленном матрасе в крошечной двушке, и это кажется ему раем. Он вдыхал запах старой мебели, слушал, как Мэг ворочается в своей комнате, и думал, что жизнь не такое уж дерьмо. Мэг оказалась странной соседкой. Взрывная, резкая, с языком как бритва и привычкой заходить в ванную без стука. Она могла наорать на него за немытую кружку, а через час притащить из магазина его любимое печенье, сделав вид, что оно просто случайно оказалось в пакете. Она лезла в душу с расспросами, не обращая внимания на его закрытость, и Кас сначала бесился, замыкался, уходил в молчание, но постепенно привык, даже начал отвечать. Коротко, односложно, но отвечать. Они как-то незаметно сдружились. Холод, который Кастиэль приобрёл за месяцы жизни у Азазеля, отлично гасил Мэггов огонь. Она бесилась — он оставался спокойным. Она орала — он молчал. Она лезла в душу — он захлопывался, как раковина. Но по ночам, когда не спалось обоим, они могли сидеть на кухне, пить дешёвый чай с лимоном, молчать часами, и это молчание было тёплым, оно не давило, не требовало слов, просто было и доказывало, что они не одиноки. Оказалось, что Кастиэль умеет и любит готовить. Процесс нарезки овощей, шипение масла на сковороде, запах специй — всё это успокаивало, давало иллюзию контроля над хоть какой-то частью жизни. Кас готовил, а Мэг убирала — быстро, зло, но эффективно. Швыряла вещи по шкафам, драила раковину до блеска, пылесосила так, что соседи снизу стучали по батареям. Они спорили постоянно. Из-за грязных носков, разбросанных по комнате, из-за того, кто сегодня моет посуду, из-за того, насколько громко можно слушать музыку. Особенно из-за телевизора. Мэг обожала всякую попсовую чушь — дурацкие шоу, где люди кричат и выясняют отношения, бесконечные сериалы про слащавую любовь, музыкальные каналы, где крутили одно и то же. Каса от этого тошнило. Вся эта искусственная яркость, фальшивые улыбки, приторные голоса вызывали физическое отвращение. Он морщился, уходил в комнату, надевал наушники, но возвращался. Потому что это Мэг. Потому что спорить с ней было бесполезно, а злить себе дороже. Он садился в кресло, сжимал в пальцах кружку с чаем и смотрел на экран пустыми глазами, думая о своём. В общем и целом всё было не плохо. Впервые за долгое время Кастиэль поймал себя на мысли, что у него есть что-то похожее на жизнь. Не выживание, не существование в режиме автопилота, а именно жизнь. С работой, с домом, с человеком рядом, с маленькими радостями вроде горячего душа по утрам и возможности купить себе нормальные джинсы без дыр. Но это был Кас. Кастиэль Милтон, который слишком хорошо знал, как устроен мир. Который успел понять: если у тебя есть что-то хорошее, значит, скоро придёт кто-то и это отнимет или ты сам всё испортишь, потому что по-другому не бывает. И мир не заставил себя ждать. Это было обычное утро. Кастиэль часто засыпал на диване, когда они с Мэг засиживались допоздна и смотрели фильмы. Вчера произошло то же самое, Мэг включила какой-то фильм про космос из которого Кастиэль запомнил только черную маску и устрашающее дыхание, прежде чем глаза сами собой закрылись. Он проснулся оттого, что затекла шея. Медленно поднялся, разминая мышцы, хрустнул позвонками, потянулся, чувствуя, как тело нехотя возвращается к жизни. В комнате пахло пылью и вчерашним попкорном. Он побрёл на кухню, растирая лицо ладонями, спросонья не различая предметы перед глазами. Обычно Мэг уже сидела за столом с чашкой кофе, листая что-то в телефоне или тупо уставившись в стену, но сегодня что-то было не так. Напряжение чувствовалось в воздухе физически, оно входило в лёгкие вместе с воздухом, оседало на коже холодком. Кастиэль протёр глаза, чтобы открыть их шире. Мэг сидела за столом, скрестив руки на груди. На столе перед ней лежал небольшой пакетик с белым порошком внутри. Кастиэль замер. Сон сдуло мгновенно. — Что-то не так? — спросил он, пытаясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось хрипло и фальшиво. — Ты мне скажи, — Мэг кивнула на пакетик. Кастиэль рванул вперёд, забыв про сонную одурь, про боль в шее, про всё. Он преодолел расстояние до стола в три прыжка, рука метнулась к пакетику, но Мэг была быстрее. Она схватила его первой, сжала в кулаке. — Где ты это взяла? — прорычал Кас, чувствуя, как внутри закипает паника. — Ты рылась в моих вещах? — Это выпало из твоего кармана, — отчеканила она. — Вчера, когда ты куртку вешал. Скажи, что это чертов сахар. — Ага, мука, — фыркнул Кастиэль и снова рванул вперёд, пытаясь выхватить пакет. Пальцы скользнули по её кулаку, не зацепив. Мэг резко встала, отодвинув стул так, что он с грохотом упал. Она сделала два быстрых шага к раковине. — Не смей, — прошипел Кастиэль, бросаясь за ней. Он схватил ее за запястье, пытаясь разжать пальцы. Мэг была сильнее, но он был отчаяннее. Они сцепились, толкаясь, тяжело дыша. Кастиэль тянул ее руку к себе, она вырывала, другой рукой пытаясь открыть воду. — Отдай! — Нет! — Это мое! — Это дрянь! Кран щелкнул, вода полилась. Мэг разжала пальцы, и белый порошок тонкой струйкой посыпался в раковину. Кастиэль рванулся, пытаясь подставить ладонь, поймать хоть что-то, но было поздно. Вода смывала остатки в слив, крутила их белой воронкой и уносила. — Какого черта ты творишь?! — заорал Кастиэль так, что, наверное, соседи вздрогнули. Голос сорвался на визг, в глазах потемнело от ярости. — Наркотики?! — Мэг закричала в ответ, и её голос перекрыл его. — Блядские наркотики, Майк! Ты таскаешь в карманах наркотики? — Да тебе то что? — выплюнул Кастиэль. Он дрожал всем телом. Пальцы сжимались в кулаки, разжимались, снова сжимались. — Это не твое собачье дело, что я делаю со своей жизнью. — Мое! — Мэг шагнула к нему, и он невольно отступил. Он никогда не видел ее такой: глаза горели, ноздри раздувались, голос гремел. — Потому что ты мой друг! Потому что я не хочу найти тебя с иголкой в вене в ванной! — Не найдешь. — Скажи мне, что ты только нюхаешь, — Мэг сделала шаг вперёд, и Кастиэль отступил. В её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Неужели Страх? — Скажи мне это прямо сейчас. — Я только нюхаю, — выпалил Кас слишком быстро, слишком неубедительно. Даже для себя самого прозвучало как ложь. — Блять! — Мэг рванула к нему, и Кастиэль попятился, упёрся спиной в стену. — Покажи мне свои руки! — Ещё чего. — Покажи, я сказала! Она схватила его за запястье, и началась борьба. Короткая, яростная, отчаянная. Кастиэль вырывался, пинался, пытался оттолкнуть её свободной рукой. Он вцепился в дверной косяк, пытаясь удержаться, но Мэг была сильнее, потому что Кас последние месяцы тратил почти все деньги на дозу, на еду оставались копейки, на нормальную еду, от которой в теле появляются мышцы и сила. Он был лёгким, как птица, тощим, как бездомный пёс. Мэг одним движением выдернула его из дверного проёма, толкнула, и он полетел на пол. Она навалилась сверху, прижимая его плечи к линолеуму коленом. Кастиэль брыкался, извивался, пытался скинуть её, но силы были неравны. Мэг грубо закатала рукав его толстовки до локтя, и оба замерли. Внутренняя сторона локтевого сгиба была исколота. Маленькие красные точки, некоторые уже зажившие, некоторые свежие, с синеватыми синяками вокруг. — Блять! — крикнула Мэг так, что у Кастиэля заложило уши. Она вскочила на ноги, отступила на шаг, глядя на него сверху вниз с таким выражением, будто перед ней не человек, а инопланетная тварь. — Ты совсем ебнулся?! Кастиэль медленно сел на полу, оперся спиной о стену. Он даже не пытался встать. Смысла не было. Всё равно уже. — Да какая тебе разница? — устало спросил он, глядя в сторону. Голос сел, потух, сдулся. — Ты… — Мэг выдохнула, провела рукой по лицу, пытаясь успокоиться, ее пальцы дрожали. Кастиэль видел эту дрожь и не понимал, почему она дрожит. — Скажи, что ты хотя бы знаешь, что ты себе вкалываешь. Он, конечно, предполагал, но, учитывая, за какие деньги он это покупал, у кого и где, он сильно сомневался, что это чистые смеси. Скорее всего, там было что угодно от мела до крысиного яда, но ему было плевать. Действовало и ладно. — Майк, — Мэг присела на корточки напротив него, попыталась заглянуть в глаза. — Ты должен бросить. — Или что? — Кастиэль поднял на неё пустой и холодный взгляд. — Запихнёшь меня в рехаб? — Именно это я и сделаю, — твёрдо сказала Мэг. Кастиэль коротко фыркнул с ощутимой долей презрения. Он с трудом поднялся на ноги, держась за стену, и, не глядя на неё, вышел из кухни. — Ну да, как же, — бросил он напоследок, скрываясь в коридоре. Он сильно сомневался, что девушка, с которой он прожил всего несколько недель, сможет запихнуть его в реабилитационный центр даже если очень захочет. Это же не полиция, не скорая, не специальные люди в белых халатах, которые имеют право хватать людей и увозить в закрытые учреждения. Это просто Мэг. Просто девчонка с острым языком и дурацкими привычками. Как оказалось, он зря сомневался.