Сдавайся

Октябрь, 2002 год. США, штат Индиана. город Питсбург.

Gateway Braddock

Кастиэль ненавидел Мэг. Он повторял это себе снова и снова, лежа на жесткой койке в комнате, которая пахла хлоркой и чужим потом. Повторял, когда медбрат заводил его в процедурную, чтобы сделать укол с витаминами. Повторял, когда его выводили на прогулку во внутренний двор, обнесенный высоким забором с колючей проволокой. Повторял, когда не мог уснуть по ночам, слушая, как плачет парень на соседней койке. Кастиэль ненавидел Мэг. Ладно, нет. Это была ложь. Кастиэль это знал. Потому что на данный момент Мэг была его единственным более или менее близким человеком, но он очень хотел ненавидеть ее и это уже правда. Если бы он мог ненавидеть Мэг, все было бы проще, внутри стало бы легче. Тогда был бы кто-то кому он мог адресовать эту глухую, беспредметную ярость, которая копилась в груди. Но он не мог. Потому что Мэг… она хотела как лучше и это было хуже всего. Когда Кастиэль начал употреблять наркотики, он довольно быстро узнал про многие реабилитационные заведения. Разговоры о них ходили среди тех, кто покупал дозы в подворотнях, кто знал, сколько стоит упаковка шприцов в круглосуточной аптеке, кто умел отличить ломку от отравления. Но он не думал, что туда попадет. Внешне он был мало похож на наркомана. Да, у него всегда была под рукой доза, но он научился высчитывать время от ломки до ломки с точностью до часа, чувствовал приближение приступа задолго до того, как начиналась дрожь. Он успевал высыпать дорожку или достать шприц раньше, чем тело начало предавать. А то, что он нюхал или колол, трудно было назвать настоящей наркотой. Все это были до ужаса разбавленные смеси: дешевые, уличные, наполненные чем попало. Половина из них не влияла на его организм так, как настоящие наркотики. Все это только туманило сознание, делало мысли вязкими, притупляло края. Вторая половина скорее быстрее убила бы его, чем довела до какого-то неприятного внешнего вида. Так что да, он не думал, что попадет в рехаб. Но он попал. Потому что Мэг была демоном во плоти. В хорошем смысле или в плохом, Кастиэль так и не решил. Она смогла каким-то образом уговорить Кроули ей помочь и Макклауд расчехлил какие-то свои связи, позвонил кому-то, кому не следовало звонить, пообещал что-то, о чем Кастиэль предпочитал не думать, и теперь Кастиэль сидел в комнате с белыми стенами, на нем была дурацкая медицинская одежда и наркотиков не было. Он чувствовал, как внутри начинает сворачиваться холодный, липкий ком. Ломка пришла не сразу. Сначала была просто тоска. Та самая, привычная, которая жила в нем уже давно, но теперь нечем было ее залить. Он сидел на койке, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Ничего не болело, не ломило, не крутило, просто было пусто. Пустота эта была густой, осязаемой, она заполняла легкие, мешала дышать. Потом пришла мелкая, противная дрожь, которая начиналась в пальцах и ползла вверх по рукам, по плечам, по спине. Кастиэль пытался сидеть неподвижно, но тело не слушалось. Пальцы дергались сами по себе, выстукивая дробь по коленям. Он сжимал их в кулаки, вдавливал ногти в ладони, но дрожь не унималась. Она перекинулась на челюсть и зубы начали выбивать дробь. Потом его начало выворачивать желчью от которой саднило горло, но достаточно быстро желудок опустел и начал просто сжиматься в спазме, выталкивая наружу пустоту, и Кастиэль стоял на коленях перед унитазом, вцепившись в холодный фарфор, и не мог остановиться. Потом ломка накрыла по-настоящему. Кости ломило так, будто их выкручивали из суставов. Каждая клетка тела кричала. Он лежал на койке, скрючившись, пытаясь найти позу, в которой можно было бы вытерпеть, но такой позы не было. Ноги дергались сами по себе, руки выгибались, пальцы скрючивало, и он не мог их разогнуть. Он не помнил, когда начал кричать. Просто в какой-то момент понял, что из горла вырываются звуки скорее похожие на вой. Ему было плевать, кто слышит. Ему было плевать на врачей, на соседей, на весь мир. Тело горело. Кожа чесалась так, будто под ней ползали миллионы муравьев. Кастиэль царапал себя, оставляя красные полосы на руках, на груди, на лице. Кровь выступала мелкими каплями, но это было единственное, что отвлекало хоть на секунду. Он потерял счет времени, день смешался с ночью, он не знал, сколько прошло: два дня, три, неделя? Он лежал в собственной рвоте и поту, пока медбратья не приходили перестилать постель. Они делали это молча, без жалости, без брезгливости. Просто работа. Но даже тогда Кастиэль не начал молится. Однажды он подумал об этом — о Боге — и послал его куда подальше. Но он все равно умолял кого-то сам не зная кого, он просто шептал в пустоту. «Пусть это закончится». «Пусть я умру. Пусть это все закончится». Оно не закончилось. Он не умер. Через пять дней — он узнал об этом позже, когда смог снова смотреть на календарь, — боль начала отпускать, тело перестало выкручивать, судороги стали реже и он смог встать. Смог дойти до душа, включить воду и стоять под ней, пока она не стала ледяной. Когда ломка отступила полностью, внутри образовалась пустота. Не та, густая и липкая, которая была раньше, скорее какая-то чистая, стерильная, как в операционной, где выскребли все внутренности и оставили только оболочку. Тогда Кастиэль смог приглядеться к окружающей обстановке и понял, что в этом рехабе было… ну, еще год назад Кастиэль сказал бы, что это ужасное место, где невозможно выжить. Год назад он еще помнил, что такое нормальная жизнь. Год назад он бы сравнил это место с тюрьмой, с концлагерем, с чем-то из книг про монстров. Теперь же он просто считал, что это не лучшее место. Отдыхать сюда ехать точно не стоит, но выжить можно. Хотя постоянное психологическое давление его действительно раздражало. Психиатры задавали одни и те же вопросы. «Как ты себя чувствуешь? Что привело тебя к наркотикам? Как ты думаешь, почему ты здесь? Ты осознаешь свою проблему? Ты готов работать над собой?» Кастиэль отвечал односложно: «Нормально. Жизнь. Вы меня привезли. Нет. Нет». Ему казалось, что они пытаются залезть к нему в голову, вывернуть наизнанку, найти там что-то, что можно было бы сломать. Потом он понял, что так оно и есть. Это была их работа — ломать. Разбирать по кусочкам и оставлять, чтобы человек сам собирал осколки. Кастиэль внимательно слушал все, что ему говорят и не запоминал ничего из этого. По большей части он просто издевался над врачами: отвечал сарказмом, вспоминал старые анекдоты, которые любил Габриэль, много умничал и отказывался говорить нормально. Это было единственное, что хоть немного развлекало его в этом аду. Они злились — он наслаждался. — Ты веришь? — спросил психиатр. — В Бога? — Нет. — Никогда не верил? — Верил. Перестал. — Почему? — Удивительно, но если верующий скажет верующему, что вчера видел Бога, тот ему не поверит. Психиатр поставил галочку в карте и Кастиэль фыркнул. Он никогда не видел, что этот человек пишет, но примерно представлял себе и картина там явно была не радостная. — Как ты думаешь, почему ты здесь? — продолжил психиатр. — Потому что моя соседка — сумасшедшая и у нее слишком много свободного времени. — Ты считаешь, что твоя проблема не в наркотиках? — В данный момент моя проблема — это ты. — Я здесь чтобы помочь тебе, — сказал врач. — Спасибо, но пока я собираюсь придерживаться своих плохих решений. Психиатр поставил еще одну галочку. Так продолжалось около трех недель. В итоге врач не мог больше терпеть это и Кастиэля перевели в группу. Сначала это была просто общая терапия — те же вопросы, но теперь больше людей — однако ответы Кастиэля остались прежние, только к ним добавились саркастичные комментарии о том, что рассказывают другие. Кастиэля просили перестать, говорили, что он груб, что жесток, что не должен издеваться над чужим горем, но проблема была в том, что все это действительно смешило Кастиэля: все эти «бедные» люди, которые просто свернули не туда. Кастиэля такая полемика раздражала. Он, по крайней мере, был честен с собой — он не был бедным, его не надо было жалеть, он сам выбрал свой путь, никакая судьба, вселенная или другие люди не были виноваты. Каждое решение Кас принял сам и он это признавал, поэтому все эти «я не виноват, так просто получилось» — вызывали у него злость, смешанную со смехом. В итоге его начали лишать еды. Он сидел на одной воде три дня, потом пять, потом неделю, но еда в этом месте была отвратительной — жидкая каша, пустой суп, хлеб, похожий на резину. А сам Кастиэль, за месяцы на улице, привык голодать, так что не ощутил большой потери. Врачи, видимо, поняли, что метод не работает и тогда они заставили его стоять на коленях на рассыпанном горохе часами. Острые края впивались в кожу, оставляя глубокие отметины, колени распухали, немели, потом снова начинали болеть. Кастиэль считал это верхом средневековья, но должен был признать: это заставило его заткнуться на целых четыре дня. Потому что, когда его выводили из процедурной, он мог только ползти, а не огрызаться. Но четыре дня прошло и сарказм вернулся. Тогда его начали запирать в одиночке. Сначала на часы и для Кастиэля это было скорее отдыхом: там было тихо, не нужно было ни с кем разговаривать, не нужно было слушать крики соседей, не нужно было бояться, что ночью кто-то войдет в комнату. Потом они поняли, что он только рад и начали оставлять его там на дни. Одиночка была маленькой, метра три на три, с голыми стенами, бетонным полом и железной дверью без ручки с внутренней стороны. В углу стояло ведро и больше ничего. Кастиэль сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Он научился отключаться, уходить внутрь себя, туда, где никто не мог до него добраться. Он не жаловался даже когда его держали там по трое суток, без еды, без света. Он не собирался жаловаться или извиняться. Пока его не начали лишать сна. Они заходили в камеру или в его комнату каждые два-три часа, громко стучали по двери, включали яркий свет, кричали. Если он спал — будили. Если не спал — заставляли встать, пройти по коридору, ответить на вопросы. Стоило ему начать засыпать — снова стук, снова свет, снова голоса. Два или три часа сна в сутки, иногда меньше. Мозг отказывался работать, мысли путались, распадались на куски, не складывались в связные предложения. Он забывал, где находится, какой сегодня день, как его зовут, переставал откликаться на поддельное имя. Он начал видеть галлюцинации. Сначала просто тени, которые двигались, когда он поворачивал голову. Потом голоса родных, которые звали его, спрашивали, почему он не вернулся домой. Он отвечал им, и только потом понимал, что в комнате никого нет. Холодная, отстраненная защита, которая помогала ему выживать у Азазеля рухнула. Он снова стал маленьким, испуганным, беззащитным. И в этом состоянии, когда он уже не понимал, где реальность, а где бред, его заставляли бегать кросс на улице в одной футболке на морозе. Земля была твердой, покрытой ледяной коркой. Ветер дул в лицо, обжигал кожу, пробирал до костей. Он бежал босиком, ступни немели и уже через несколько минут он переставал их чувствовать. Он спотыкался, падал, вставал. За ним следили двое санитаров, если он останавливался, его подгоняли, тыкали палкой в спину или кричали в ухо. Он бежал, пока не падал на землю и не мог подняться. Тогда его хватали под мышки, тащили обратно в здание, бросали в камеру. Когда он слег с пневмонией, его лечили, но без особого энтузиазма. Кашель разрывал грудь, мокрота заливала легкие, температура поднималась до сорока. Он лежал на койке, дрожал в ознобе, а медсестра ставила ему укол антибиотика раз в день и уходила. Он не мог есть, не мог пить, не мог дышать без того, чтобы не заходиться в приступе кашля. Кастиэль надеялся, что умрет. Это была хорошая, светлая, спокойная мысль. Он лежал, слушал, как хрипят легкие, и представлял, как все закончится. Просто перестанет биться сердце, и все. Он не умер… к сожалению. Но одно радовало — Каса не били и не насиловали. Он знал, что это происходит. Он видел синяки на лицах других ребят, сломанные пальцы, кровоподтеки на шее, похожие на следы удушения. Видел, как один парень отказался есть обед и его избили до крови прямо в столовой. Это было нормой. А однажды ночью, когда Кастиэль пытался заснуть после продолжительной бессонницы, дверь открылась без стука. Вошел медбрат. Сосед проснулся только когда его схватили за волосы и начал кричать. Кастиэль не двигался, продолжал разглядывать потолок и слушал. Сосед плакал громко, надрывно, как ребенок, хотя Кастиэль знал, что тот уже давно старше. Парень просил перестать, звал на помощь, звал маму. Кастиэль закрыл глаза. Он знал, что может встать, может ударить медбрата по голове чем-нибудь тяжелы, может хотя бы попытаться, но он понимал: если вмешается, его снова отправят на мороз, снова не дадут спать, снова поставят на горох, пока колени не превратятся в кровавое месиво или придумают что-то новое, изощренное, что сломает его окончательно. Так что он просто тихо встал, нашел в темноте свои тапки, вышел в коридор. Медбрат даже не заметил… или ему было плевать. Кастиэль прошел до конца коридора, достал из тайника ключи, которые украл еще в первую неделю, и заперся в одиночке с мягкими стенами. Он сел на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. В голове крутилась одна мысль: «Почему он не может просто заткнуться?». Ему опять не дали поспать. Он не спал уже трое суток, его организм работал на пределе, и эти крики, эти вопли, этот противный, нудный плач… Кастиэль не испытывал сострадания к соседу, он чувствовал злость на то, что кто-то мешает ему лежать в тишине. Злость на то, что ему снова напомнили, в каком дерьме он оказался. Его раздражал не сам факт того, что кто-то трахается на соседней кровати, видит Дьявол, он привык к этому за месяцы работы у Азазеля. Клиенты делали это прямо при нем, иногда не по одному, иногда с ним самим. Он научился отключаться, уходить в себя, не чувствовать. Но Каса бесил звук плача. Каждый всхлип врезался в голову, как гвоздь. Каждый крик отдавался в висках острой болью. Он не понимал, почему нельзя просто заткнуться и потерпеть. Закончить это быстро, не привлекать внимания. Как будто этот пацан не понимал, что его крики сделают только хуже. Что медбрат разозлится, что будет больнее, что завтра он придет снова и Кастиэль снова не сможет спать на кровати. Со временем он, конечно, понял ужас этой ситуации и ужас своей собственной реакции. Понял, что стал тем, кого боялся. Тем, кому плевать. Тем, кто может слышать чужую боль и чувствовать только раздражение. Но это было гораздо позже, когда все это осталось далеко позади. В общем, да, избиения и изнасилования были нормой в этом аду, но самого Каса почему-то не трогали. Это казалось странным, он был таким же пациентом, как все, но в итоге он понял, что это не совсем так. Он знакомый Кроули и этот подонок наверняка пригрозил всем здешним работникам. Сказал, что они могут делать что угодно с другими, но Кастиэля трогать таким образом нельзя. Что же, по крайней мере за это Кас мог его благодарить. Если бы он вообще кого-то мог благодарить. Но несмотря на все это самым худшим Кас считал гребаный календарь на стене в его комнате. Он срывал его и разрывал на мелкие кусочки. Врачам это надоело после третьего раза и они наказали его легким ударом тока. Боль была резкой, короткой, но запоминающейся. Кастиэль понял: если врачей это настолько раздражало, что они были готовы пойти против Кроули, то Касу стоит прекратить, иначе добром это не кончится. В итоге календарь остался висеть на стене и его сосед отсчитывал чертовы дни. Каждый вечер он перечеркивал очередную клетку, и Кастиэль это ненавидел. Он знал, что ведется отсчет, но не понимал до чего. Благодаря календарю он так же знал, что ему больше не тринадцать. Свое четырнадцатилетие он провел, бегая кросс зимой на улице в одной футболке. Ветер бил в лицо, легкие разрывались от кашля, ноги не слушались. Он упал три раза, прежде чем закончил дистанцию. Потом его привели на групповую терапию и Кастиэль ни разу ничего не прокомментировал, потому что все это время просто пытался согреться. Календарь на стене показывал март и Кастиэль, посчитав, понял, что провел здесь шесть месяцев. Шесть месяцев ада. И Кас очень хотел убить Мэг за то, что она его сюда поместила. Он представлял, как встретит ее, как схватит за горло, как будет трясти, кричать, спрашивать, как она посмела. Как заставит ее понять, что она сделала. Как заставит ее прочувствовать каждую секунду этих шести месяцев. А потом врачи вывели его на весеннюю улицу. Кастиэль даже не понял, что происходит, как его буквально вытолкнули за ворота и захлопнули двери. Кастиэль стоял на улице, не веря в то, что оказался здесь. Он поднял голову, подставляя ее под солнечные лучи. Пахло землей, прелыми листьями, чем-то свежим и живым. И тут он увидел Мэг: она стояла у обочины, прислонившись к мотоциклу. В старой косухе, джинсах, тяжелых ботинках. Волосы собраны в небрежный хвост, на лице что-то между облегчением и страхом. Он сделал шаг к ней. Потом еще один. — Привет, Майк, — сказала она тихо. Кастиэль остановился в двух шагах от нее. Смотрел в ее лицо и вдруг понял, что не может ударить, не может кричать, не может делать ничего из того, что представлял в одиночке. Потому что этот ад остался позади. Слезы хлынули сами. Громкие, надрывные, как у ребенка. Он не мог их остановить и даже не пытался. Впервые после Стива, впервые за почти два года, он заплакал. Он стоял посреди улицы, на ветру, и рыдал, вытирая лицо рукавами, а Мэг стояла рядом, не касаясь, не говоря ни слова, просто была рядом, понимая, что никакие объятия Кастиэлю сейчас не нужны. Когда он закончил — выдохся, высморкался в рукав, перестал дрожать, — Мэг протянула ему шлем. — Поехали домой, — сказала она. Кастиэль взял шлем и забрался на мотоцикл сзади, обхватил ее за талию. Ветер трепал его волосы, выбивающиеся из-под шлема. Он чувствовал тепло Мэг, вибрацию мотора, запах бензина и выхлопных газов, и думал о том, что никогда в жизни больше не прикоснется к наркотикам. Не потому что его вылечили, не потому что он понял, как это вредно, не потому что врачи в рехабе до него достучались, а потому что страх перед этим местом ему привили намертво. Он сидел в нем, врос в кости, въелся в каждую клетку. Если чтобы сюда не возвращаться, ему надо никогда больше не нюхать, не колоть, не глотать — он так и сделает.

***

Май, 2003 год. США, штат Индиана. город Питсбург.

Кастиэль держался как мог, правда. Каждое утро, просыпаясь на диване или в своей комнате, он говорил себе: «Сегодня не буду… и завтра не буду и послезавтра. Никогда больше». Каждую свою получку, каждые чаевые, каждую мелочь, которая оказывалась в кармане, Кас отдавал Мэг. Он садился на кухне, выкладывал на стол мятые купюры и монеты и объяснял, какая часть на что должна быть потрачена. Он не оставлял себе ничего, чтобы не было возможности купить дозу. Он не хотел возвращаться в то место. Он скорее умрет. Но даже этого не отменяло того, что он хотел дозу. Это было тихое, вкрадчивое желание. Оно приходило по утрам, когда он открывал глаза и не понимал, зачем проснулся. Оно приходило днем, когда он стоял за барной стойкой, наливал посетителям их законный яд и чувствовал, как пальцы чешутся отлить себе чуть-чуть. Оно приходило ночью, когда он лежал без сна, смотрел в потолок и перебирал в голове имена и телефоны. Он знал, у кого можно взять. Он знал, где искать. Он знал, сколько это стоит и как попросить, чтобы не обманули. Это знание было такой же частью его, как умение читать или завязывать шнурки. Оно никуда не делось. Но он держался, не позволял себе сорваться и чувствовал себя мертвым. Как будто кто-то вынул из него все внутренности, оставив только кожу и кости, и теперь внутри нет ничего. Только холодная, липкая пустота. Он стал медлительным и вялым. Раньше он схватывал все на лету, успевал за десять минут сделать то, на что другие тратили полчаса. Теперь он застывал посреди зала, глядя в одну точку, и не мог вспомнить, зачем пришел. Посетители окликали его по два-три раза, прежде чем он оборачивался. Он жил на автомате, как робот, который выполняет программу, но давно уже не понимает, зачем она написана. Он забыл в чем смысл жизни и начал сомневаться был ли этот смысл вообще. А что самое худшее — без наркотиков он начал чаще думать о семье. Стоило ему хоть на секунду остаться в тишине и перед глазами вырисовывался высокий потолок в гостиной, он начинал чувствовать запах воска и полироля, слышал тихое тиканье напольных часов. Вспоминал, как мать гладила его по голове, когда он болел. Как отец учил его читать молитвы, и его ладонь была тяжелой и теплой на затылке. Как Михаил показывал ему, как правильно забивать гвозди. Как Габриэль объяснял ему разницу газа и тормоза на мотоцикле. Как Анна тайком приносила ему сладости. Он постоянно видел свою старую школьную фотографию в газетах. «Пропал без вести», — было написано внизу. «Всех, кто что-либо знает, просим обратиться». Он смотрел на свое старое фото — натурального цвета волосы, аккуратный пробор, ясные глаза, идеально выглаженная белая рубашка, — и ему хотелось блевать. Кто этот мальчик? Кто этот хороший, правильный мальчик, который улыбается в объектив, который верит в Бога, который не знает, что такое ломка и как пахнет дешевый героин? Это был не он. Это был кто-то другой. Кто-то, кого больше не существует. В какой-то момент все это дошло до того, что Мэг пришлось ограничить его доступ к алкоголю. Это случилось не сразу. Сначала она просто смотрела, сколько он пьет. Потом начала комментировать. Потом сказала: «Хватит». — Майк, ты пьешь каждый день, — сказала она, стоя на кухне, сложив руки на груди. — Это не нормально. — Нормально, — ответил он, не глядя на нее. — Я работаю в баре. Все бармены пьют. — Ну да, ты же знаешь такое огромное количество других барменов. Этим же вечером Мэг убрала все бутылки из квартиры. Даже дешевое вино, которое она иногда пила по вечерам. У них остались только вода, сок и молоко. — Я схожу с ума, — сказал Кастиэль, открывая дверцу холодильника в пятый раз за вечер, будто надеясь, что там волшебным образом появится что-то новое. — Мне просто нужно… — Что тебе нужно? Он не знал. Ему нужно было что-то. Что угодно только бы в голове стало тише. Только бы пустота перестала быть такой огромной. Что-то, что помогло бы дышать, не чувствуя, как легкие сжимаются спазмом. В итоге он начал много курить. Сначала пачку в день, потом две. Сигареты были дешевыми, вонючими, но они давали хоть что-то. Жалкие несколько минут, когда руки заняты, а мыслей нет. Мэг запретила и это. — Ты убьешь себя, — сказала она, выкидывая его последнюю пачку в мусорное ведро. — Это моя жизнь, — огрызнулся он. Она хотела как лучше и Кастиэль это понимал. Объективно, с точки зрения здравого смысла, она действительно помогала. Не давала ему сорваться, держала в узде, заставляла двигаться дальше. Но на субъективный взгляд Кастиэля, она просто забрала все, что помогало ему жить. Он сидел на кухне, сжимая в руках кружку с чаем, и смотрел, как Мэг готовит ужин. Она что-то рассказывала — про работу, про Кроули, про какого-то идиота, который пытался обсчитать бар. Слова доносились до него приглушенно, как сквозь вату. — …и он такой: «Я тут постоянный клиент, имею право», а Кроули ему: «Постоянные клиенты у нас не воруют» и … — Мэг, — перебил он. — Что? — Ты когда-нибудь думала, что я, может быть, не хочу, чтобы меня спасали? — Что? — Она замерла с ножом в руке и посмотрела на него. — Не знаю, — сказал он честно. — Я просто… не знаю, зачем мне все это. Я встаю утром, иду на работу, прихожу домой, ем, сплю. Зачем? Я не… Он замолчал слова застряли в горле, не находя продолжения. Мэг не ответила. Просто отвернулась и продолжила резать овощи. Нож стучал по доске ровно, ритмично, и в этом звуке было что-то окончательное, как будто она поставила точку в разговоре, который не хотела вести. Кастиэль не стал настаивать. Встал, ушел в свою комнату, лег на кровать и смотрел в потолок, пока за стеной не стихли шаги и не погас свет. На следующий день Мэг не дала ему после работы просто прийти домой и рухнуть на диван. Она ждала у черного хода, прислонившись к мотоциклу, с двумя шлемами в руках. — Иди сюда, — сказала Мэг, кидая ему один шлем. Он поймал его на рефлексе, не успев сообразить. — Куда? — Не задавай вопросов. Она уже сидела на мотоцикле, заводила двигатель. Кастиэль постоял секунду, взвешивая варианты. Спорить с Мэг было бесполезно, если она что-то решила, легче подчиниться, чем объяснять, почему тебе хочется просто лечь лицом в подушку и не двигаться. Он надел шлем, забрался на пассажирское сиденье, обхватил ее за талию. Мотор взревел, и они вписались в вечерний поток. Они ехали долго — за пределы города, по шоссе, потом по разбитой асфальтовой дороге, потом по грунтовке. Кастиэль не спрашивал, куда. Ветер свистел в ушах, заглушая мысли. Голова была пустой, и это было почти приятно — просто ехать, ни о чем не думая, чувствовать, как под колесами мелькает размытая серая лента. Когда они остановились, он понял, где они. Старая промзона на окраине, заброшенные ангары, освещенные фарами десятков машин и мотоциклов. — Это твое решение? — Кастиэль фыркнул, стягивая шлем. — Притащить меня смотреть гонки, которые устраивает Кроули? — Нет, — Мэг улыбнулась той своей улыбкой, которая обозначал, что девушка задумала нечто серьезное. Она спрыгнула с мотоцикла и быстрым шагом направилась к группе людей, собравшихся у линии старта. Кастиэль пошел за ней, не понимая, что происходит. У линии стояло несколько байков — низкие, агрессивные, с матовыми боками и моторами, которые урчали, как звери, доставляя Кастиэлю невероятное удовольствие одним только звуком. Гонщики возились с подвеской, проверяли давление в шинах, курили, перебрасывались короткими фразами; Мэг подошла к одному из них — высокому парню в серой футболке, который сидел на корточках рядом с мотоциклом и что-то проверял, на нем был надет шлем, но остальное снаряжение валялось на сиденье его мотоцикла. Они о чем-то заговорили. Кастиэль остался в стороне, сунув руки в карманы, и делал вид, что ему все равно. Потом гонщик поднялся, снял шлем и пошел к нему. Это был парень лет двадцати пяти, с обветренным лицом и цепкими серыми глазами. Он оглядел Кастиэля с ног до головы и фыркнул. — Так это ты новенький, да? — Что? — Кастиэль моргнул, пытаясь осмыслить сказанное. — Кроули вчера сказал, что ты возможно попробуешь свои силы, — парень усмехнулся, сунул руки в карманы штанов. — Хотя я ожидал, что ты будешь постарше. Выглядишь как школьник. — Еще раз, что? — Держи, — Он протянул Кастиэлю синий матовый шлем, но Кас не взял его. Он посмотрел на шлем, потом на Мэг, потом на парня. — Нет-нет-нет-нет, — затараторил он, отступая на шаг. — Вы с ума сошли? Я не… — Мне сказали, что ты хочешь, — парень нахмурился, перевел взгляд на Мэг. — Он хочет, — Мэг улыбнулась своей самой невинной улыбкой. — Просто еще не знает об этом. — Да? — Кастиэль чувствовал, как внутри закипает злость. — Так не бывает! Я не могу хотеть того, о чем не знаю! Мэг тяжело вздохнула. Она забрала шлем у гонщика, кивнула ему, мол, иди, я сама разберусь и парень, пожав плечами, быстро скрылся из виду, явно радуясь, что вся эта драма его не коснется. — Ты не первый бывший наркоман, которого я знаю, — сказала Мэг спокойно. — И не первый, кого до сих пор тянет. Все по-разному с этим справляются: кто-то начинает фанатично качаться в спортзале; кто-то уходит в работу с головой; кто-то играет в опасные игры, но всем нужна замена. Что-то, чем можно себя занять и не думать. Она шагнула ближе, ткнула шлемом ему в грудь. Кастиэль машинально подхватил его, чтобы не уронить. — Я не позволю тебе спиться, — продолжила Мэг. — И не позволю заработать рак легких в четырнадцать гребаных лет, так что… — она кивнула на трассу. — Многие здесь пришли в гонки, пытаясь найти смысл, заполнить пустоту, с чего ты взял, что ты отличаешься от них? — Вчера я намекнул, что хочу умереть, но это не означало, что ты должна подтолкнуть меня к этому, — огрызнулся Кастиэль, но пальцы уже скользили по гладкому пластику шлема, и где-то глубоко внутри, шелохнулся легкий азарт. — Ты не умрешь, — Мэг улыбнулась, и в этой улыбке была уверенность, которая бесила и успокаивала одновременно. — Когда в прошлый раз я позволила тебе сесть за руль моего мотика, ты разогнался так, что меня чуть инфаркт не хватил. Так что хватит ныть, я знаю, что тебе это нравится. — Круто, — фыркнул Кастиэль, но шлем не вернул. Кас быстро надел куртку и перчатки, оставленные тем гонщиком. Он чувствовал, как чужая одежда облегает тело, как пахнет кожей и потом прежнего владельца. Перчатки сели идеально, будто литые. Куртка была великовата в плечах, но он затянул ремни, и она села плотно. Он забрался на мотоцикл, нашел ногами подножки, обхватил руками руль, положил ладони на ручки газа. Тело вспомнило все само. Пальцы легли туда, куда нужно, позвоночник выстроился в линию, плечи расслабились. Он закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Выдохнул. Если он сегодня умрет, то по крайней мере виновата будет Мэг. Он не совсем понимал, как работают гонки, он никогда ими не интересовался. Не знал маршрута, не знал правил, не знал, кто будет стартовать рядом и когда надо нажимать на газ. Вокруг него выстроились еще семь или восемь мотоциклов — он сбился со счета, потому что свет фар бил в глаза, а сердце уже начало колотиться где-то в горле. Кастиэль ждал, не понимая, чего. Потом все вокруг завели моторы и Кастиэль повторил. Вибрация прошла сквозь сиденье, сквозь позвоночник, сквозь руки, вцепившиеся в руль. Флаг опустился. Мир взорвался. Все мотоциклы рванули одновременно, с визгом шин, с облачками дыма и пыли. Кастиэль дернулся вперед, чуть не пропустив старт, но рефлексы сработали быстрее сознания. Дорога, если это можно было назвать дорогой, уходила в темноту. Просёлок, разбитый колесами грузовиков, с колдобинами, рытвинами, лужами, в которых отражались звезды. Кастиэль видел только узкую полосу перед собой, а остальное было чернотой. Мотоцикл трясло. Каждую кочку, каждую выбоину он чувствовал позвоночником, зубами, всеми клетками собственного организма. Колеса то цеплялись за грунт, то теряли сцепление, и он летел вбок, выравнивал, снова газ, снова тряска. Это. Было. Самоубийством. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он не мог понять, где дорога, не мог разобрать поворотов, не мог рассчитать скорость. Адреналин заливал кровь, туманил рассудок, превращал мир в мелькание теней и света. Он вцепился в руль, сжал его так, что побелели костяшки. Спереди, где-то далеко, гудели другие моторы. Он отстал, он точно отстал, он вообще не должен был здесь быть, он не умеет, он разобьется, он… Первый поворот пришел внезапно: дорога ушла влево, резко, без предупреждения и Кастиэль инстинктивно нажал на тормоз, наклонил байк, и тот послушно завалился в поворот, чуть не коснувшись подножкой земли. Страх обжег внутренности, но в тот же миг, когда он выровнялся и снова нажал на газ, что-то щелкнуло. Он понял. Понял, как это работает, как нужно наклоняться, как чувствовать занос, как доверять мотоциклу, который знает дорогу лучше, чем ты. Кас перестать бояться и начал просто… ехать. Он набрал скорость и совершил первый обгон. Второго он взял на прямой — выжал газ до отказа, ветер засвистел в ушах, шлем загудел, а в груди разливалось что-то огромное, горячее, живое. Он обходил одного за другим. Нырок в поворот, газ на выходе, снова нырок, снова газ. Мотоцикл вибрировал, дрожал, рычал, но не подводил. Кастиэль чувствовал каждую неровность дороги, каждый камень под колесами, каждое изменение сцепления. И ему это нравилось. Впервые за три месяца пустота внутри него заполнилась. Не тихо, не постепенно, а разом, как будто кто-то открыл шлюзы. Мысли исчезли. Боль, пустота, тоска — все смылось адреналином, ветром, скоростью. Он не думал о том, какой он по счету, ему было плевать, когда гонка закончится. Он просто ехал. И он забыл сбросить скорость перед следующим поворотом. Кас слишком поздно понял, что надо поворачивать. Он нажал на тормоз после того, как повернул руль, надеясь, что это поможет, но сложно спорить с физикой. Мотоцикл накренился, колесо потеряло сцепление, и его швырнуло в сторону. Удар был жестким. Плечо встретилось с грунтом, потом ребра, потом бедро. Его катило по земле, камни рвали куртку, шлем стучал по чему-то твердому. Он слышал скрежет пластика, чувствовал, как песок забивается под одежду, как что-то хрустит в левом боку. Он остановился, врезавшись спиной во что-то твердое. Дерево. Ствол ударил в лопатку, вышиб воздух из легких. На секунду потемнело в глазах, перед ними поплыли цветные круги. Где-то рядом, метрах в пяти, грохнуло еще раз — второй мотоцикл, тот, что ехал за ним, не успел увернуться, зацепил его байк и тоже отправился в полет. Кастиэль слышал, как скрежещет металл, как кто-то ругается, как подбегают люди. Он лежал на спине. В шлеме было душно, но он не мог поднять руку, чтобы снять его. Ребра ныли, в левом боку пульсировала тупая, глубокая боль. Плечо горело, наверное, содрано в кровь. Он шевелил пальцами ног и радовался, что они слушаются, а вот правая рука отзывалась с трудом, но он почти не чувствовал боли. Ему давно не было так хорошо. Он улыбнулся. Сквозь боль, сквозь песок во рту, сквозь понимание, что сейчас прибежит Мэг и будет орать, и что завтра его тело будет напоминать один сплошной синяк, и что Кроули, наверное, запретит ему даже приближаться к мотоциклам после такого. Он улыбался, глядя в черное небо, где между облаками проглядывали тусклые звезды. Кажется, он нашел себе новое хобби.

***

Июль, 2003 год. США, штат Индиана. город Питсбург.

К ужасному сожалению Кастиэля, Кроули редко устраивал мотогонки, он предпочитал обычные, на машинах. Кас начал ходить на них, просто посмотреть. Он стоял у ограждения, видел, как машины уходят в темноту, и чувствовал, как внутри скребется что-то голодное, нетерпеливое. Он хотел участвовать. Проблема была в том, что он не умел водить машину. Особенно спортивную. Особенно на трассе, где любая ошибка отправляет в кювет или в бетонную стену. Но если есть проблема — есть и решение. Это самое решение заняло три недели уговоров, две ссоры, одну разбитую кружку и один взгляд, который Мэг назвала «щенячьим». Кастиэль применил его в самый нужный момент, глядя на подругу с такой тоской и безнадежностью, что она сдалась, закатила глаза и сказала: — Ладно, черт с тобой, я научу, но если ты убьешь меня во время уроков, я воскресну только чтобы забрать тебя с собой. Мог ли он пойти в настоящую автошколу? Наверное, да. Там были бы инструкторы, учебные машины, экзамены, права, но Кастиэль считал это слишком сложным, дорогим и через чур официальным. Он не любил места, где нужно показывать документы, отвечать на вопросы, сидеть в очереди. Гораздо проще было выпросить у Кроули какую-нибудь старую тачку, выехать ночью на трассу и учиться там, где никто не видит. По началу дело шло со скрипом. Кастиэль путал газ и тормоз, а сцепление было его личным врагом: машина глохла раз за разом, дергалась, подпрыгивала, пока Мэг сидела рядом и методично теряла остатки терпения. — Газ! Газ давай! — кричала она. — Нет, не так! Сцепление! Сцепление, мать твою! Кастиэль стискивал зубы, переключал передачу, и машина снова глохла посреди пустой трассы. Ему понадобилось несколько месяцев, чтобы освоить управление. Недели тренировок, выжатые нервы, бесконечные круги по промзонам и ночным улицам. Это было сложно и энергозатратно, а у Мэг несколько раз чуть не случился инсульт, когда Кастиэль, пытаясь въехать в узкий проезд между гаражами, чуть не снес левое зеркало и половину стены. Но в итоге все было не так плохо. Кастиэль перестал путать педали, перестал бояться скорости внутри металлической коробки, перестал вздрагивать на каждом повороте. Машина стала продолжением его тела. Он чувствовал, как вибрирует руль, как двигатель набирает обороты, как шины цепляются за асфальт. И внутри что-то разворачивалось, расправлялось, дышало полной грудью. Сейчас он вновь сидел за рулем и гнал по городским дорогам. Ночь была поздняя, почти пустая. Светофоры мигали желтым, фонари тянулись вдоль дороги длинной ниткой, и Кастиэль выжимал педаль газа на полную. Стрелка спидометра ползла вверх, мотор выл, как зверь, которого держат на привязи, но Кастиэль не сбавлял. У него не было конкретного маршрута, он просто ехал, пока Мэг на пассажирском сиденье получала очередную остановку сердца. Она вцепилась в ручку над дверью, смотрела на дорогу широко открытыми глазами и что-то тараторила, но Кастиэль не слышал. Вернее, слышал, но слова доносились до него сквозь толстый слой ваты и не имели значения, не проникали в сознание. Они были просто шумом, таким же, как ветер за окном, как гул мотора, как шелест шин по асфальту. Свет фар выхватывал кусок дороги — серый, с разметкой, которая мелькала под колесами. Слева и справа тянулись фонарные столбы, и они сливались в сплошную линию, в коридор. Кастиэль смотрел вперед и видел только этот длинный, бесконечный, уходящий куда-то в темноту туннель. Он ехал, поворачивал, пролетал перекрестки на желтый, иногда на красный, не замечая. Светофоры мелькали сверху, бросали цветные блики на капот, и он проскальзывал под ними, как иголка сквозь ткань. Скорость только росла: стрелка спидометра дрожала на ста восьмидесяти, поднимаясь все выше. Мотор выл на пределе, машина вибрировала, но он не сбавлял. Он выжимал из автомобиля то, на что тот даже не был способен. В зеркалах заднего вида мелькал пустой город, огни, дома, деревья — все расплывалось в одну серо-желтую полосу. Он ехал на инстинктах. Ноги сами давили на педали, руки сами выворачивали руль, тело само чувствовало повороты, наклонялось, перераспределяло вес. Машина слушалась, как живая, как будто они срослись, стали одним целым. Внутри, там, где обычно была пустота, теперь было что-то другое. Не покой, не радость, что-то большее. Что-то, что заполняло его целиком, до краев, не оставляя места ни для чего другого. — Михаил! Голос Мэг пробился сквозь пелену, как нож сквозь ткань. Резкий, громкий, испуганный. Кастиэль дернулся, мир вернулся. Он повернул руль, вдавил тормоз резче, чем нужно. Машина крутанулась один раз, два, шины завизжали по асфальту, запахло горелой резиной и они замерли посреди пустого перекрестка. Кастиэль сидел, сжимая руль, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Мэг рядом дышала так же часто, вцепившись в ручку двери так, что побелели костяшки. — Ты… — начала она, но не договорила, потому что сзади, где-то за поворотом, завыла сирена. Кастиэль посмотрел в зеркало заднего вида. Вдалеке, метрах в трехстах, мелькнули синие огни. — Менты! — крикнула Мэг. Адреналин, который только начал спадать, ударил снова. Кастиэль вдавил в газ и развернул машину. В зеркале заднего вида синие огни становились ярче, ближе. Сирена выла, приближалась. Кастиэль гнал по узкой улице, проскакивая перекрестки, сворачивая в проулки, петляя между домами. Сердце стучало в такт двигателю. — Налево! — крикнула Мэг. Он нырнул в арку, вылетел во двор, проскочил между припаркованными машинами, чуть не снес мусорный бак. Сирена осталась где-то сзади, но ненадолго, через секунду он снова услышал ее, теперь справа. — Они разделились, — сказала Мэг, глядя в боковое зеркало. — Одна машина пошла в обход. Давай, давай! Кастиэль выжал газ, вылетел на широкий проспект, проскочил перекресток на красный, чудом не врезавшись в такси. Таксист засигналил, что-то крикнул, но Кастиэль уже сворачивал в темный проулок между двумя высотками. — Сюда! — Мэг ткнула пальцем в узкий проезд между гаражами. Он вписался, не сбавляя, стены мелькнули в сантиметрах от зеркал, потом вылетел на пустырь, проскочил его по диагонали, уходя от синих огней, которые уже засветились в зеркале. — Сюда! В подворотню! — крикнула Мэг, указывая налево. Он свернул в черный провал между двумя старыми зданиями, нажал на тормоз, выключил фары, заглушил мотор. Тишина ударила по ушам после воя сирены и рева двигателя. — Пригнись, — прошептала Мэг, и Кастиэль послушался. Они оба сползли вниз, так что над приборной панелью оставались только макушки. Кастиэль сидел, вжавшись в кресло, и смотрел в щель между рулем и дверью. Сирена приближалась. Сначала далеко, потом ближе, потом прямо за спиной, но в итоге она прошла мимо. Быстро, будто погоня все еще продолжалась. Когда сирена стала еле слышной, Кастиэль позволил себе выдохнуть. Громко, со свистом, как человек, который только что вынырнул из воды. Мэг рядом выдохнула так же и откинулась на спинку кресла. — Ты идиот, — сказала она, не открывая глаз. — Ты конченый псих, Майк. — Знаю, — прошептал он. — У тебя нет прав, у тебя документы левые, у тебя… — Я знаю, Мэг. Она открыла глаза, повернулась к нему. В темноте он видел только ее силуэт, но чувствовал ее взгляд — злой, испуганный, любящий. — Что это вообще было? — спросила она тихо. — Я тебя звала, кричала, а ты… — Я не знаю, — сказал он честно. — Просто… я… Дорога превратилась в туннель, Мэг и я ехал по этому тоннелю и просто… я не слышал тебя. Мэг помолчала. Просто положила руку на его плечо, сжала, отпустила. — Поехали домой, — сказала она. — Только медленно. Очень медленно. И так шел месяц за месяцем. Кастиэль тренировался в городе каждую свободную ночь. Наматывал круги по промзонам, учился чувствовать заносы, тормозить на пределе, входить в повороты так, чтобы шины выли, но не срывались. Мэг сидела рядом, стискивала зубы, вцеплялась в ручку над дверью и время от времени выдавала короткие, емкие инструкции, которые Кастиэль научился слышать даже сквозь рев мотора и собственный пульс. Это продолжалось пока Мэг наконец не решила, что он готов. — Ну что, Шумахер, — сказала она, глядя на него с притворной серьезностью. — Покажешь, чему научился или разобьешься на первом же повороте? — Ага, — кивнул он. — Спасибо большое за доверие. Она усмехнулась, но в глазах у нее было что-то теплое, почти гордое. Первая гонка была страшной. Кастиэль шел последним почти всю дистанцию. Не мог обогнать, боялся рисковать, проваливал повороты, тормозил там, где нужно было давить газ, но он доехал до финиша и не разбился. Это можно было считать успехом. Когда он вылез из машины, ноги тряслись, а в груди горело что-то огромное, похожее на ликование. Это было захватывающе. Это было восхитительно. Это было опасно и прекрасно одновременно. Кастиэль полюбил гонки всей душой и не понимал, почему раньше этого не делал. Почему терял время на наркотики, на алкоголь, на сигареты. В мотоцикле, в машине, в скорости было что-то такое, что заполняло его целиком, не оставляя места ни для чего другого. Первые разы он шел позади, далеко в конце цепочки машин, но со временем научился чувствовать трассу, научился читать чужие ошибки, научился не бояться. Он стал приближаться к середине пелотона, потом к лидерам, и вот на седьмую, кажется, свою гонку он наконец-то сделал это. Он ехал безжалостно, грубо, против правил, которых на уличных трассах на самом деле и не существовало. Он выжимал из машины все, что она могла дать, и даже больше, обходил соперников на виражах, где никто не ждал атаки, давил газ там, где другие сбрасывали, шел на риск, который заставлял сердце замирать, а потом биться с удвоенной силой. Финишную черту он пересек первым. Кастиэль вылез из машины, снял шлем, и воздух ударил в лицо — холодный, пахнущий бензином и победой. Он был доволен. Нет. Не просто доволен — счастлив. Впервые за долгое время счастлив по-настоящему. Он пошел к Мэг, которая стояла у ограждения, скрестив руки на груди, и о чем-то беседовала с Кроули. Оба смотрели на него с разными выражениями, но одинаково пристально. Уже приближаясь, он услышал обрывок диалога. — …создали Дьявола, — тихо сказала Мэг. — Дьявол, который сегодня принес мне кучу денег, — ответил Кроули, и в его вечной полуулыбке проскользнуло что-то похожее на уважение. — Я требую половину. — За что? — Это я его научила. — На моей машине. — Тридцать процентов, — сказала Мэг. — Десять, — решил Кроули. — Двадцать. — Пятнадцать. — Уговор. Они пожали руки, не сводя глаз с Кастиэля, который подошел к ним, все еще сжимая шлем в руке. — Неплохо, Шумахер, — сказал Кроули. — Неплохо. Кастиэль усмехнулся. Внутри все гудело от адреналина, от скорости, от того, что он наконец-то сделал это. Кроули забирал себе большую часть от ставок, но и Кастиэлю перепадало достаточно. После каждой гонки он откладывал деньги в конверт, который теперь лежал не под матрасом, а в тайнике за книжной полкой. Сумма росла медленно, но верно, и через несколько месяцев он смог накопить на свой собственный мотоцикл, а на пятнадцатилетие Мэг подарила ему индивидуальный шлем, явно сделанный на заказ: черный, матовый, с красными полосами на стыках, а на ободе, снизу выделялся радужный флаг. Кастиэль поднял глаза на Мэг. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, и делала вид, что ей все равно. — Ты… — начал он. — Я знаю, что ты не хочешь это скрывать, — перебила она. — Тот парень, который прячется, — это не ты. Ты тот, кто будет размахивать радужным флагом, даже если знает, что из-за этого его изобьют до полусмерти. Он не нашелся, что ответить. Просто надел шлем, застегнул ремешок, и в темном забрале отразилось его лицо — взрослое, серьезное, с глазами, в которых больше не было той детской наивности, но было что-то другое. Что-то, что Мэг называла «жизнью». Для Кастиэля этот шлем был важнее всего остального. И надо сказать, что он не стоял на месте. Сначала были нелегальные гонки, но Кроули был не только организатором подпольных заездов, у него было полно связей и в легальном мире. И когда Кастиэль доказал, что может ехать быстро и стабильно, Кроули начал позволять ему участвовать в мелких, но официальных соревнованиях. Там вознаграждением были не ставки, а вполне конкретная сумма для победителя. Там были кубки и подиумы, все как у взрослых, но Кастиэль всегда сбегал с награждения. Ему хотелось встать на первую ступень, хотелось поднять кубок под крики толпы, но он не мог. Он помнил, что его разыскивали, что он все еще был «пропавшим Милтоном», что одно случайное фото в газете может разрушить его нынешнюю жизнь и поэтому он сбегал. Вылезал из машины и уходил в тень. Деньги и награды всегда забирала Мэг, иногда Кроули и они отдавали все это ему. За эти маневры, а еще за то, что на трассе он всегда подкрадывался незаметно, его назвали «Призрачным гонщиком». Мэг находила это смешным, а Кастиэль не понимал и тогда она заставила его читать комиксы. Кас нашел это занятие интересным, но не сильно увлекательным. Он продолжал работать барменом скорее по привычке, чем по необходимости. Основной заработок теперь шел с гонок, но бар давал стабильность, ритм, возможность не думать о том, что будет, если вдруг что-то пойдет не так. А еще бар давал Мэг, с которой они успели срастись так, что Кастиэль уже не представлял, как можно жить без ее вечного ворчания, без ее громкого смеха, без ее уверенности в том, что он справится. И Кас был действительно доволен своей жизнью. Впервые с тех пор, как сбежал из дома. Впервые за два года. А потом наступил пик — ему было шестнадцать и ему позвонили из гребаной Формулы Форд. Кастиэль сидел в баре, протирал бокалы, когда зазвонил его телефон. Номер был незнакомый, и он чуть не сбросил, но что-то заставило ответить. Женский голос на том конце представилась менеджером команды «JDC Motorsports» и спросила, не хочет ли он приехать на пробы. Он не помнил, что ответил. Кажется, что-то невнятное про то, что подумает, положил трубку, уставился на стену, и Мэг пришлось окликнуть его трижды, прежде чем он вышел из ступора. — Ты чего? — спросила она. — Кто-то умер? — Меня приглашают в Формулу, — сказал он, и голос прозвучал как чужой. Мэг выронила тряпку. Конечно, болиды «JDC Motorsports» были не намного быстрее того, на чем ездил Кастиэль сейчас. Но это была ступень, возможность войти в настоящий гоночный мир, попасть на гонки, где автомобили едут с невероятной скоростью, где трассы настоящие, а соперники — профессионалы. Это то, что ему надо. Это то, чего он хотел. Он тренировался еще усерднее. Пересел с машины на карт. Наматывал круги до рассвета, разбирал свои ошибки, учился у тех, кто был лучше, пытался освоить новый вид транспорта. Кастиэлю так нравилась его новая жизнь, что он совсем забыл одну маленькую деталь — несмотря на чужое имя в паспорте, он все еще был Кастиэлем. Тем самым мальчиком, который сбежал из дома в февральскую ночь, который плакал на кровати, который читал брошюру под матрасом, который был по-настоящему невезучим. То был обычный вечер. Бар почти закрылся, последние посетители разошлись, остались только свои. Кай — парень лет двадцати с вечной щетиной и неизменной курткой «Red Bull» — сидел за стойкой, листая газету. Мэг протирала бокалы, готовясь к завтрашней смене. Кастиэль стоял у стеллажа, расставлял бутылки по местам, чувствуя приятную усталость в мышцах после вчерашней тренировки. — Что-то интересное читаешь? — спросила Мэг, кивнув на газету. — Да не, — Кай фыркнул и бросил газету на стойку. — Умерла какая-то богачка, и все газеты пишут об этом. Не понимаю, чем всем так интересны эти богачи. — Он сделал глоток виски. — Поверь мне, — сказал Кас спокойно, не поднимая головы. — В них нет ничего интересного. — Вот и я так думаю, — Кай пожал плечами. — Но должен признать, эта семейка натерпелась. Три года назад у них пропал сын, потом ушел второй, постарше, сказал, что не хочет иметь с ними ничего общего, а теперь умерла мать. Все же деньги не могут решить всех проблем, да? — Вот тут в точку, — улыбнулась Мэг, и они продолжили разговор, переключившись на что-то другое. Кастиэль перестал слышать. Слова Кая врезались в сознание, как нож. Он вдруг почувствовал, как сердцебиение участилось, воздух стал густым, тяжелым, не проходил в легкие. В груди сжалось что-то холодное, липкое. Сколько богатых семей потеряли ребенка за последние три года? Не очень большое количество, но вдруг… Вдруг это… не то о чем он думает. Он надеялся, что ошибается, что это просто совпадение. Такое бывает, правда? Такое бывает. Он медленно, стараясь не показывать дрожь в руках, подошел к стойке, повернул газету к себе и сердце упало. Фотография была черно-белой, траурной, но он узнал ее сразу. Эти волосы, этот разрез глаз, эта улыбка — его мать. Рядом была статья. Он пробежал глазами строчки, и каждая из них врезалась в память, выжигая там дорожку. «Скончалась после продолжительной болезни». «Осложнения на фоне хронического стресса». «Потеря сына, пропавшего без вести два года назад, подорвала здоровье». «Организм не выдержал». Кастиэль смотрел на фотографию, и мир вокруг перестал существовать. Голос Мэг, голос Кая, шум за окном — все ушло, осталась только эта черно-белая женщина, которая смотрела на него с газетной страницы. Она заболела через месяц после того, как он сбежал. Статья говорила, что причиной стал стресс из-за потери ребенка. Он сделал это с ней. Он довел ее до могилы. Кастиэль моргнул. В глазах защипало, но слез не было, только сухая, выжигающая боль, которая не находила выхода. — Майк? — Мэг окликнула его, и в голосе ее появилось беспокойство. — Майк, ты чего? Он не ответил. Слова застряли в горле колючим комком. Он развернулся и выбежал на улицу, не слыша, как Мэг кричит ему вслед. Легкие сжались, дышать было нечем. Кастиэль подбежал к мотоциклу, натянул шлем, застегнул ремешок, двигатель взревел, и он вылетел со стоянки, даже не зная, куда едет. Он убил ее. Он убил собственную мать. Если бы он не сбежал, если бы он остался, если бы он промолчал, притворился, сломал себя, как они хотели, — она была бы жива. Она сидела бы сейчас на кухне, пила чай, смотрела на него своим спокойным взглядом и не знала, что внутри него живет что-то неправильное и что он не может это остановить. Это было бы лучше. Лучше ад, чем мертвая мать. Ветер рвал одежду, слезы выжимало из глаз, но он не сбавлял. Он хотел разбиться. Одна мысль, короткая, четкая, как удар ножом. Просто не вписаться в поворот. Просто не заметить препятствие. Просто исчезнуть, как исчезла она, и тогда, может быть, боль перестанет разрывать грудную клетку. Но что-то не давало ему повернуть руль. Какая-то глупая, животная тяга к жизни, которая сидела в нем так глубоко, что не вытравить даже такой болью. Он свернул на знакомую дорогу к озеру, сбросил скорость, остановился у кромки воды. Заглушил двигатель, снял шлем, и тишина ударила по ушам. Он сполз с мотоцикла, опустился на землю рядом со скамейкой и уставился на воду. Озеро было спокойным, темным, почти черным, только вдали, у противоположного берега, покачивались утки, спрятав головы под крылья. Они спали, и им не было дела до того, что у какого-то мальчика только что рухнул мир. Он не знал, сколько просидел так. Может, час, может, три. Вода не менялась, утки не просыпались, небо не светлело. Потом рядом кто-то сел на скамейку. Он не слышал шагов, не слышал, как подъехал мотоцикл, просто вдруг понял, что Мэг рядом. Она молчала; не спрашивала, не утешала, просто сидела и смотрела на озеро, как он. Потом положила на скамейку газету, где на первой странице была его фотография. Старая, школьная, с приглаженными волосами и ясными глазами. Он смотрел с нее на самого себя, не зная, что будет через три года. — Итак, Кастиэль, — сказала Мэг. — Да, — прошептал он. Голос прозвучал чуждо, как будто не он говорил. — И тот некролог… — О моей матери. — Черт, — выдохнула она. — Что будешь делать? Кастиэль сжал пальцы так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила на секунду, но ненадолго. — Я… я убил ее, Мэг, — Голос дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Она заболела через месяц после того, как я ушел. Я довел ее до этого состояния. Если бы я не сбежал, если бы я был дома, она бы… — Ты не знаешь этого, — перебила Мэг. — Ты не знаешь, что было бы. Может, она заболела бы все равно. Может, ты бы сломался там, и она смотрела бы, как ее сын умирает заживо, и это было бы хуже. — Не утешай меня, — огрызнулся он. — Не надо. — Я и не утешаю, — Мэг повернулась к нему. В темноте он видел только ее силуэт, но чувствовал тяжелый взгляд. — Я просто говорю факты. Ты не знаешь, что было бы. Никто не знает. — Я хочу вернуться домой, — сказал он тихо. Слова выходили с трудом, как будто их выдавливали из груди. — Я хочу попрощаться. Но я… не могу. — Почему? — Ты не понимаешь, — Он резко повернулся к ней, и в голосе прорезалась злость. Злость на себя, на эту ситуацию, на то, что мир не дает ему сделать ни шагу без того, чтобы не ударить. — Они и до этого не хотели меня видеть. Отец хотел отправить меня в монастырь, чтобы меня «лечили», чтобы выбили из меня то, кем я являюсь. А теперь? Теперь я еще и убил… убил ее. Они, наверное, ненавидят меня. — Может да, — Мэг пожала плечами. Голос ее был спокойным, ровным, без капли жалости и это было единственное, что он мог сейчас вынести. — А может, и нет. Ты не узнаешь, если не попробуешь. Кастиэль задумался. — Что они сделают, если я вернусь? — спросил он вслух, не столько у Мэг, сколько у себя. — Прогонят, — ответила Мэг. — Или запрут или попытаются «лечить» дальше. Я понятия не имею, ты их знаешь лучше меня. Он знал. И в этом была проблема. Он знал, что отец не прощает. Что Михаил всегда был на стороне отца. Что Габриэль… Габриэль был бы на его стороне, но Габриэль ушел. А у Анны никто никогда не спрашивал. Кастиэль только наладил свою жизнь. Он нашел в ней что-то хорошее, его пригласили в Формулу Форд, и это был шанс, которого у него никогда не было. Шанс стать кем-то. Шанс не быть просто бывшим наркоманом, бывшим беспризорником, бывшим сыном, который сбежал. Он не мог потерять это. — Я не поеду, — сказал он тихо, почти не слышно. — Я… я не могу. — Хорошо, — сказала Мэг. — Не поедешь. Она села рядом с ним на землю, прямо в сырую траву, и они оба уставились на озеро. — Я боюсь, — сказал Кастиэль через несколько минут. — Я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что сделал неправильный выбор. Что должен был поехать. Что должен был посмотреть ей в глаза хотя бы на фотографии, попрощаться, сказать… — Что сказать? — Что я жив. Что я… что у меня все хорошо. Что она может не волноваться. — Она и так знает, — сказала Мэг. — Если там что-то есть, за этой чертой, — она махнула рукой в небо, — она видит. И она видит, что ты жив, что ты справился, что ты не сломался. Кастиэль хотел ей верить. Он хотел верить, что где-то там, за черно-белой фотографией, за траурной рамкой, его мать смотрит на него и не ненавидит. Что она понимает, что она прощает, но он не был уверен и, наверное, никогда не будет. — Поехали домой, — сказала Мэг, вставая и отряхивая джинсы. — Замерзнешь тут. — Ты же не дашь мне сегодня гонять? — Нет, — твердо сказала она. — Сегодня никаких гонок. Сегодня только чай, плед и дурацкие сериалы, которые ты обожаешь. — Я их ненавижу. — Ты говоришь, что ненавидишь, а потом смотришь внимательнее меня. Идем. Она протянула ему руку. Кастиэль взял ее и встал. Колени затекли, спина заныла, но он не обратил внимания. Подобрал с земли газету — ту, с фотографией матери, — сложил, сунул во внутренний карман куртки, ближе к сердцу. — Мэг, — сказал он, надевая шлем. — Что? — Спасибо. Он не вернется домой. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом, когда станет сильнее. Когда сможет посмотреть в глаза отцу и не отвести взгляд. Когда перестанет бояться, что его запрут. А пока он будет ехать вперед. По трассе, по жизни, по дороге, которую выбрал сам.

***

Сентябрь, 2006 год. США, штат Индиана. город Питсбург.

— О чем ты вообще думал? — спросила Мэг, уже в сотый раз прокручивая запись на ноутбуке. Мэг устроилась на барном стуле, поставив локти на стойку, и смотрела на экран с выражением человека, который пытается понять физику явления, не поддающегося законам физики. Кастиэль сидел рядом, потягивал сок — Мэг налила себе виски, а ему достался только апельсиновый фреш, — и делал вид, что его это не задевает. — Не знаю, — пожал он плечами. — Тогда это казалось хорошей идеей. — В каком вообще мире проехать на машине по стене — это хорошая идея? — Это был маневр обгона, — настаивал Кастиэль, хотя сам понимал, как глупо это звучит. На записи было видно, как его машина заходит в поворот на двух колесах, задевает боковым зеркалом ограждение и каким-то чудом не переворачивается, а выравнивается и уходит вперед. — Ты безумен, — заключила Мэг, отхлебнула виски и покачала головой. — Мне девятнадцать, я самый молодой гонщик, участвовавший в Наскаре, — Кастиэль улыбнулся уголками губ. — Безумен или нет, главное, что это открывает мне дороги. Хотя он должен был признать, что участие в Наскаре было скорее случайностью. Он приехал в Вашингтон на переговоры о Формуле-2. Переговоры, которые, к сожалению, не завершились успехом. Кастиэль выиграл Формулу Форд в семнадцать лет, с первого раза, обойдя соперников с многолетним стажем в картинге и в самой Формуле Форд, но никто не хотел рисковать и брать к себе настолько молодого новичка. Ему предлагали быть тестировщиком, но он считал это просто смешным. В Вашингтоне в это время проходил Наскар и Кас решил просто посмотреть, без всякой задней мысли. Он не был виноват, что познакомился там с Бальтазаром, который ездил за «Red Bull». Оказалось, что Бальтазар знал, кто такой Кастиэль, следил за его гонками, уважал его стиль и оказалось, что Бальтазару нужно срочно уехать к родственникам из-за чего он пропустит пару гонок, но команде нужен был кто-то, кто сядет за руль и не опозорится. Почему-то Роше не доверял третьему пилоту команды. Зато был уверен, что Кас не подведет. И он оказался прав — Кас не подвел. Он поучаствовал в трех гонках и выиграл все три и он даже никого не сбил, что считал своим личным достижением. Но Наскар был скорее чередой случайных событий, где существовал четкий свод правил, который использовался только когда кому-то это было удобно. Так что Кастиэль решил не задерживаться там. Да и не мог — его ждал бар, Кроули, Мэг, его обычная жизнь. Но это все равно был интересный эксперимент. — Жаль, это не открывает дорог в Формулу, — фыркнула Мэг, закрывая ноутбук. — До сих пор понять этого не могу. Они же сами пригласили тебя в Форд, почему не дают идти выше? — У меня нет столько денег, — Кастиэль пожал плечами. — А еще им не нужен второй Шумахер. — Кто же знал, что шутка Кроули доставит тебе столько проблем. — Это все равно забавно, — Он ухмыльнулся. — Я Шумахер, и я оправдываю свою фамилию. — Ты Милтон. Голос пришел из темноты у входа — низкий, тяжелый, с той особенной интонацией, которая не терпит возражений. Кастиэль замер со стаканом в руке. Он знал этот голос. Господи, он помнил этот голос. Он не думал, что сможет его забыть, но он надеялся, что больше никогда не услышит. — Ты еще кто такой? — Мэг нахмурилась, соскользнула со стула и встала, готовая защищать. Она видела, как изменилось лицо Кастиэля — побелело, застыло, превратилось в маску. — Как дела, Кастиэль? — спросил вошедший, даже не взглянув на нее. Он смотрел только на младшего брата, и в глазах его было что-то, чего Кастиэль не мог прочитать. — Ты повзрослел. И… красный? Синие волосы были лучше. — Иногда надо что-то менять, — ответил Кастиэль, удивившись, как спокойно прозвучал его голос. Он поставил стакан на стойку, медленно повернулся и уставился на брата. — Как ты нашел меня, Михаил? Старший Милтон стоял в дверях, залитый утренним светом, который падал на его идеально выглаженную рубашку, на дорогие часы на запястье, на лицо, которое Кастиэль помнил вечно серьезным, вечно правильным. Сейчас оно было другим… уставшим. — Это было сложно, — Михаил сделал шаг вперед, потом еще один. Мэг не двигалась с места, сверлила его взглядом. — Мы слышали о семнадцатилетнем мальчике, который выиграл Формулу Форд, но даже не поняли, что это ты… Габриэль был уверен, что ты и есть Призрачный гонщик, но… было сложно поверить в это. Однако недавно нам позвонили из-за объявления в газете и… вот я тут. — Хорошо, — Кастиэль кивнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжелое, злое, давно забытое. — И зачем ты тут? — Кастиэль, — Михаил тяжело выдохнул, провел рукой по лицу, — возвращайся домой. — Что? — Кас вскочил с барного стула, тот отлетел назад, ударился о стойку. Он уставился на брата, как на полного идиота. — Вернуться домой? Я похож на сумасшедшего? — Ты и есть сумасшедший, — фыркнула Мэг. — Не сейчас, — рыкнул Кастиэль, не оборачиваясь. — Просто констатация факта, — пожала плечами она, но замолчала. — Кастиэль, — Михаил снова шагнул вперед, теперь уже ближе, и Кас увидел, как дрожат его руки. Глаза брата — всегда такие спокойные, такие уверенные — сейчас были полны чего-то, похожего на отчаяние. — Прошу тебя. Мы… мы скучаем. Габриэль и вовсе отрекся от семьи, потому что ты ушел. Сказал отцу, что если мы не найдем тебя, он больше не увидит ни одного из нас. Мы… — Я гей, Михаил, — перебил Кастиэль. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни. Он видел, как дернулось лицо брата, как напряглись скулы. — Я атеист, — продолжил Кастиэль, и голос его становился жестче с каждым словом. — Я бывший наркоман, я работал проституткой, а сейчас я гонщик. Думаешь, отец будет рад моему возвращению? Я не тот наследник, о котором все мечтали. Я пятно на репутации. — Кастиэль, ты не… — голос Михаила неожиданно сорвался. Он замолчал, сглотнул. И Кастиэль увидел то, чего не видел никогда в жизни — у брата дрожала губа. Старший Милтон, который всегда был примером правильности, который никогда не позволял себе слабости, стоял посреди бара, сжимал кулаки и не мог подобрать слов. — Ты не пятно, — сказал Михаил, и голос его стал тверже, но в глазах остался ужас. Ужас от того, что он услышал. — Ты не позор, не провал, ты мой брат. Ты член нашей семьи и мы правда скучаем. Я скучаю. Габриэль… он каждый день проверяет сводки, каждый день ждет новостей. Анна плачет по ночам, когда думает, что никто не слышит. — Я… я не могу, Михаил… — голос Кастиэля дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. Он врал. И он знал, что врет. Он хотел вернуться домой. Хотел так, что внутри все сжималось от этой тоски. Хотел увидеть Габриэля, обнять его, сказать, что все в порядке. Хотел пройтись по коридорам, где каждая половица помнила его шаги. Хотел сесть на кухню, где пахнет яблоками и корицей. Просто сесть и помолчать. Но он знал, что его не примут. Что они увидят его — с красными волосами, с глупой татуировкой на руке, с взглядом, который видел слишком много, — и отвернутся. Что отец скажет: «Я не хочу тебя знать», что Михаил развернется и уйдет. Но Михаил не уходил. Он стоял и смотрел на младшего брата, и в глазах его была такая боль, что Кастиэль не выдержал и отвел взгляд. — Подумай, — сказал Михаил тихо. Он достал из кармана визитку — белую, с черным тиснением, пахнущую типографской краской, — и положил на стойку. — Мой номер… Я буду ждать. Он развернулся и вышел так же тихо, как вошел. Дверь закрылась, и в баре повисла тишина. Только Мэг дышала рядом, и холодильник гудел где-то на кухне. — Это твой брат? — спросила она. — Да. — Он… явно придурок. Кастиэль не ответил и смотрел на визитку, лежащую на глянцевой поверхности стойки. Белый прямоугольник, десять цифр, имя, напечатанное мелким шрифтом. Дорога назад. Он смотрел на визитку два часа. Потом взял телефон. Пальцы дрожали, когда набирал номер. Он стирал цифры два раза, прежде чем нажать зеленую кнопку. Михаил ответил после первого гудка, как будто ждал. — Я… — начал Кастиэль и замолчал, не зная, что сказать. — Я приеду за тобой, — сказал Михаил. — Когда скажешь. — Я сам. Он не был уверен, что поступает правильно, но он уже давно не был ребенком, которого можно запереть в комнате или отвезти в монастырь. Если отец или кто-то еще посмеет даже попытаться — он просто сбежит. Сядет на мотоцикл и уедет. У него есть деньги, есть имя, есть Мэг. Он справится. Хотя, с другой стороны, после всего пережитого монастырь уже не казался таким страшным. Это был скорее санаторий. Он выехал через час. Мэг провожала его у выхода из бара, скрестив руки на груди. — У тебя есть мой номер, — сказала она. — Я буду ждать звонка, Кларенс. — Знаю. — Я серьезно, не смей забывать меня. — Ни за что на свете, Мэг. Кастиэль не помнил, как они доехали до Нью-Йорка. Казалось, что еще пару минут назад он попрощался с Мэг, но вот он уже смотрел на знакомые улицы, которые не видел семь лет. Город вырос, появились новые кварталы, торговые центры, развязки. Но чем ближе к дому, тем знакомее становились места. Вот школа, где он учился. Вот церковь, где они молились каждое воскресенье. Вот парк, где они гуляли с Габриэлем. А вот и дом. Ворота были открыты. Кастиэль въехал на мотоцикле, припарковался у гаража, заглушил двигатель. Снял шлем, повесил на руль. И замер. Дом не изменился. Тот же белый фасад, те же кованые ворота, та же статуя девы Марии у входа. Газоны подстрижены, дорожки посыпаны гравием. На крыльце стояли горшки с геранью — мать любила герань. Он подошел к входной двери, и ноги сами несли его туда, где все началось. Михаил шел сзади, не обгоняя, не подгоняя. Просто был рядом. Дверь открылась раньше, чем он успел постучать. На пороге стоял отец. Кастиэль смотрел на него и не узнавал. Сгорбленный, седой, с морщинами, которых раньше не было. Он смотрел на младшего сына, и губы его дрожали. Кастиэль приготовился к крику, к обвинениям. К тому, что сейчас начнется. Но отец шагнул вперед и обнял его. Так крепко, как никогда раньше. Как будто боялся, что если ослабит хватку, Кастиэль снова исчезнет. Кас стоял, не зная, куда деть руки, чувствуя, как дрожат отцовские плечи. — Прости, — прошептал отец. Голос был старый, сломанный. — Прости меня, сынок. Прости. Кастиэль не знал, что ответить. Просто стоял, чувствуя, как внутри что-то оттаивает. Что-то, что замерзло шесть лет назад. Потом из дома выбежала Анна, так быстро, что Кастиэль испугался, что она упадет. Но она добежала, вцепилась в него, разрыдалась ему в плечо, и он почувствовал, как ее слезы прожигают куртку. — Ты вернулся, — шептала она. — Ты вернулся, ты живой, ты… А потом появился Габриэль. Кастиэль увидел его и забыл, как дышать. — Боже, Касси, — выдохнул Габриэль и шагнул к нему. Они стояли в прихожей — там, где когда-то Габриэль ждал его на лестнице, чтобы не пустить на исповедь, — и Кастиэль чувствовал, как руки брата сжимают его плечи, как дрожат пальцы. — Не смей больше так делать, — сказал Габриэль. Голос его срывался, но он пытался говорить твердо. — Никогда. Ты понял меня? Не смей! — Я скучал, — прошептал Кастиэль. Он обнял брата, уткнулся лицом в его плечо, и только тогда позволил себе закрыть глаза. Позволил себе поверить, что это правда, что он дома, что его приняли, что все эти годы не были ошибкой, а были просто дорогой, которая привела его обратно. — Проси все, что хочешь, — сказал Габриэль, отстраняясь, заглядывая в лицо. — Все, что угодно, только не смей больше уходить. Кастиэль посмотрел на брата. На отца, который стоял в стороне и вытирал глаза платком. На Анну, которая улыбалась сквозь слезы. На Михаила, который впервые за день улыбнулся — по-настоящему, без напряжения. — Как насчет собаки? — мягко спросил Кастиэль, пытаясь хотя бы чуть-чуть облегчить окружающую обстановку. — Боже, будет тебе собака, — Габриэль улыбнулся и снова обнял брата, — я куплю тебе чертов зоомагазин. — Магазин не нужен, только собака. Когда Габриэль наконец-то смог окончательно отстраниться, они прошли в гостиную. Ту самую, с напольными часами, которые все так же тикали, отсчитывая время. Кастиэль сел на диван, на котором когда-то спал после болезни. Габриэль сел рядом, отец устроился в кресле, молчал, но смотрел на сына так, как будто боялся, что тот исчезнет, если отвести взгляд. — Ты голоден? — спросила Анна, вытирая слезы. — Я приготовлю… — Не надо, — мягко остановил ее Кастиэль. — Я… я просто хочу посидеть. Побыть здесь. Он смотрел на комнату, на знакомые стены, на фотографии на камине. Среди них была и его— он стоял на ней, улыбался, держа в руках медаль за первое место в музыкальном конкурсе, а рядом стояла свеча, не зажженная, но новая, как будто ее только что поставили. — Твоя комната такая же, как была, — сказал Габриэль. — Мы ничего не меняли… Мама… она каждый день заходила туда, ждала. Кастиэль сглотнул. В горле стоял ком, который он не мог проглотить. — Я не смог приехать на похороны, — сказал он. — Не смог… — Она знала, — сказал отец. Голос его был тихим, но твердым. — Она знала, что ты жив, постоянно говорила про это… Кастиэль посмотрел на него — на этого старика, который когда-то был для него непререкаемым авторитетом, судьей, богом на земле. Сейчас он был просто человеком. Усталым, сломленным, просящим прощения. — Я не держу зла, — сказал Кастиэль и понял, что это правда. Злость ушла уже давно. Осталась только усталость и желание, чтобы все это наконец закончилось. Они сидели в гостиной до вечера. Говорили мало — больше молчали, смотрели друг на друга, привыкали. Анна принесла чай, потом ужин. Кастиэль ел и чувствовал, как тепло разливается по телу. Он снова был дома. — Я рад, что ты вернулся, — неожиданно произнес Михаил. — Очень рад. — Я тоже, — ответил Кастиэль, устало улыбнувшись. — Я тоже.