Запретная терапия

Побег из «Эврики» был не дерзкой авантюрой, а холодным, отточенным планом, исполненным с яростью загнанного зверя, сорвавшегося с цепи. Эти месяцы в стерильном аду, среди воющих и бредящих, под присмотром скучающих санитаров и врачей, чьи взгляды скользили по нему, как по опасному экспонату, не сломили его. Они отточили. Каждый день он прокручивал в голове карту коридоров, расписание смен, слабые места в системе. Он наблюдал, запоминал, вычислял. И ждал сигнала от того единственного человека на воле, которому еще платил – бывшего «коллеги» с обостренным чувством самосохранения и долга. Сигнал пришел с наступлением сезона дождей. Ливень, хлещущий по решетчатым окнам, заглушающий все звуки. Смена уставших ночных санитаров. Чонгук притворился спящим, затем, с силой, наращенной за месяцы вынужденного бездействия и ярости, вывернул ослабленный болт на стальной ножке койки, которую он методично расшатывал неделями. Острый, тяжелый кусок металла стал его первым оружием. Охранник у его палаты, клевавший носом над кроссвордом, даже не успел вскрикнуть. Удар в висок был точен и смертелен. Чонгук переоделся в его мокрую от дождя форму. Она была мала, но в полумраке коридоров это не имело значения. Ключи, рация, пропуск. Он двигался не как беглец, а как тень. Методично, без суеты. Система видеонаблюдения в его крыле дала сбой – «случайный», дорогостоящий сбой, оплаченный из его замороженных, но не до конца недоступных счетов. Он вышел через служебный выход у прачечной, где его ждала машина с затемненными стеклами. Мокрый асфальт, визг шин, и психбольница «Эврика» с ее криками и запахом хлорки осталась позади, поглощенная ливнем и ночью. Первые дни были посвящены восстановлению сил, связей и ликвидации угроз. Он явился не к отцу – к отцу он шел последним, для финального расчета. Он явился к тем, кто действительно управлял его империей в его отсутствие. Встреча прошла на заброшенном складе на окраине Инчхона. Его люди – холодные, практичные головорезы и бухгалтеры в одном лице – ждали. Они не выразили ни радости, ни удивления. Они просто отчитались. И передали ему список. Список тех, кто слишком обрадовался его исчезновению. Кто решил, что власть валяется на земле. Следующие недели превратились в кровавый карнавал. Чонгук не просто возвращал свое. Он заливал его кровью предателей, сомневавшихся и просто неудачливых свидетелей. Он лично присутствовал на нескольких «разборках». Не для руководства. Для катарсиса. Он стрелял, ломал кости, смотрел, как гаснет свет в глазах тех, кто посмел дышать воздухом, который он считал своим, пока он гнил в психушке. Каждая пуля, каждый удар тупым предметом был выплеском той бешеной, нерастраченной энергии, что копилась месяцами. Это помогало. Но лишь отчасти. Потом наступила пустота. Власть была возвращена, страх восстановлен, счеты сведены. И в эту пустоту хлынуло оно. Навязчивое, невыносимое воспоминание. Не о боли, не об унижении. О ней. О её пальцах, дрожащих, когда она подносила ложку к его губам. О запахе её шампуня, смешанном с больничным антисептиком. О звуке её голоса, пытающегося быть профессиональным, пока он говорил ей грязные вещи. О том, как она покраснела. О том, как она испугалась. О том, как она… отвечала на его поцелуй в той вонючей уборной. Он пытался заткнуть эту дыру. Деньгами. Властью. Насилием. Ничто не помогало. Тогда он обратился к самому простому, животному способу. К женщинам. Он не искал их. Они всегда были вокруг таких, как он. Дорогие, ухоженные, с пустыми глазами и жадными ртами. Модели, которых привозили на вечеринки, проститутки высшего эшелона, жёны или дочери партнёров, заглядывающиеся на опасную экзотику в его лице. Он брал их без разбора. В дорогих отелях, на задних сиденьях лимузинов, в своём новом, стерильном пентхаусе, купленном на подставное имя. Секс был грубым, безэмоциональным, функциональным. Он входил в них с той же яростью, с какой забивал гвозди в гробы врагов. Он заставлял их кричать, но не от удовольствия, а от боли и страха, которые он умел причинять с ледяным мастерством. Он смотрел на их тела, на их искусно оформленные лица, и видел не их. Он видел её. Её испуганные, огромные глаза за очками. Её хрупкие ключицы. Её тихий, подавленный стон. И от этого бешенство лишь росло. Ни одна из них не пахла так, как она. Ни одна не дрожала именно так – не только от страха, но и от какой-то внутренней, запретной дрожи, которую он в ней пробудил. Ни одна не называла его по имени так, как будто это слово обжигало ей губы. Он пытался унизить их, чтобы стереть её образ. Говорил самые похабные вещи, требовал самого унизительного. Но это было пусто. Они либо притворялись, либо пугались, либо получали своё. И ему становилось только хуже. После каждой такой ночи он лежал в потной, чужой постели, чувствуя острейшее, тошнотворное отвращение – и к ним, и к себе, и к этой невыносимой тоске, которая не отпускала. Тогда он начал следить. Вначале через людей. Потом – лично. Рискуя всем. Он узнал, что её вернули в категорию «B», что она живет одна, что ходит на работу и обратно, как призрак. Однажды ночью, в парике и простой одежде, он стоял в тени напротив её дома. И увидел её. Она вышла выбросить мусор. Была худая, бледная, как тень. Она постояла на крыльце, обняв себя, глядя в ночное небо. И на её лице в свете уличного фонаря было такое одинокое, такое бездонное страдание, что его сжало внутри. Не жалостью. Бешенством. Его страдание. Его тоска. Она носила её на лице, как свой личный крест. И это было невыносимо. Он хотел выскочить из тени, схватить её, встряхнуть, закричать: «Это моё! Верни!». Но он не двинулся с места. Он просто смотрел, пока она не ушла внутрь, и эта картина – её хрупкая фигура в дверном проеме – врезалась в мозг навсегда. Именно после этой ночи он понял. Он не сможет забыть. Она не шрам. Она – открытая, гноящаяся рана, и единственное, что немного приглушало боль – это её присутствие. Она была его болезнью и его единственным, извращённым лекарством. Нужно было вернуться. Забрать. Навсегда. Но перед этим был последний долг. Отец. Особняк Чонов встретил его ледяным молчанием прислуги и дорогими, но безвкусными запахами старости и консерватизма. Отец ждал его в кабинете, том самом, где когда-то решались судьбы компаний и людей, включая судьбу его младшего сына. Чон-старший сидел за массивным письменным столом из красного дерева. Он постарел. Не морщинами, а какой-то внутренней усушкой. Его взгляд, когда Чонгук вошел без стука, был полон не любви, не радости, а холодного, омертвевшего осуждения. — Ты осмелился прийти сюда. После всего. Убийца. Позор семьи. Чонгук не сел. Он подошел к окну, глядя на выхоленный сад, символ отцовского безупречного, мертвого порядка. — Позор? — его голос звучал тихо, почти задумчиво. — Тот, кто посадил собственного сына в психушку, чтобы скрыть скандал, говорить о позоре? — Ты сам туда загнал себя! Своими действиями! — старик ударил кулаком по столу, но в этом жесте была слабость. — Моими действиями, которые приносили тебе деньги? Моими «методами», которые ты использовал, когда твои легальные схемы буксовали? — Чонгук обернулся. Его лицо было спокойным, но глаза горели тем самым нездоровым, ярким пламенем, которое так пугало Минджу. — Ты не со мной сражался, отец. Ты сражался с частью самого себя. С той частью, которая была недостаточно цивилизованной, недостаточно удобной. Которая пугала тебя своей силой. Он сделал шаг к столу. — Ты любил Инсока не потому, что он был лучше. А потому, что он был безопаснее. Потому что его можно было понять, предсказать, контролировать. А я… я всегда был для тебя лесным огнём. И вместо того, чтобы научиться им управлять, ты решил его потушить. Забросать грязью диагнозов и упрятать за решётку. — Инсок был наследником! Будущим! — закричал отец, и в его крике прозвучала неподдельная боль. Но боль не по сыну, а по сломанной игрушке, по разрушенным планам. — Инсок был пустым местом в дорогом костюме, — холодно отрезал Чонгук. — И он мёртв. Он наклонился над столом, опершись на него ладонями. — Я пришёл не за твоим благословением. Не за частью наследства. Я пришёл забрать всё. Всю власть. Все активы. Всё, что ты построил на костях, которые я для тебя добывал, а потом стыдливо прятал. Ты отдашь это. Добровольно. Через своих юристов. Или… — Он не договорил. Просто посмотрел. И в этом взгляде было всё: и память о брате, и месяцы в аду «Эврики», и холодная решимость сжечь дотла всё, включая этого старика, если понадобится. Отец побледнел. Он увидел в сыне не мальчишку, которого можно было поставить в угол. Он увидел того самого лесной пожар, который вырвался на волю и был готов спалить всё дотла. — Ты… сумасшедший, — прошептал он. — Возможно, — согласился Чонгук, и странная улыбка тронула его губы. — Но это тот вид безумия, который правит миром, отец. Твой разумный, расчётливый мирок трещит по швам. А мой – только начинается. Он выпрямился. — Оформляй всё. У тебя есть неделя. Затем я вернусь. И если что-то будет не так… ты присоединишься к Инсоку. Семейное кладбище станет немного теснее. Он повернулся и пошёл к выходу. Он не слышал больше ни звуков из-за спины. Всё его существо уже было там, за пределами этого гробницы. В маленькой квартире с облупившимися обоями. Где его ждала его тоска, его боль, его единственное спасение и проклятие. Его котёнок. Пора было заканчивать игру в ожидание. Побег был завершён. Месяцы кровавого отчаяния – прожиты. Отцу вынесен приговор. Теперь оставалось только одно – вернуться и никогда больше не отпускать. Он вышел из особняка в холодный предрассветный воздух. Впереди была дорога к ней. И на этот раз он не планировал убегать. Он планировал забрать её с собой в самое пекло своей жизни. Навсегда.