Запретная терапия

Аэропорт встретил их тишиной и стерильной чистотой. Никакой суеты, никаких очередей, никаких любопытных глаз. Только бетон, стекло и тихо урчащие двигатели небольшого бизнес-джета с серебристым фюзеляжем, ожидавшего их на взлетной полосе. Рассвет только начинал окрашивать небо в бледно-розовые тона, и в этом холодном, безличном пространстве Минджу чувствовала себя особенно чужой. Она шла за Чонгуком, как тень, её маленькая сумочка с паспортом – единственное, что осталось от её прежней жизни – билась о бедро. Он двигался уверенно, как хищник на знакомой территории. Коротко кивнул встречавшему их человеку в черном костюме – одному из тех безликих, что появлялись и исчезали по его команде. Тот забрал её сумку, открыл перед ними трап. Чонгук пропустил её вперед, и его ладонь на мгновение легла ей на поясницу – жест собственнический, обжигающий даже сквозь ткань свитера. Салон самолета был маленьким, но роскошным: мягкие кожаные кресла кремового цвета, полированный стол из темного дерева, барная стойка с хрустальными бокалами. Пахло кожей, деревом и легким ароматом дорогого освежителя воздуха. Минджу села в кресло у иллюминатора, вцепившись пальцами в подлокотники. Она никогда не летала на частных самолетах. Да и вообще летала всего пару раз в жизни, в эконом-классе, зажатая между чужими локтями. Чонгук опустился в кресло напротив, сразу же ослабил ворот свитера, достал сигареты и зажигалку. Салон был некурящим, но ему, очевидно, было плевать. Он закурил, глубоко затягиваясь, наблюдая за ней сквозь пелену дыма. — Расслабься, — сказал он, и в его голосе прозвучала легкая насмешка. — Ты выглядишь так, будто тебя везут на расстрел. А мы просто летим в новую жизнь. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Я просто… никогда не летала на таких самолетах. — Теперь будешь часто. — Он выпустил дым в потолок. — Привыкай, котенок. Это твой новый уровень жизни. Дорого, безопасно и никаких лишних глаз. Взлет был мягким, почти незаметным. Самолет набирал высоту, и Сеул внизу превращался в игрушечный городок, усеянный огоньками. Чонгук докурил, затушил окурок в пепельнице и пересел к ней. Просто поднялся и опустился в соседнее кресло, потом взял её за руку и притянул к себе. — Иди сюда, — сказал он, и это не было просьбой. Он усадил её к себе на колени, лицом к себе. Его руки легли ей на талию, прижимая к его груди. Она чувствовала под собой твердость его бедер, тепло его тела, запах табака и чего-то неуловимого, чисто мужского. Его глаза, темные и блестящие, изучали её лицо. — Ты боишься? — спросил он, но в его тоне не было сочувствия. Был интерес. — Немного, — честно призналась она. — Все так… быстро. — Быстро? — он усмехнулся. — Я ждал тебя месяцы, котенок. Ты даже не представляешь, как медленно тянулось время без тебя. А теперь… — он придвинулся ближе, его губы коснулись её губ. — Теперь я хочу наверстать. Поцелуй был глубоким, требовательным, но не грубым. Его язык скользнул в её рот, исследуя, заявляя права. Она ответила, и это, кажется, удивило и обрадовало его. Он углубил поцелуй, его руки скользнули под её свитер, оглаживая спину, поднимаясь выше, к лопаткам. Когда он оторвался, она тяжело дышала. В иллюминатор лился серый предрассветный свет, но в салоне было темно и интимно. — Хочешь выпить? — спросил он, не выпуская её из рук. — Я… не знаю. Я почти не пью. — Сегодня будешь. Это помогает расслабиться. Он потянулся к столику, где стояла бутылка виски и два стакана. Налил на два пальца в один, протянул ей. Она взяла, сделала маленький глоток. Обжигающая жидкость покатилась по горлу, оставляя тепло. Он смотрел, как она пьет, и в его глазах горел темный, опасный огонь. — Еще, — приказал он. — Больше. Она послушно сделала еще глоток, побольше. Тепло разлилось по телу, снимая напряжение, размягчая мышцы. Он забрал у неё стакан, допил остатки сам и поставил на столик. Затем его руки снова оказались на ней, но теперь они двигались иначе – медленнее, чувственнее, расстегивая её джинсы, стягивая их вниз вместе с бельем. — Чонгук… — прошептала она, оглядываясь на дверь кабины пилотов. — Они не войдут, — отрезал он, его голос стал низким и хриплым. — Им платят за то, чтобы они ничего не видели и не слышали. Расслабься. Он приподнял её, устраивая поудобнее на своих коленях. Она чувствовала его возбуждение сквозь ткань его брюк. Он спустил свои брюки ровно настолько, чтобы освободить себя, и одним резким, уверенным движением вошел в неё. Она вскрикнула, вцепившись пальцами в его плечи. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, затем начал двигаться. Ритм был медленным, но глубоким, каждый толчок пронизывал её насквозь. Она чувствовала каждую складку его одежды, каждый мускул под своими ладонями. Его руки держали её за бедра, направляя, задавая темп. — Смотри на меня, — приказал он хрипло. — Смотри, когда я трахаю тебя. Она подняла глаза, встретила его взгляд. В полумраке салона его лицо казалось высеченным из камня, только глаза горели тем огнем, который она уже знала – огнем одержимости, желания и той странной, болезненной нежности, которая была только у него. Он двигался быстрее, его дыхание участилось. Одной рукой он сжал её грудь через свитер, другой продолжал держать за талию. Она закусила губу, чтобы не быть слишком громкой, но он не позволял ей молчать. — Не смей сдерживаться, — рыкнул он. — Я хочу слышать тебя. Хочу, чтобы пилоты знали, что я делаю со своей девочкой. Она застонала, уже не сдерживаясь. Его движения стали резче, глубже. Он притянул её к себе, впился поцелуем в её губы, одновременно продолжая двигаться внутри неё. Это было слишком, невыносимо, восхитительно. Не выдержав, она подняла руки и закрыла его глаза ладонями. Просто так, повинуясь внезапному импульсу. На секунду его тело замерло, напряглось. А затем он… засмеялся. Низко, гортанно, искренне. Этот смех, такой неожиданный, такой человечный, пронзил её сильнее любого стона. Он убрал её руки, все еще улыбаясь той странной, кривой улыбкой. — Что это было, котенок? — спросил он, и в его голосе звучало удивление. — Играешь со мной? — Просто… — она запнулась, — захотелось. — Хорошо, — он снова поцеловал её, но теперь мягче. — Играй. Со мной можно играть. Но только так. Только здесь. И только когда я внутри тебя. Он продолжил двигаться, но теперь медленнее, растягивая удовольствие. Его губы нашли её шею, ключицу, потом, спустив свитер и лифчик, добрались до груди. Он взял в рот сосок, сначала один, потом другой, лижа, посасывая, слегка прикусывая. Каждое прикосновение языка отдавалось пульсацией внизу живота, сплетаясь с ритмом его движений внутри неё. — Вкусно, — пробормотал он, отрываясь от её груди. — Ты пахнешь мной. Он кончил в неё с тихим, удовлетворенным рычанием, прижав её к себе так сильно, что стало трудно дышать. Она последовала за ним почти сразу, содрогаясь в его руках, чувствуя, как волны удовольствия прокатываются по телу, разбивая последние остатки напряжения. Они сидели так несколько минут, сплетенные, мокрые от пота, тяжело дыша. Он не выпускал её, продолжая гладить по спине. — Моя, — прошептал он в её волосы. Потом он аккуратно поднял её, помог привести себя в порядок, подал салфетки. Они оделись молча, и в этой тишине была странная, новая близость. Через некоторое время стюард – молодой кореец в безупречной форме – бесшумно появился с подносом, накрытым к завтраку. Свежие круассаны, фрукты, йогурт, кофе и свежевыжатый сок. Минджу вдруг осознала, что зверски голодна. Они ели молча, изредка переглядываясь. Он намазывал маслом круассан и протягивал ей, она брала и ела, чувствуя себя почти нормально. Почти как обычная пара в обычном путешествии. Только под столом его нога касалась её, и это прикосновение говорило больше любых слов. Самолет начал снижаться. В иллюминаторе показалась земля – зеленая, холмистая, с вкраплениями красных черепичных крыш и узких извилистых дорог. Италия. Солнечная, древняя, совсем не похожая на холодный, неоновый Сеул. В аэропорту их ждали. Несколько мужчин в темных костюмах – корейцы, с такими же непроницаемыми лицами, как и те, что встречали его после побега. Они стояли у двух черных внедорожников с тонированными стеклами, их взгляды скользили по Минджу с той же оценивающей пустотой, с какой рассматривают новый багаж важного гостя. — Хозяин, — коротко поклонился один из них, старший, с сединой на висках. — Все готово. Отель ждет. Чонгук кивнул, не останавливаясь. Он взял Минджу за руку и повел к машине. За ними бесшумно тронулись еще два внедорожника – охрана. Внутри автомобиля было прохладно и тихо. Минджу смотрела в окно на проплывающие мимо кипарисы, старые виллы с облупившейся штукатуркой, маленькие кафе с вынесенными на тротуары столиками. Италия пахла по-другому – теплом, пылью, кофе и морем. Чонгук сидел рядом, его рука сжимала её пальцы. Он смотрел в свой телефон, иногда коротко отвечал на сообщения. Потом убрал его и повернулся к ней. — Слушай меня внимательно, — начал он, и его голос стал серьезным, деловым. — Я отвезу тебя в отель. Это безопасное место. Охрана будет с тобой постоянно, у входа и на этаже. Никто не войдет без моего приказа. Там есть все, что нужно. Если захочешь есть – закажи в номер. Если захочешь гулять – скажи охране, они отвезут, куда скажешь, но только в безопасные места и с ними. Поняла? Она кивнула, но внутри что-то сжалось. Отель. Одна. С охраной. — А… а ты? — спросила она тихо. — Где будешь ты? Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень того, что могло быть сожалением, если бы он умел сожалеть. — У меня дела. Много дел. Встречи, которые нельзя отложить. Люди, которые ждут меня с прошлого раза. — Он не вдавался в подробности, но она и так знала: его «дела» не имели ничего общего с легальным бизнесом. — Я буду приезжать к тебе. Каждую ночь, если получится. Но не всегда смогу оставаться надолго. И не всегда смогу предупредить. Ты должна быть готова. — Приезжать? — переспросила она, и её голос дрогнул. — То есть… я буду одна? В чужой стране, в отеле… одна? — С охраной, — поправил он. — И со всем, что пожелаешь. Это ненадолго. Пока я не разгребу здесь все. Потом… потом будет иначе. Она смотрела на него, и страх, холодный и липкий, поднимался изнутри. Не страх перед ним. Страх одиночества. Страх снова оказаться в пустоте, из которой он её вытащил. Ведь даже его жестокость, его одержимость были лучше, чем это – быть никому не нужной в чужом, красивом номере. — Чонгук, — прошептала она, и её глаза наполнились слезами. — Пожалуйста… не оставляй меня там одну. Я… я не могу. Я боюсь. Не их, не места. Я боюсь быть без тебя. Ты же знаешь. Слезы покатились по щекам. Она не могла их остановить. Весь ужас последних дней, вся неопределенность, вся её сломанность выплеснулась наружу в этих тихих, безнадежных рыданиях. Она прижалась лбом к его плечу, ее плечи тряслись. — Пожалуйста… я буду тихой, буду делать все, что скажешь, только не оставляй… не оставляй надолго… Он замер. Его рука, лежавшая на её пальцах, сжалась сильнее. Он смотрел на её макушку, на её дрожащие плечи, и в его груди что-то происходило. То, что он не мог и не хотел называть. Это была не жалость. Это была какая-то иная, извращенная форма собственности, которая требовала не только владеть, но и защищать от страха. Даже если этот страх был вызван им самим. Он притянул её к себе, обнял, прижал её голову к своей груди. Его рука гладила её по волосам, неловко, неумело, но настойчиво. — Тише, тише, котенок, — его голос, низкий и хриплый, звучал почти ласково. — Не плачь. Я же сказал, буду приезжать. Каждую ночь. А днем… днем ты будешь не одна. С тобой будут люди. Они позаботятся. — Они чужие, — всхлипнула она в его свитер. — Ты нужен. Только ты. — Знаю, — выдохнул он, и это слово прозвучало как признание в чем-то, чего он сам до конца не понимал. — Знаю. Но сейчас я не могу. Это вопрос безопасности. И моей, и твоей. Если я буду таскать тебя на встречи с теми, с кем мне предстоит встретиться… это опасно. Там, где я буду, не место таким, как ты. Я должен знать, что ты в безопасности, за семью замками. Иначе я не смогу работать. Не смогу думать. Ты понимаешь? Она подняла на него заплаканные глаза. В них была такая бездна боли и доверия, что у него перехватило дыхание. — Обещай, — прошептала она. — Обещай, что будешь возвращаться. — Обещаю, — сказал он, и эти слова, простые и человеческие, прозвучали из его уст как самая тяжелая клятва. — Я всегда буду возвращаться. Ты – моя. А свое я не бросаю. Никогда. Он поцеловал её мокрые от слез глаза, щеки, губы. Поцелуй был соленым, нежным, почти робким – тем редким видом нежности, на который он был способен лишь в моменты предельного эмоционального напряжения. Машина въехала на территорию отеля – огромного, старинного здания, утопающего в зелени, с мраморными колоннами и фонтанами у входа. Охрана вышла первой, осмотрелась. Чонгук вышел сам, подал ей руку. Она вышла, все еще с мокрым лицом, но уже более спокойная. В отеле их встретили подобострастные менеджеры, провели в номер «люкс» на верхнем этаже – с огромной кроватью, мраморной ванной, террасой с видом на море и горы. Чонгук быстро осмотрел комнату, проверил замки, шторы, дал короткие указания охране, оставшейся в коридоре. Потом подошел к ней, стоящей у окна. — Здесь красиво, — тихо сказала она. — Да, — согласился он. — Но ты красивее. И это не комплимент. Это факт. Он обнял её сзади, прижался губами к её затылку. — Мне пора. Они ждут. Но я вернусь, как только смогу. Не выходи без охраны. Еду заказывай в номер. Спи в моей футболке. Думай обо мне. И жди. Она повернулась в его руках, посмотрела в его глаза. — Я буду ждать. Всегда. Он поцеловал её в последний раз – долго, глубоко, словно пытаясь оставить частицу себя внутри неё на то время, пока его не будет. Затем разорвал поцелуй, отстранился, заставил себя отпустить её руки. — До ночи, котенок. И вышел, закрыв за собой тяжелую дверь номера. Щелчок замка прозвучал как начало нового испытания. Минджу осталась одна в роскошной клетке, с видом на море, с охраной за дверью, с его запахом на своей коже и с его обещанием в ушах. Она прижалась лбом к прохладному стеклу, глядя, как внизу черный внедорожник с тонированными стеклами выезжает из ворот отеля. Она будет ждать. Это единственное, что она умела теперь. Ждать его возвращения, как ждут дождя в пустыне, как ждут конца ночи, как ждут… чуда. Чуда, что её сумасшедший, жестокий, одержимый бог снова войдет в эту дверь и сделает её мир целым. Хотя бы на одну ночь.