Запретная терапия

Первые два дня она еще держалась. Считала часы, вслушивалась в шаги за дверью, вздрагивала от каждого звука в коридоре, надеясь услышать его тяжелую поступь. Она спала в его футболке, как он велел, зарываясь лицом в ткань, пытаясь уловить остатки его запаха, который выветривался с каждой стиркой, с каждым часом. Она ела, потому что надо было есть — он сказал, что ей нужно беречь себя, а она привыкла выполнять его приказы. Она смотрела в окно на бесконечное синее море и на горы, покрытые зеленью, и думала о том, что где-то там, за этим горизонтом, он занимается своими «делами». Кровавыми. Опасными. Смертельными. На третий день одиночество начало пожирать её изнутри. Номер люкс, с его мраморными ваннами, шелковыми простынями и свежими цветами, которые меняли каждое утро, превратился в позолоченную клетку. Она не могла заставить себя выйти. Охрана — двое молчаливых корейцев за дверью — предлагала прогулки, экскурсии, шопинг. Она отказывалась. Мысль о том, чтобы выйти в этот чужой, солнечный мир без него, казалась предательством. И страхом. Она боялась, что если уйдет, он вернется и не найдет её. А если не вернется никогда? На четвертый день она перестала есть. Еда казалась безвкусной, чужой, ненужной. Она пила только кофе, черный, без сахара, и воду. Телефон лежал рядом — дорогой спутниковый, который он оставил для связи. Но он молчал. Ни звонков, ни сообщений. Она знала, что не может позвонить первой — он не любил, когда его отвлекали. Но внутри всё сжималось от ледяного ужаса: а вдруг с ним что-то случилось? Вдруг те, с кем он встречался, оказались быстрее? Вдруг она уже вдова человека, который даже не был её мужем? На пятый день она плакала почти не переставая. Слезы лились сами собой, без причины, без остановки. Она сидела в кресле у окна, поджав ноги, и смотрела, как солнце встает и садится, как меняются тени, как зажигаются огни в далеких деревушках на склонах. Она вспоминала маму. Её тёплые, пахнущие луком руки. Её голос, всегда чуть обеспокоенный: «Доченька, ты поела? Ты тепло оделась? Ты не болеешь?» Она вспоминала, как в последний раз говорила с ней, когда ещё была в Сеуле. Соврала про отпуск, про то, что всё хорошо. Мама, наверное, уже заждалась звонка. Наверное, волнуется. А она не могла позвонить. Не могла сказать правду. Не могла впустить маму в этот кошмар. На шестой день она попыталась представить, что делает мама прямо сейчас. Варит суп? Смотрит телевизор? Гладит свою старую кошку, такую же серую и пушистую, как Дори? При мысли о Дори её скрутило новой волной тоски. Дори. Её маленький, тёплый комочек. Она так и не узнала, что именно он сделал с ним. Куда дел. Убил ли сам или приказал кому-то. Эта неизвестность была хуже любой правды. Она закрыла глаза и заплакала снова. Плевать на гордость. Плевать на его приказы. Она хотела домой. К маме. В свою маленькую, обшарпанную квартирку, где пахло её духами и старыми книгами. Где было безопасно. Где не было его. Но выхода не было. ——— Сеул, Южная Корея. В то же время. Ким Ёнсук, мать Минджу, приехала в Сеул ранним утром. Автобус из Ульсана тащился пять часов, и все пять часов она смотрела в окно, комкая в руках платок. Минджу не отвечала на звонки уже две недели. Сначала Ёнсук думала — занята, новая работа, стресс. Она сама работала медсестрой всю жизнь и знала, как это бывает. Но когда на звонки перестал отвечать и домашний телефон, и мобильный, когда сообщения в мессенджерах оставались непрочитанными, в её сердце поселился ледяной червь тревоги. Она ехала и вспоминала последний разговор с дочерью. Минджу была какая-то странная — говорила тихо, отрывисто, сказала, что у неё отпуск и она едет к подруге. Но Ёнсук знала свою девочку. Она никогда не врала. А если врала, то у неё дрожал голос. Автобус прибыл на Экспресс-терминал. Ёнсук, маленькая сухонькая женщина с добрым испуганным лицом, поймала такси и назвала адрес дочери. Всю дорогу она молилась: «Господи, сделай так, чтобы с моей девочкой всё было хорошо. Я всё отдам, только пусть она будет жива и здорова». В подъезде пахло сыростью и кошками. Она поднялась на третий этаж, тяжело дыша — сердце уже давно шалило. И тут она почувствовала запах. Сладковатый, тошнотворный, ни с чем не сравнимый запах разложения. Он шёл из-за двери мусоропровода на площадке. Ёнсук зажала нос рукой, но ноги сами понесли её туда. Она заглянула за угол бака. И закричала. Там лежал Дори. Вернее, то, что от него осталось. Маленькое, когда-то пушистое тельце было высохшим, сморщенным, с застывшими, широко открытыми глазами. Кто-то засунул его туда, как мусор. Просто выбросил, как сломанную игрушку. Ёнсук отшатнулась, её вырвало прямо на пол. Она кричала, не в силах остановиться, пока из соседней двери не выглянула старушка с седыми патлами. — Что вы орёте, людей пугаете? — заворчала та. — Там… там кошка… — Ёнсук трясущейся рукой указывала за бак. — Моей дочери кошка. Минджу. Она здесь живёт, на третьем. Вы не видели её? — А, докторшу? — старушка скривилась. — Давно не видать. Недели две, а то и больше. Молодёжь пошла, ни стыда ни совести, бросают квартиры, а животные мрут с голоду. Соседи жаловались на запах, да всё руки не доходили вызвать участкового. Ёнсук не слушала. Она бросилась к двери дочери. Замок был обычный, дешёвый. Она била в дверь кулаками, кричала: «Минджу! Доченька! Открой! Это мама!» Тишина. Только эхо её собственного голоса в пустом подъезде. Она выбежала на улицу, набрала номер участкового, который знала ещё с прошлого раза, когда у Минджу украли велосипед. Полицейский приехал через час. Вскрыли дверь с помощью МЧС. Квартира была пуста. Идеально чистая, прибранная, но пустая. Никаких следов борьбы, никакой крови. Только на кровати лежала разорванная пижама дочери — та самая, с наивным рисунком, которую Ёнсук подарила ей на прошлый день рождения. И запах. Чужой, тяжёлый, мужской запах, пропитавший подушку. Участковый, молодой лейтенант с усталыми глазами, записывал показания, но Ёнсук видела: он не воспринимает всерьёз. Подумаешь, девушка уехала с парнем, кота бросила. Дело житейское. — Вы понимаете, — пыталась втолковать ему Ёнсук, вытирая слёзы, — она бы никогда не бросила Дори. Никогда! Она его любила больше себя! С ним что-то случилось! С ней что-то случилось! Лейтенант кивал, записывал, но Ёнсук видела — он не верит. Он уже мысленно закрывал это дело как бытовое. Но она не сдалась. Она поехала в «Эврику». Там ей сказали, что Ким Минджу не появлялась на работе последнюю неделю .Никто не знал, куда она уехала. Никто не знал, с кем она встречалась. Ёнсук вышла из больницы на ватных ногах. Мир рушился. Её единственная дочь, её кровь, исчезла. Кот мёртв. Квартира пуста. Никто ничего не знает. Она побрела в ближайший участок полиции, тот, что покрупнее, и подала заявление об исчезновении человека. Её выслушали, приняли бумаги, пообещали «разобраться». Но в их глазах она читала то же равнодушие, что и у лейтенанта. Ещё одна потерявшаяся девушка. Ещё одна сломанная мать. Сколько их. Выйдя из полиции, Ёнсук села на скамейку и заплакала. Впервые в жизни она не знала, что делать. Куда идти. У кого просить помощи. Она достала телефон, набрала номер дочери в сотый раз. Короткие гудки. Абонент недоступен. Она смотрела на серое сеульское небо и шептала: — Минджу, доченька, где ты? Я найду тебя, слышишь? Я не успокоюсь, пока не найду. Даже если весь мир будет против. Даже если полиция не поможет. Я найду. И в этом обещании, вырванном из самого сердца, была сила, перед которой меркло любое равнодушие чиновников. Сила материнской любви, которой не нужны улики и доказательства. Которая просто знает: с её ребёнком случилась беда. ——— Где-то над Средиземным морем. Чонгук смотрел в иллюминатор своего самолета, летящего обратно в Италию. Внизу синела вода, идеально ровная, бесконечная. Он устал. Встречи были тяжёлыми, кровавыми, но результативными. Он восстановил все свои позиции в Европе и даже расширил влияние. Но в голове, вместо стратегических планов, была только она. Её заплаканное лицо в машине. Её мольба не оставлять. Её доверие, такое пугающее и такое необходимое. Он знал, что она там, в отеле, одна. Скучает. Плачет. Боится. И это знание жгло его изнутри сильнее любой пули. Но он не мог иначе. Пока он не закончит здесь, она не будет в безопасности. И он не сможет быть с ней. Он набрал сообщение охране в отеле: «Как она?» Ответ пришел через минуту: «Не ест. Почти не выходит из номера. Много плачет. Отказывается от прогулок». Чонгук сжал телефон так, что экран треснул. Выдохнул. Закрыл глаза. «Держись, котенок, — подумал он. — Ещё немного. Я скоро вернусь. Самолет летел сквозь облака, унося его обратно к ней. А в Сеуле маленькая сухонькая женщина, её мать, только начинала свой долгий, отчаянный путь поисков правды. И этот путь, сам того не ведая, Чонгук сделал неизбежным.