Запретная терапия

Она потеряла счет дням. Они слились в одну бесконечную, серую полосу одиночества, где утро ничем не отличалось от вечера, а вечер — от ночи. Шторы в номере были постоянно задернуты, потому что солнечный свет казался насмешкой над её состоянием. Она почти не ела, почти не спала, только сидела в кресле у окна, поджав ноги, и смотрела на линию горизонта, за которой исчез он. Охрана приносила еду, меняла цветы, оставляла свежие полотенца. Иногда кто-то из них — старший, с седыми висками — осторожно спрашивал, не хочет ли она прогуляться. Она качала головой. Говорить было трудно. Голос садился, слова застревали в горле, как комки ваты. Она почти не разговаривала вслух — только с ним, в своих мыслях, в тех коротких, безумных диалогах, которые вела с его призраком в пустой комнате. Иногда она ловила себя на том, что забывает. Забывает, что было до него. В такие моменты сознание становилось зыбким, как туман над морем, и единственным якорем, единственной нитью, удерживающей её в реальности, был образ его лица. Она вцеплялась в этот образ, как утопающий в соломинку, и туман рассеивался. Ненадолго. Она перестала вспоминать маму. Перестала вспоминать Дори. Перестала вспоминать Сеул, свою квартиру, свою прошлую жизнь. Всё это было слишком далеко, слишком нереально, как сон, который пытаешься вспомнить, но не можешь. Остался только он. Только его запах на подушке, который выветрился уже давно, но она всё равно зарывалась лицом в ткань, пытаясь уловить хоть что-то. Только его голос в голове, который шептал ей: «Держись, котёнок. Я вернусь». Но недели шли. Три. Четыре. Она перестала считать. В какой-то момент ей показалось, что она уже умерла. Что это и есть смерть — бесконечное, серое ожидание в роскошной клетке с видом на море. Что он никогда не вернётся. Что она так и останется здесь, призраком среди живых, пока однажды охрана не войдёт и не обнаружит её высохшее тело в кресле. И в тот самый момент, когда эта мысль показалась ей почти успокоительной, дверь открылась. Она не слышала шагов в коридоре. Не слышала, как охрана приветствовала его. Просто дверь распахнулась, и он вошёл — высокий, широкоплечий, заслоняющий собой свет из коридора. На нём была чёрная футболка, заляпанная чем-то тёмным, и потёртые джинсы. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, скулы заострились. Но это был он. Живой. Настоящий. Время остановилось. Минджу смотрела на него, и мир вокруг таял, исчезал, рассыпался пеплом. Стены номера, мебель, море за окном — всё потеряло значение, стало прозрачным, невесомым. Остался только он. Его глаза, темные и усталые, смотрели на неё. В них было что-то, что она не могла прочитать — усталость, вина, облегчение, голод. Её разум, тот самый, что последние недели балансировал на грани безумия, сделал последнее, окончательное усилие: он просто стёр всё, что было до этого момента. Сеул? Мать? Мёртвый кот? Слёзы в машине? Недели ожидания? Ничего не было. Был только он. Всегда был только он. Она вскочила с кресла. Ноги подкосились, но она не упала — рванула вперёд, спотыкаясь, падая ему на грудь. Сила удара была такой, что он качнулся, сделал шаг назад, чтобы удержать равновесие, и его руки автоматически сомкнулись вокруг неё. Она вцепилась в него мёртвой хваткой, пальцы впились в ткань футболки на спине, лицо уткнулось ему в шею. Она не плакала. Не могла. Внутри была только всепоглощающая, обжигающая пустота, которая заполнялась его присутствием, его запахом — потом, табаком, чем-то металлическим, возможно, кровью. Но это был его запах. Запах жизни. Запах возвращения. — Тише, тише, котёнок, — его голос, хриплый и низкий, прозвучал прямо у её уха. — Я здесь. Я вернулся. Она не отвечала. Только сильнее вжималась в него, боясь, что если отпустит, он снова исчезнет, превратится в мираж, в очередную галлюцинацию долгих бессонных ночей. Его руки скользнули вниз, подол её короткого домашнего платья — единственного, в чём она ходила последние дни — задрался сам собой. Его ладони, горячие и шершавые, легли на её ягодицы, сжали их с силой, от которой она вздрогнула. Он приподнял её, и она, повинуясь древнему, животному инстинкту, обхватила его ногами за талию. Платформа из его бёдер и её сведённых лодыжек стала единственной реальной точкой опоры в распавшемся мире. Их губы встретились. Поцелуй не был нежным. Это был голод, жажда, дикое, неутолимое желание подтвердить: я жив, ты жива, мы снова вместе. Его язык вторгся в её рот, грубо, требовательно, и она отвечала тем же, кусая его губы, царапая спину, издавая гортанные, бессвязные звуки. Вкус его рта был горьковатым, с привкусом сигарет и кофе, но для неё это был нектар. Не разрывая поцелуя, он понёс её через номер, не глядя, на ощупь, пока его колени не упёрлись в край огромной кровати. Он опустил её на матрас, накрыл собой, и на секунду оторвался, чтобы посмотреть на неё сверху вниз. Её платье задралось до талии, бельё — тонкое, кружевное, — было единственным, что ещё разделяло их. Её грудь тяжело вздымалась, глаза, огромные, тёмные, с расширенными зрачками, смотрели на него с такой бездной обожания и отчаяния, что у него перехватило дыхание. — Скучала? — спросил он хрипло, хотя ответ знал. — Умирала, — выдохнула она. — Без тебя — умирала. Эти слова, сказанные так просто, так окончательно, подожгли его изнутри. Он рванул кружево трусиков, не заботясь о том, что порвал их. Ткань жалобно затрещала. Его пальцы, грубые и нетерпеливые, скользнули между её ног, проверяя, готова ли. Она была готова. Более чем. Влажная, горячая, открытая. Он спустил джинсы ровно настолько, чтобы освободить себя, и вошёл в неё одним глубоким, резким толчком, без предупреждения, без подготовки. Она вскрикнула, выгнувшись дугой, вцепившись ногтями в его плечи. Но крик этот был не боли, а облегчения. Наконец-то. Наконец-то он снова внутри. Наконец-то она снова целая. Он двигался быстро, почти яростно, наверстывая недели разлуки, выплескивая в неё всю накопившуюся энергию, все страхи, всю усталость. Каждый толчок был подтверждением: я здесь, я жив, ты моя. Она отвечала ему, подаваясь бёдрами навстречу, впиваясь пальцами в его спину, оставляя красные полосы на коже. Её стоны, громкие, бесстыдные, заполняли комнату, смешиваясь с его хриплым дыханием и скрипом кровати. — Моя… — рычал он ей в ухо, вгоняя себя до упора. — Вся моя… никому не отдам… — Твоя… твоя… — вторила она ему, захлебываясь слезами и страстью. — Всегда твоя… только твоя… Он перевернул её на живот, приподнял её бёдра, вошёл сзади, глубже, ещё глубже. Она зарылась лицом в подушку, заглушая крики, но он не позволял — схватил за волосы, оттянул голову назад, заставив смотреть в огромное зеркало напротив кровати. Она видела их обоих — его, мощного, напряжённого, покрытого потом и татуировками, и себя, хрупкую, растрёпанную, принимающую его в себя снова и снова. Зрелище было до неприличия откровенным, и от этого возбуждение становилось невыносимым. — Смотри, — приказал он хрипло, не замедляя движений. — Смотри, как я трахаю тебя. Как ты создана для этого. Она смотрела, и внутри неё нарастала волна, огромная, всепоглощающая. Она кончила с криком, который, казалось, сотряс стены, её тело содрогалось в мощных спазмах, сжимая его внутри себя. Это стало последней каплей. Он издал низкий, звериный стон и излился в неё, глубоко, горячо, бесконечно долго, отмечая своей территорию самым примитивным, самым действенным способом. Он рухнул на неё сверху, всей тяжестью, придавив к мокрым от пота простыням. Они лежали так, тяжело дыша, сплетённые, опустошённые, счастливые. Его рука гладила её по волосам, по спине, неловко, но бесконечно нежно. — Прости, — прошептал он ей в затылок. — Так долго. Не мог иначе. — Молчи, — выдохнула она. — Ты здесь. Всё остальное неважно. ——— Они пришли в себя только через час, когда солнце уже начало клониться к закату, заливая номер оранжевым светом. Чонгук заказал еду в номер — огромный поднос с пастой, морепродуктами, свежими овощами, фруктами и бутылкой дорогого вина. Они ели прямо в кровати, голые, прикрытые только простынёй, перебрасываясь ленивыми фразами, кормя друг друга виноградом и макая хлеб в оливковое масло. После еды он поднялся, потянулся, и его взгляд упал на неё, всё ещё сидящую в кровати с бокалом вина. В её глазах была та самая бездна обожания, которая сводила его с ума. Он усмехнулся, подошёл, наклонился и звонко шлёпнул её по обнажённой ягодице. Она взвизгнула, расплескав вино. — Ай! За что? — За то, что слишком красивая, — ответил он, и в его глазах плясали чертики. — Одевайся. Мы идём гулять. — Прямо сейчас? — она удивилась. — А… а можно? — Я сказал — идём, — он уже натягивал джинсы. — Хватит сидеть в этой клетке. Покажу тебе настоящую Италию. Она оделась в лёгкое летнее платье — он купил ей несколько в первый день, но она ни разу их не надевала. Белое, с цветочным принтом, оно сидело идеально, подчёркивая загар, который она успела поймать на балконе. Волосы распустила, губы чуть тронула блеском. Он смотрел, как она одевается, и в его глазах горел тот самый огонь, который она так любила и боялась одновременно. Внизу ждала машина — чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Впереди сидели двое охранников, тех самых, что дежурили в отеле. Чонгук открыл заднюю дверь, пропустил её, сел сам. Как только дверь захлопнулась, его рука немедленно легла ей на колено, а потом скользнула под подол платья, выше, на обнажённое бедро. Она замерла, покосилась на охранников впереди. Они смотрели только на дорогу. — Они не видят и не слышат, — прошептал он ей на ухо, и его пальцы начали медленный, дразнящий подъём вверх по внутренней стороне бедра. — А если увидят — умрут. Так что расслабься. Она закусила губу, чтобы не застонать, когда его пальцы коснулись её трусиков, влажных уже от одного его присутствия. Всю дорогу до города он играл с ней, доводя до грани и останавливаясь, наблюдая, как она ёрзает на сиденье, сжимая его руку своими. К тому времени, как они приехали, она была готова снова наброситься на него прямо в машине, но он лишь усмехнулся, поправил её платье и вышел первым, подавая ей руку. Они гуляли по узким улочкам старого города, где пахло кофе, свежей выпечкой и морем. Он держал её за руку, сжимая пальцы, словно боялся, что она растворится в толпе туристов. Прохожие оборачивались им вслед — такая красивая, странная пара: огромный, мрачный азиат в чёрном, и хрупкая девушка в белом, с сияющими глазами. У маленького кафе с разноцветными столиками он купил ей мороженое — две огромные порции фисташкового и шоколадного в хрустящих рожках. Она облизывала их, пачкаясь, и он смотрел на неё с выражением, которое невозможно было прочитать: смесь голода, нежности и собственнической гордости. — Стой, — сказал он вдруг, доставая телефон. — Давай сфоткаемся. Она замерла с открытым ртом. Он? Предлагает фотографироваться? Он, который ненавидел любые напоминания о существовании в цифровом мире? — Ты серьёзно? — переспросила она, не веря. — Я похож на шутника? — он притянул её к себе, обнял за плечи, наклонился, коснувшись щекой её виска. — Улыбайся, котёнок. Щелчок. На фото — она, счастливая, с мороженым в руке, и он, чуть склонивший голову, с тенью улыбки на обычно непроницаемом лице. — Зачем тебе? — спросила она, всё ещё удивлённая. — Чтобы помнить, — коротко ответил он, убирая телефон. — Что ты можешь быть счастлива. И что это я делаю тебя счастливой. Она почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не грустные — благодарные. — Ты странный, — прошептала она. — Знаю, — он поцеловал её в висок. — Но ты любишь меня таким. Она не ответила. Она просто прижалась к нему, чувствуя, как его рука обнимает её за талию, и понимая, что это — её место. Единственное место в мире, где она была нужна. По-настоящему. Потом была выставка современного искусства в старинном палаццо. Он водил её по залам, слушая, как она рассказывает о картинах — её голос, такой живой, такой увлечённый, был для него лучшей музыкой. Она забывала о времени, о том, кто он, о том, что за стенами этого мира есть другой, жестокий и кровавый. Здесь, сейчас, он был просто мужчиной, который смотрел на неё с обожанием, пока она объясняла ему смысл абстрактных полотен. А вечером, когда они вернулись в отель, и охрана осталась за дверью, а в номере горел только приглушённый свет, он снова взял её. Медленно, глубоко, глядя в глаза, шепча слова, от которых у неё подгибались колени. И засыпая в его объятиях, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её, она знала: Сеул, мама, Дори, прошлое — всё это было неважно. Важен был только он. И это бесконечное, тёплое, пугающее счастье быть его. Навсегда.