Запретная терапия

Они лежали в постели, сплетённые телами, влажные от недавней близости. За окном давно опустилась ночь, но в номере горел только приглушённый свет торшера в углу, бросающий тёплые тени на стены. Чонгук лениво гладил её по спине, водя пальцами по позвоночнику вниз и вверх, и это простое, почти невесомое прикосновение заставляло её кожу покрываться мурашками. Минджу лежала на его груди, щекой на его сердце, и слушала, как оно бьётся — ровно, сильно, успокаивающе. — Чонгук, — позвала она тихо, почти шёпотом. — Ммм? — он даже не открыл глаз, продолжая гладить её спину. — А почему ты не ревнуешь меня к охране? — спросила она, и в её голосе прозвучало искреннее любопытство. — Они же всегда рядом. В машине, в отеле, везде. И они… ну, мужчины. Он открыл глаза. В полумраке они блеснули тёмным, опасным огоньком. На его губах появилась та самая кривая усмешка, которая всегда заставляла её внутренне сжиматься — и от страха, и от предвкушения. — Котёнок, — произнёс он медленно, растягивая слова, — ты серьёзно думаешь, что я буду ревновать тебя к этим… — он сделал паузу, подбирая слово, — …к этим евнухам? Она приподняла голову, чтобы видеть его лицо. — В смысле? Они же… они мужчины. И они видят тебя, видят меня… — И что они видят? — перебил он. — Они видят мою женщину. Ту, которую я трахаю каждую ночь так, что она кричит на весь этаж. Ту, которая носит мои метки на шее и бёдрах. Ту, которая, — он сделал паузу и его усмешка стала шире, — которую я набил собой так, что она до сих пор чувствует меня внутри. Она покраснела. Даже в полумраке было видно, как жар заливает её щёки. — Чонгук! — Что? — он притворно удивился. — Я говорю правду. У них, — он кивнул в сторону двери, за которой, вероятно, дежурила охрана, — нет ни малейшего шанса. Знаешь почему? Она покачала головой, заворожённая его тоном. Он взял её за руку, ту, что лежала у него на груди, и медленно, не торопясь, потянул вниз. Вдоль твёрдого, горячего живота, минуя выступающие мышцы пресса, ниже, пока её пальцы не коснулись его паха. Он был снова твёрдым — после недавней близости прошло всего полчаса, а его тело, казалось, никогда не уставало. — Потому что у них нет этого, — сказал он, и его голос стал низким, хриплым. Он обхватил её ладонью, заставил сжать пальцы вокруг своей длины, и медленно провёл её рукой вверх-вниз. — У них вообще ничего нет. Там, где у нормальных мужчин должны быть яйца и член, у них только гладкая кожа и шрамы. Она замерла, не веря своим ушам. — Что? Ты… ты серьёзно? — Абсолютно, — он говорил это с той же лёгкостью, с какой обсуждал погоду. — Я не держу при себе мужчин, которые могут представлять угрозу. Они знают, что если посмотрят на тебя слишком долго или, не дай бог, у них встанет при виде моей женщины, — он сделал паузу, и в его голосе зазвенела сталь, — они лишатся не только работы. Поэтому, когда я набираю личную охрану, я выбираю только тех, кто уже… как бы это сказать… прошёл процедуру добровольной стерилизации. Или не очень добровольной. Им отрезали всё лишнее ещё до того, как они попали ко мне. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них был шок, смешанный с чем-то, что она не могла определить. Это было чудовищно. Это было бесчеловечно. Это было… так по-его. — Ты… ты шутишь? — прошептала она. — Я никогда не шучу на такие темы, котёнок, — он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Они могут смотреть. Могут думать. Могут даже облизываться в своём воображении. Но у них нет ни единого шанса что-то сделать. Потому что у них нет члена. А ты держишь в руке мой. Чувствуешь разницу? Её пальцы непроизвольно сжались вокруг его длины, и он довольно хмыкнул. — Смотри, — приказал он, и она послушно опустила взгляд. В тусклом свете она видела его — внушительный, напряжённый, влажный от недавнего финала. Её тонкие пальцы, такие бледные на фоне его смуглой кожи, сжимали его ствол, и это зрелище было до неприличия откровенным. Он продолжал водить её рукой, медленно, заставляя её чувствовать каждый сантиметр, каждую вену, каждое биение пульса в этой плоти. — Видишь? — прошептал он ей на ухо, его губы касались мочки. — Это единственное, что имеет значение. Не то, что они видят. А то, что ты чувствуешь. Что ты держишь. Что входит в тебя. Они никогда не будут иметь надо мной власти, потому что у них этого нет. Никогда не было и не будет. А у тебя есть. Ты можешь делать с этим всё, что захочешь. Сжимать, ласкать, брать в рот, садиться сверху. Это твоё. Понимаешь? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мысль о том, что за дверью стоят люди, которых насильно лишили мужского достоинства, чтобы они не могли даже помечтать о ней, была настолько чудовищной, настолько за гранью её понимания, что мозг просто отказывался её обрабатывать. Но его слова, такие грубые и откровенные, действовали на неё сильнее любой ласки. Он говорил о ней как о своей собственности, но в то же время отдавал себя в её руки — буквально. — А они, — продолжил он, и его голос стал насмешливым, — будут стоять за дверью и слушать, как ты кончаешь подо мной. И знать, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не прикоснутся к тебе. Даже если очень захотят. Даже если сойдут с ума от желания. Он отпустил её руку, но она не убрала её, продолжая сжимать его член, словно боясь потерять эту странную, интимную связь. — Ты смущена, котёнок? — спросил он, и в его голосе звучало удовлетворение. — Краснеешь, как школьница, хотя только что держала в руке мой член и слушала, как я рассказываю про охранников без яиц. — Чонгук… — выдохнула она, и её голос дрожал от смеси ужаса и возбуждения. — Что? — он притворно нахмурился. — Тебе не нравится, когда я так говорю? Или нравится? Скажи. Она молчала, уткнувшись лицом в его грудь, чтобы скрыть пылающие щёки. Но её рука, всё ещё сжимавшая его, слегка двинулась — непроизвольно, инстинктивно. И он это почувствовал. — Ах ты маленькая извращенка, — прошептал он, и в его голосе зазвучала гордость. — Тебе нравится. Нравится, когда я говорю грязно. Нравится думать, что они там, за дверью, слушают, хотят тебя, но ничего не могут сделать, потому что у них пусто между ног. Нравится знать, что только у меня есть ключ к твоему телу. Он резко перевернулся, нависая над ней, и его член, всё ещё твёрдый, упёрся ей в живот. — Тогда давай дадим им послушать, — сказал он, входя в неё одним плавным, глубоким движением. — Пусть знают, кто твой хозяин. Пусть слышат, как моя кошечка кричит подо мной. И пусть давятся своей беспомощностью. Она застонала, выгибаясь ему навстречу, забыв обо всём на свете. Охранники за дверью, их изуродованные тела, прошлое, будущее — всё исчезло, растворилось в этом моменте, в его движениях, в его шёпоте, в его руках, сжимающих её тело. И когда она кончила, выкрикивая его имя, она знала — он прав. Никто и никогда не сможет занять его место. Потому что он сделал всё, чтобы никто даже теоретически не мог на это претендовать. Мир вокруг был зачищен от любой угрозы его собственности. И она была частью этой собственности. Самой ценной. Самой желанной. Самой охраняемой. Они уснули под утро, сплетённые, уставшие, счастливые. А за дверью, в коридоре, двое охранников переглянулись и синхронно закурили, делая вид, что ничего не слышат. В их глазах была та самая пустота, которую он оставил после себя. Бессильная, гложущая, безнадёжная.