Запретная терапия

Она проснулась от того, что за окном было слишком светло. Солнце, яркое, наглое, лезло сквозь неплотно задёрнутые шторы, резало глаза, напоминало, что мир продолжает существовать, даже когда твой собственный рухнул. Минджу села на кровати, чувствуя, как голова раскалывается от боли. Она не помнила, когда заснула. Кажется, под утро, когда слёзы кончились и осталась только пустота. Чонгук не вернулся. Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Охрана — двое мужчин в чёрном — стояли на своих местах, как статуи. Старший, с седыми висками, взглянул на неё, но ничего не сказал. — Где Чонгук? — спросила она. Голос был хриплым, чужим. — Хозяин не приезжал, — ответил охранник. — Вам нужно оставаться в доме. — Я хочу позвонить ему. — Нельзя. Она замерла. В его голосе не было злобы, только холодная, безличная вежливость. Но от этого становилось только страшнее. — Почему? — она шагнула к нему. — Что случилось? Где он? — Вам нужно оставаться в доме, — повторил он, как робот. — Это всё, что я могу сказать. Она попыталась пройти к выходу, но второй охранник загородил дорогу. Его рука легла на её плечо — не грубо, но неумолимо. — Пожалуйста, вернитесь в комнату, госпожа Минджу. Она хотела закричать, но в горле пересохло. Повернулась и почти побежала обратно в спальню. Телефон лежал на тумбочке. Она схватила его, набрала номер Чонгука — короткие гудки, абонент недоступен. Ещё раз. Ещё. Тот же результат. Она написала сообщение: «Чонгук, где ты? Я волнуюсь. Пожалуйста, ответь». Сообщение ушло, но не пришло уведомление о прочтении. Она смотрела на экран, пока тот не погас. Через час в дверь постучали. Она открыла — охранник, тот, что с седыми висками, протягивал руку. — Ваш телефон, госпожа Минджу. На время. Она прижала телефон к груди. — Нет. Это мой телефон. Вы не имеете права. — Хозяин приказал. — Он не повышал голоса, но в его тоне было что-то, что не оставляло сомнений: спорить бесполезно. — Если вы не отдадите добровольно, мы заберём силой. Мне бы не хотелось этого делать. Она смотрела на него, и слёзы снова подступили к глазам. Медленно, дрожащими руками, она протянула телефон. Он взял его, кивнул и закрыл дверь. Щёлкнул замок. Она осталась одна. Без связи. Без него. Без новостей. --- Первый день она провела у окна. Сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела на улицу. Внизу была та же охрана — машины, люди. Они не выпускали её, но и не заходили. Приносили еду — ставили поднос у двери, стучали и уходили. Она не ела. Не могла. Каждый кусок застревал в горле. Она думала о нём. О том, как он ушёл вчера — злой, с горящими глазами. О том, что сказал: «Если я узнаю, что ты с ним связана, я убью его, а потом убью тебя». А потом — тишина. Где он? Что случилось? Почему охрана не пускает её и забрала телефон? Страх рос, превращаясь в панику. А вдруг его убили? Вдруг те, с кем он воевал, наконец добрались до него? Вдруг он лежит где-то в канаве, истекая кровью, а она сидит здесь, в этой роскошной клетке, и ничего не может сделать? Она плакала. Сначала тихо, потом навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы охрана не слышала. Слёзы текли, не кончались, выжигали глаза. Она звала его — шёпотом, мысленно, в пустоту. «Чонгук, вернись. Пожалуйста, вернись. Я не предавала. Я люблю тебя. Только тебя». Но он не возвращался. --- Второй день был хуже. Голова болела не переставая, в горле пересохло, она почти не вставала с кровати. Еду приносили снова — она не притронулась. Охранник постучал, спросил, всё ли в порядке. Она не ответила. Какое это имело значение? Она думала о Тэхёне. О том, как он улыбнулся ей в торговом центре, как спросил: «Вы в порядке?» О том, как она взяла его визитку. О том, что Чонгук нашёл её, разорвал, но не поверил до конца. А теперь… теперь что? Может, он узнал что-то ещё? Может, у него есть доказательства её вины? Она не была виновата. Но вдруг доказательства выглядели иначе? Вдруг Тэхён использовал её, сфотографировал, подставил? Вдруг кто-то видел, как они разговаривали, и донёс Чонгуку, а он поверил? Она запуталась. Мысли путались, скакали, как блохи. Она уже не понимала, где правда, где вымысел. Только одно было ясно: он ушёл в ярости, и с тех пор — ни звука. Ночью ей приснился кошмар. Чонгук стоял над ней с пистолетом, и его глаза были пустыми, мёртвыми. «Ты предала меня, — сказал он. — Ты заслужила смерть». Она кричала, пыталась объяснить, но он не слышал. Нажал на курок. Она проснулась в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. В комнате было темно, тихо, только её дыхание — прерывистое, паническое. Она обняла себя, раскачиваясь вперёд-назад, и заплакала снова. Слёз уже почти не было — только сухие, болезненные всхлипы. Она не знала, сколько это будет продолжаться. Не знала, увидит ли его когда-нибудь. Не знала, жив ли он вообще. --- Третий день стал последним. Она уже не вставала с постели, лежала, глядя в потолок, и слушала, как за окном поют птицы. Мир за стенами дома продолжал жить, а её жизнь замерла, остановилась, застыла, как застывает река зимой. Она почти не ела, почти не пила. Охранники заходили — проверяли, дышит ли. Один из них, тот, что с седыми висками, принёс воду и заставил выпить. Она послушалась — механически, без желания. — Скоро всё решится, госпожа Минджу, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то человеческое. — Держитесь. Она не ответила. Не было сил. А потом, ближе к вечеру, раздался звук открываемой входной двери, шаги в коридоре — не охранников, другие. Более уверенные, более тяжёлые. Сердце пропустило удар. Она села на кровати, прижимая одеяло к груди, и замерла. Дверь открылась. На пороге стоял Соён — человек Чонгука, его правая рука. Худой, с непроницаемым лицом, в строгом костюме. Он смотрел на неё холодно, оценивающе, как смотрят на предмет, который нужно проверить на пригодность. — Госпожа Минджу, — сказал он, и его голос был ровным, без эмоций. — Я пришёл, чтобы поговорить. — Где Чонгук? — она вскочила, не обращая внимания на слабость в ногах. — Что с ним? Почему он не приходит? Почему меня держат взаперти? Соён вошёл в комнату, закрыл за собой дверь. Встал у окна, сложив руки за спиной. — Чонгука арестовали. Три дня назад. На портовом складе. Полиция накрыла поставку. Триста двадцать килограммов кокаина. Он сейчас в следственном изоляторе. Мир рухнул. Слова Соёна врезались в сознание, как пули. Она схватилась за спинку кровати, чтобы не упасть. — Арестовали? — прошептала она. — Его… его посадили? — Лишили свободы, — поправил Соён. — Пока только на время следствия. Но улики тяжёлые. Ему грозит длительный срок. Возможно, пожизненное. Она закрыла лицо руками, пытаясь справиться с дыханием. В груди разрывалось что-то, сжималось, не давая вздохнуть. — Это я… это из-за меня? — выдохнула она. — Из-за того, что он ушёл злой? Если бы я не… — Не терзайте себя, — перебил Соён. — Облава была спланирована заранее. Кто-то передал полиции информацию о поставке — место, время, маршруты. Чонгук подозревает утечку. И он подозревает вас. Она подняла на него глаза. В них был ужас — чистый, неподдельный. — Меня? — голос сорвался. — Вы думаете, это я? Вы думаете, я позвонила тому полицейскому и сдала его? Соён молчал, и это молчание было страшнее любых обвинений. — Я не звонила! — закричала она. — Клянусь! Я не говорила ему ничего! Я даже не знала, что Чонгук будет на том складе! Я ничего не знаю о его делах! Он никогда не рассказывал мне! — Вы встречались с Ким Тэхёном дважды, — холодно сказал Соён. — Вы взяли его визитку. Вы скрыли это от Чонгука. Это факты. — Я не знала, что он полицейский! — она разрыдалась, не в силах больше сдерживаться. — Он просто подошёл, спросил, всё ли в порядке! Я была расстроена, мы поссорились с Чонгуком, я плакала на улице! Он проявил доброту, а я… я растерялась! Но я не звонила! Я не предавала! Слёзы текли по её щекам, капали на пол. Она стояла, шатаясь, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Вы должны мне верить, — прошептала она. — Я люблю его. Я не могу его предать. Если бы я знала, что ему грозит… я бы лучше умерла, чем сделала это. Соён смотрел на неё долгим, непроницаемым взглядом. Потом достал из кармана платок и протянул ей. — Вытрите слёзы, — сказал он. — Вам нужно собраться. Она взяла платок дрожащими руками, вытерла лицо. Всхлипнула ещё раз, потом взяла себя в руки. — Что теперь? — спросила она. — Что будет с ним? — Будет суд. Будет следствие. Чонгук — человек влиятельный, но против него собрали серьёзные доказательства. Если он не докажет свою невиновность, ему грозит тюрьма на долгие годы. — Я хочу его увидеть, — сказала она твёрдо. — Пожалуйста. Я должна сказать ему, что это не я. Что я не предавала. Соён кивнул. — Я организую встречу в СИЗО. Но вы должны понимать: он зол. Он убеждён, что вы передали информацию полиции. Встреча может быть… тяжёлой. — Мне всё равно, — она выпрямилась, вытирая последние слёзы. — Я должна посмотреть ему в глаза и сказать правду. Если он решит меня убить — пусть. Но я не позволю ему думать, что я предательница. Соён смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — уважение? Сочувствие? Она не знала. Он достал телефон, что-то напечатал, потом убрал. — Завтра утром за вами приедут. Охрана проводит. Я позвоню, когда будет точное время. — Он направился к двери, но на пороге остановился. — Госпожа Минджу. — Да? — Если вы лжёте… если вы действительно предали его… я лично прослежу, чтобы вы пожалели об этом. Он вышел, закрыв за собой дверь. А она осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как силы покидают её. Ноги подкосились, и она опустилась на пол, прислонившись к кровати. Слёз больше не было — только пустота и слабая, теплящаяся надежда. Она увидит его. Скажет правду. Докажет, что не виновата. А если не поверит… если убьёт… то хотя бы умрёт, зная, что сделала всё, что могла. Она закрыла глаза и прошептала в пустоту: — Я люблю тебя, Чонгук. Я не предавала. Пожалуйста, поверь мне. Ночь тянулась бесконечно. Но теперь она знала — завтра всё решится. Встреча. Правда. Или смерть. Она была готова к любому исходу. Потому что хуже, чем эти три дня неизвестности, уже ничего не могло быть.