Запретная терапия

Следственный изолятор встретил Чонгука запахом хлорки, ржавого металла и чужого отчаяния. Эти запахи были ему знакомы — он уже вдыхал их когда-то, в «Эврике», но там хотя бы были окна, был сад, были прогулки. Здесь была только камера на шесть человек, обшарпанные стены, решётки и бетонный пол, который холодил даже через толстые подошвы тюремных тапочек. Его поместили в одиночную камеру — статус, деньги, адвокаты сделали своё дело. Но одиночество было не спасением, а пыткой. Он оставался один на один со своими мыслями, и мысли эти были чёрными, как смоль. Она. Минджу. Предательница. Или нет? Он не знал. Ярость, которая кипела в нём первые дни, начала понемногу остывать, уступая место чему-то другому. Тяжёлому, вязкому, похожему на боль. Он сидел на жёстком топчане, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в маленькое зарешечённое окно под потолком. Там был кусочек неба — серый, равнодушный. Он думал о том, как всё случилось. Облава. Полиция. Наркотики, найденные в контейнерах. Триста двадцать килограммов чистого кокаина — этого достаточно, чтобы его посадили на пожизненное, если не дадут вышку. Но адвокаты уже работали. Деньги, связи, нужные люди — всё это должно было сократить срок. Но не отменить его полностью. Он вспоминал её лицо в ту ночь, когда уходил. Слёзы, страх, мольбы. «Я не предавала, клянусь». А потом — облава. Кто, если не она? Только она знала, где он будет. Только она была в доме, когда он говорил о поставке. Или не говорил? Он не помнил. В голове было пусто и шумно одновременно. На второй день к нему пришёл адвокат — старый, опытный лис, который вытаскивал из тюрем не таких матёрых преступников. Он принёс новости: следствие идёт, улики серьёзные, но есть шанс договориться. Дать показания на кого-то выше, сократить срок. Чонгук отказался. Он не был стукачом. — Тогда готовьтесь к длительному заключению, — сказал адвокат, собирая бумаги. — Года три-четыре, если повезёт. Если нет — все десять. Чонгук молчал. Десять лет. Целая жизнь. Он вышел бы отсюда седым стариком, а она… она бы ждала? Или уже забыла, вышла замуж, родила детей от того полицейского, который смотрел на неё добрыми глазами? Мысль обожгла, как кислота. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Организуйте мне встречу с Соёном, — сказал он. — Лично. Адвокат кивнул и вышел. --- Соён пришёл через два дня. Чонгука провели в комнату для свиданий — маленькое помещение с пластиковыми стульями и стеклянной перегородкой. Соён сидел с другой стороны, в строгом костюме, с непроницаемым лицом. Чонгук взял трубку. — Что с ней? — спросил он без приветствия. — Госпожа Минджу в доме. Под охраной. Она не выходила три дня, не ела, плакала. Я поговорил с ней, как вы просили. Чонгук поморщился. Он не просил. Он приказал — проверить, выведать, понять, лжёт она или нет. — И что она сказала? — Что не предавала. Что не знала о поставке. Что не звонила полицейскому. Клялась своей любовью к вам. — Соён выдержал паузу. — Она выглядела искренней. Но я не могу быть уверен. — Никто не может, — Чонгук провёл рукой по лицу. — Что с делами? — Адвокаты работают. Судья наш человек, но улики слишком явные, чтобы всё замять. Придётся отсидеть. — Соён понизил голос. — Но недолго. Год, максимум два. Вы слишком влиятельный человек, хозяин. Ваши люди на воле не бросят вас. Деньги работают, связи работают. Через год вы выйдете по УДО или под подписку о невыезде. Чонгук усмехнулся. Условно-досрочное освобождение. Подписка о невыезде. Слова, которые ничего не значили для него раньше. Теперь они означали свободу. Возможность вернуться. Убить. Или простить. — А она? — спросил он. — Что будет с ней, пока я здесь? — Останется в доме. Под охраной. Никуда не денется. — Соён помолчал. — Хозяин, если вы считаете, что она предала… я могу организовать её исчезновение. Никто не узнает. Чонгук сжал трубку так, что пластик затрещал. Исчезновение. Смерть. Легко. Один звонок — и её не станет. Он сможет забыть, сосредоточиться на делах, выйти на свободу и начать всё заново. Без неё. Без этой боли. Но что-то внутри кричало: нет. — Оставь её, — сказал он. — Пусть ждёт. Я сам решу, что с ней делать. Соён кивнул, встал. — Через неделю будет следующее заседание. Вас могут перевести в тюрьму общего режима. Я сделаю всё, чтобы условия были максимально мягкими. — Мне плевать на условия, — Чонгук тоже встал. — Просто сделай так, чтобы я вышел. Быстро. Он повесил трубку и вышел из комнаты для свиданий, не оглядываясь. Конвоиры повели его обратно в камеру, и он снова уставился в потолок, считая трещины, слушая крики других заключённых, вдыхая запах хлорки и чужой безнадёги. Год. Два года. Это не так много. Он переживёт. А потом… потом он найдёт правду. --- В доме Минджу тоже считала дни. После визита Соёна она немного успокоилась — не потому, что поверила в хороший исход, а потому, что неизвестность отступила. Теперь она знала: Чонгук жив, он в тюрьме, его посадят, но ненадолго. Соён сказал: год, может, два. И он влиятельный человек, его выпустят. Она сидела в спальне, сжимая в руках игрушечного котёнка, которого он купил. Маленький серый комочек, который должен был заменить Дори. Она прижимала его к груди и шептала: — Я дождусь тебя. Чего бы это ни стоило. Я докажу, что не предавала. Я люблю тебя. Охрана приносила еду — она ела через силу, пила воду, заставляла себя вставать с кровати, ходить по комнате, не падать духом. Она не знала, когда его посадят, когда будет суд, когда она сможет его увидеть. Но знала: нужно быть сильной. Ради него. Ради их будущего. Она перестала думать о Тэхёне. Выкинула из головы его образ, его добрые глаза, его участливый голос. Он был врагом. Полицейским, который хотел уничтожить Чонгука. Который, возможно, использовал её, чтобы добраться до него. Она ненавидела себя за то, что когда-то подумала о нём как о спасителе. Спасти её мог только Чонгук. Или никто. Она ждала. День за днём, ночь за ночью. Ждала новостей, ждала встречи, ждала его возвращения. --- Через неделю Чонгука этапировали в тюрьму строгого режима. Он ехал в автозаке, глядя на серое небо через зарешёченное окно, и думал о том, что когда-нибудь он снова увидит её. Сможет посмотреть в глаза и спросить: «Ты или не ты?» И если она солжёт — он поймёт. Всегда понимал. Тюрьма была старой, каменной, с высокими стенами и колючей проволокой. Его определили в камеру на одного.  Каждый день был похож на предыдущий. Подъём, завтрак, работа в швейном цеху, обед, прогулка, ужин, отбой. Он делал всё механически, не думая, не чувствуя. Тело двигалось, а мысли витали где-то далеко — в том доме, где она ждала. Или не ждала. Он не знал. Адвокаты приезжали раз в неделю. Привозили новости: следствие продвигается, судья идёт навстречу, год — реальный срок. Его подставили. И он найдёт того, кто это сделал. — Соён передаёт, что госпожа Минджу в порядке, — сказал адвокат в одно из посещений. — Она просит разрешения навестить вас. Чонгук молчал. Встретиться с ней. Посмотреть в её глаза. Увидеть правду. Он хотел этого. И боялся. Потому что если увидит там ложь — не сдержится. Убьёт прямо в комнате для свиданий, и тогда прощай свобода. — Пусть ждёт, — ответил он. — Я сам скажу, когда буду готов. Адвокат кивнул, записал что-то в блокнот. — Ещё один вопрос, хозяин. Ваш отец… он предлагает помощь. Готов внести залог, нанять лучших адвокатов. Говорит, что семья не должна позориться. Чонгук усмехнулся. Отец. Тот, кто посадил его в психушку, кто предал. Теперь предлагает помощь. Чтобы спасти фамилию, а не его. — Скажи ему, что я справлюсь сам. И что его деньги мне не нужны. Адвокат ушёл, а Чонгук остался сидеть на топчане, глядя в стену. Внутри поднималась знакомая волна ярости, но он подавил её. Ярость не поможет. Нужно думать. Планировать. Ждать. Год. Два года. Он выйдет. И тогда начнётся настоящая игра. С теми, кто его подставил. С этим миром, который пытается его сломать. Но он не сломается. Он — Чон Чонгук. И он всегда выходит сухим из воды. Даже если для этого придётся пройти через ад. --- Прошли месяцы. Чонгук привык к тюремному ритму, к серым будням, к отсутствию солнца и воздуха. Он не старел — он закалялся. Каждое утро делал отжимания, подтягивания, качал пресс. Тело должно было оставаться оружием, даже когда душа черствела. Соён приезжал раз в месяц — не как адвокат, а как связной. Привозил деньги, новости, доклады о делах. Империя не рухнула. Она работала, как часы, принося доход и власть. Чонгук был в курсе всего, что происходило на воле. Кроме одного — её жизни. — Как она? — спросил он однажды, когда они сидели друг напротив друга за стеклом. — Ждёт, — коротко ответил Соён. — Не выходит из дома. Почти не ест. Охрана говорит, что она много плачет. Чонгук сжал трубку. Плачет. Ждёт. Может, притворяется. Может, искренне. — Передай ей, — сказал он, и слова давались с трудом, — что я жив. Что выйду. И что… что я ещё не решил, что с ней делать. Соён кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — понимание или сочувствие. — Будет передано, хозяин. Чонгук повесил трубку и вышел из комнаты для свиданий. В коридоре пахло дезинфекцией и свободой, которую он не мог потрогать. Он знал, что она там, за стенами тюрьмы. Ждёт. Или нет. Но он узнает правду. Обязательно узнает. Когда выйдет. А пока — он переживёт. Он всегда переживал. Даже когда мир рушился, он оставался стоять. И теперь — будет стоять. Ради мести. Ради правды. Ради неё. Или вопреки ей. Время покажет.