Запретная терапия

Она не спала всю ночь. Известие о том, что Чонгук согласился на свидание, пришло вечером, когда она уже потеряла надежду. Соён позвонил лично — сухо, коротко: «Завтра в десять утра. Вас отвезут. Три дня. Собирайтесь». Три дня. Целых три дня с ним. В тюрьме, за стеклом и решётками, но с ним. Она не помнила, как ответила. Кажется, просто выдохнула «спасибо» и положила трубку. А потом долго сидела на кровати, прижимая к груди игрушечного котёнка, и плакала — от облегчения, от страха, от счастья, которое не смела надеяться почувствовать снова. Утром она встала затемно. Открыла шкаф, где висели платья, которые он покупал, но она почти не носила. Дорогие, красивые, чужие. Её руки дрожали, когда она перебирала ткань. Чёрное? Слишком мрачно. Красное? Слишком вызывающе. Наконец она выбрала платье цвета пыльной розы — шелковое, с длинными рукавами и вырезом на спине. Скромное, но женственное. Такое, в котором она чувствовала себя красивой, но не выставленной напоказ. Она долго стояла перед зеркалом, распуская волосы. Он любил их распущенными — длинные, тёмные, прямые, падающие на плечи почти до талии. Она расчёсывала их щёткой, пока они не начинали блестеть, как шёлк. Немного макияжа — только губы и ресницы, чтобы выглядеть свежей, но не накрашенной. Духи — те, которые он подарил в Италии, с запахом розы и ванили. Охрана ждала внизу. Тот же седовласый, что забирал телефон, открыл дверь машины. — Вы красивая, госпожа Минджу, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то человеческое. Она кивнула, не в силах ответить. Села в машину, и они поехали. --- Тюрьма встретила её высокими стенами, колючей проволокой и запахом отчаяния, который, казалось, пропитал каждый камень. Её провели через несколько КПП, обыскали — вежливо, но тщательно. Взяли сумку, попросили оставить телефон. Потом долгий коридор с решётчатыми дверями, и наконец — комната для свиданий. Она была не такой, как она представляла. Не стеклянная перегородка и трубка, а маленькая уютная комната с диваном, креслами, даже кроватью в углу, прикрытой ширмой. Для длительных свиданий. Для семей. Для таких, как они. Она вошла и замерла. Чонгук сидел на диване, в простой серой футболке и тюремных штанах. Он похудел, осунулся, под глазами залегли тени. Но его глаза — те же, тёмные, горячие — впились в неё, как только она переступила порог. — Иди сюда, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим. Она пошла. Медленно, чувствуя, как колени дрожат, как сердце колотится где-то в горле. Остановилась в шаге от него, не решаясь прикоснуться. Он смотрел на неё — на платье, на волосы, на её испуганные глаза. — Ты красивая, — сказал он, и в его голосе не было обычной насмешки. Только правда. Она не выдержала. Бросилась к нему, обняла за шею, прижалась всем телом, чувствуя его тепло, его запах — тот самый, который ей снился каждую ночь. Его руки сомкнулись вокруг неё, сначала осторожно, потом сильнее, почти до боли. — Тише, тише, котёнок, — прошептал он, уткнувшись носом в её волосы. — Я здесь. Я живой. Она плакала, не в силах остановиться. Он гладил её по спине, по волосам, и это прикосновение было таким родным, таким долгожданным, что мир вокруг перестал существовать. Только он. Только она. Только эта комната, где не было охраны, стекла и решёток. Его рука скользнула ниже, по спине, по талии, остановилась на бедре. Он сжал ткань платья, притягивая её ближе. Потом его пальцы накрыли её ногу сзади, чуть выше колена, и она поняла. — Запрыгивай, — сказал он, и она послушалась — обвила его талию ногами, прижимаясь к нему ещё крепче. Он поцеловал её. Не нежно, не ласково — страстно, жадно, как будто хотел выпить её всю, впитать, запомнить каждую секунду. Его язык вторгся в её рот, и она застонала — тихо, сдавленно, но он услышал. — Хочу тебя — прошептал он, отрываясь на секунду, и в его глазах плясали чертики. — Чонгук, здесь же… — она обвела глазами комнату, вспоминая, где они. — Здесь можно, — ответил он, и его руки уже задирали подол её платья. — Три дня. Никто не войдёт. Он подхватил её на руки, отнёс на кровать, укрытую простым белым бельём, и опустился сверху. Она лежала под ним, смотря в его глаза, и чувствовала, как тает от этого взгляда — голодного, любящего, безумного. — Я скучал, — сказал он, и это слово, такое простое, разорвало ей сердце. — И я, — прошептала она. Он стянул с неё трусики — одним резким движением, даже не расстегнув. Ткань жалобно затрещала, но ему было всё равно. Задрал платье до самой шеи, и она осталась перед ним в одном шелке, с обнажённой грудью — лифчик она не надела, потому что он не любил. — Хорошая девочка, — прорычал он, глядя на неё. — Без лишнего. Он наклонился и взял её грудь в рот — жадно, посасывая, покусывая, заставляя её выгибаться и стонать. Его язык водил по соскам, то нежно, то грубо, и она вцепилась в его волосы, не в силах сдержать крик. — Тише, — прошептал он, отрываясь. — Услышат. — Ты же сказал, никто не войдёт, — выдохнула она. — Не войдёт, но услышит может, — он усмехнулся. — А мне не нравится, когда твои стоны достаются кому-то ещё. Он поцеловал её живот — долго, медленно, спускаясь всё ниже. Его язык коснулся её лобка, и она замерла, ожидая. Но он не стал тратить время. Он не мог ждать. Слишком долго он был без неё. — Не могу больше, — прорычал он, поднимаясь. — Я сейчас кончу, даже не войдя. Он вошёл в неё резко, глубоко, и она вскрикнула, выгибаясь ему навстречу. Он двигался быстро, грубо, вбиваясь в неё снова и снова, и кровать скрипела, и её стоны смешивались с его рычанием. — Моя, — шептал он. — Вся моя. Никому не отдам. Она кончила быстро — от его голоса, от его рук, от того, как он смотрел на неё. Первый оргазм накрыл внезапно, заставив тело выгнуться и замереть. Но он не остановился. Он продолжал двигаться, и второй раз наступил почти сразу — она уже не кричала, только мычала, закусив губу, чтобы не слышно было за дверью. — Ещё, — приказал он, и она подчинилась. Третий раз был самым долгим. Он замедлился, мучая её, доводя до грани и отступая. Она плакала, умоляла, царапала его спину, пока наконец не рухнула в пропасть, содрогаясь всем телом. Он кончил следом, с низким, протяжным стоном, уткнувшись лицом в её шею. Они лежали, тяжело дыша, сплетённые, мокрые, счастливые. — Три раза, — прошептал он, усмехаясь. — А говорила, что стесняешься. Она ударила его в плечо, слабо, без сил. — Это ты виноват. — Знаю, — он поцеловал её в висок. — И не жалею. --- После они ели. Еду принесли в комнату — не тюремную баланду, а изысканные блюда, заказанные специально для такого случая. Суп с трюфелями, стейк из мраморной говядины, овощи гриль, дорогое вино. Чонгук кормил её с вилки, заставляя съесть всё до крошки. — Ты похудела, — сказал он, проводя пальцем по её ключице. — Совсем себя не бережёшь. — Берегу, — ответила она. — Просто скучаю. Он промолчал, но его рука сжалась на её колене. После еды он снова взял её — медленно, почти нежно, глядя в глаза. И снова, и снова, пока она не потеряла счёт времени, пока комната не погрузилась в сумерки. — Я скучал, — повторил он, входя в неё в десятый, в двадцатый раз. — Каждую ночь. Каждый час. Ты снилась мне. — И ты мне, — ответила она, чувствуя, как слёзы смешиваются с потом. — Я боялась, что ты не захочешь меня видеть. Он остановился, посмотрел на неё. — Почему? — Потому что ты думал, что я предала. Он молчал долго. Потом снова начал двигаться — медленно, глубоко. — Если бы я думал, что ты предала, — сказал он, и его голос был тихим, — ты бы не была здесь. Я бы не трахал тебя. Не смотрел бы в твои глаза. Не чувствовал бы, как ты сжимаешься вокруг меня. — Ты мне веришь? — прошептала она. — Я верю своему телу, — ответил он. — Оно не врёт. А оно хочет тебя. Каждую секунду. Она закрыла глаза, и слёзы потекли по щекам. Не от боли — от облегчения. Он верил. Или хотел верить. Этого было достаточно. --- В одну из передышек, когда они лежали, обессиленные, она сползла вниз, поцеловала его грудь, живот, пах. Он смотрел на неё, не веря своим глазам. — Что ты делаешь? — спросил он хрипло. — Хочу сделать тебе приятно, — ответила она, беря его в рот. Он застонал, откинув голову на подушку. Она ласкала его медленно, нежно, облизывая, целуя, вбирая в себя всё глубже. Его руки вцепились в её волосы, направляя, но не насилуя. Он позволял ей вести. — Котёнок… — выдохнул он, и его тело напряглось. — Сейчас… Она не остановилась. Приняла его семя, проглотила, не поморщившись. Подняла глаза — в них была любовь и покорность. Он притянул её к себе, обнял, уткнувшись носом в её волосы. И не отпускал долго. --- Три дня пролетели как один миг. Они почти не спали — говорили, любили друг друга, ели, снова любили. Она узнала, что он скучал по запаху её волос. Он узнал, что она хранит игрушечного котёнка под подушкой. Они смеялись, плакали, ссорились из-за ерунды и мирились в постели. В последний день, когда уже собралась уходить, он остановил её. — Трусики сними, — сказал он. Она замерла, не понимая. — Что? — Сними трусики. Оставь мне. Она покраснела до корней волос. — Зачем? — Чтобы помнить, — ответил он, и в его глазах была не насмешка, а что-то тёплое, почти нежное. — Чтобы знал, что ты здесь была. Она медленно сняла кружево, дрожащими руками протянула ему. Он взял, поднёс к лицу, вдохнул запах и спрятал в карман тюремных штанов. — Теперь ты всегда со мной, — сказал он. Она вышла из комнаты красная, смущённая, но счастливая. Охрана ждала в коридоре — седовласый сделал вид, что ничего не заметил. В машине она всю дорогу молчала, прижимая руки к горящим щекам. Дома она упала на кровать, пахнущую им, и заснула с улыбкой. А в тюрьме, в камере, Чонгук сидел на топчане и сжимал в кулаке маленький клочок ткани, который пах ею.