Запретная терапия

Два месяца. Восемь недель. Пятьдесят шесть дней. Она считала их с того самого утра, когда вышла из комнаты для свиданий, красная, смущённая, с пустыми руками и полным сердцем. Тогда она думала, что хуже уже не будет. Что разлука — это самое страшное, что может с ней случиться. Она ошибалась. Месячные не пришли вовремя. Сначала она списала на стресс — тюрьма, свидание, его руки, её слёзы. Организм мог сбоить. Но прошла неделя, вторая, третья. Грудь налилась, стала тяжёлой, болезненной. По утрам тошнило — не сильно, но достаточно, чтобы она поняла. Она была врачом. Она знала симптомы раньше, чем тест покажет две полоски. Но тест она сделала всё равно. Дождалась, когда охрана сменится, тайком попросила одного из молодых парней купить в аптеке. Тот посмотрел на неё странно, но промолчал. Принёс в маленьком коричневом пакете. Она заперлась в ванной, дрожащими руками вскрыла упаковку, сделала всё, как написано в инструкции, хотя и без неё знала наизусть. Две полоски. Яркие, чёткие, не оставляющие сомнений. Она села на край ванны, сжимая тест в руке, и смотрела на него, не видя. Внутри было пусто. Ни радости, ни страха — только странное, давящее оцепенение. Она ждала этого момента? Боялась? Она не знала. Знала только одно: он не должен узнать. Не сейчас. Не так. Беременность — это уязвимость. А в мире Чонгука уязвимых убивают. Или используют. Она не хотела, чтобы ребёнок стал оружием против него. Или против неё. Она не хотела, чтобы её тело стало полем битвы. Она спрятала тест на дне шкафа, под стопкой белья, которое никогда не носила. Вышла из ванной, улыбнулась охраннику, который ждал в коридоре — тот отвёл взгляд, сделал вид, что ничего не заметил. С тех пор она улыбалась каждый день. Улыбалась, когда приносили еду. Улыбалась, когда Соён звонил и спрашивал, всё ли в порядке. Улыбалась, когда смотрела в зеркало и видела, как округляется живот, ещё незаметно для посторонних, но уже очевидно для неё. Страх стал её постоянным спутником. Он жил под рёбрами, пульсировал в такт сердцу, заставлял вздрагивать от каждого звонка, каждого шороха за дверью. Она боялась, что охрана заметит. Что Соён догадается. Что кто-то из его людей доложит — а Чонгук, даже из тюрьмы, узнает. И тогда… Что тогда? Он обрадуется? Разозлится? Решит, что она сделала это нарочно, чтобы привязать его? Или, наоборот, захочет избавиться от ребёнка, чтобы ничто не отвлекало? Она не знала. И это незнание было хуже любой угрозы. Две полоски изменили всё. Она больше не могла думать только о себе. Внутри неё росла новая жизнь — маленькая, беззащитная, полностью зависящая от неё. И от него. От человека, который сидел в тюрьме, который подозревал её в предательстве, который поклялся убить, если узнает правду. Она не спала ночами. Лежала в темноте, положив руки на плоский пока живот, и вслушивалась в себя. Что там? Кто там? Мальчик или девочка? Похожий на него или на неё? Она представляла маленькие пальчики, тёмные волосы, глаза — его или свои. И сердце сжималось от любви к тому, кого ещё даже не было. И от страха — что этот маленький комочек никогда не увидит света. Она перестала есть. Не из-за токсикоза — из-за страха. Каждый кусок застревал в горле. Она боялась, что еда навредит ребёнку, но ещё больше боялась, что кто-то заметит, как тщательно она выбирает продукты. Старалась есть как обычно, но тошнота выдавала её. Молодой охранник, тот, что покупал тест, однажды спросил, не больна ли она. Она ответила, что просто устала. Он не поверил, но промолчал. Она перестала выходить из комнаты. Сидела у окна, поджав ноги, и смотрела на улицу, где жизнь шла своим чередом. Люди спешили по делам, дети смеялись, собаки лаяли — она чувствовала себя оторванной от всего этого, как космонавт, наблюдающий за землёй из иллюминатора. Далеко, холодно, нереально. Иногда она злилась на себя. За то, что не сказала ему. За то, что боится. За то, что носит под сердцем его ребёнка, а сама дрожит от мысли, что он узнает. Но злость быстро проходила, оставляя после себя только усталость и пустоту. Она вспоминала их последнюю встречу. Его руки, его губы, его шёпот: «Я скучал». Он был таким нежным в те три дня — насколько вообще может быть нежен такой, как он. Она чувствовала, что он верит ей. Или хочет верить. Но если он узнает о беременности — не решит ли, что она сделала это специально? Чтобы заставить его жениться? Чтобы получить власть? Она слишком хорошо знала его паранойю. Иногда, по ночам, она позволяла себе помечтать. Представляла, как рассказывает ему. Как его лицо меняется — от удивления до… до чего? Радости? Он когда-нибудь радовался? Она видела его жестоким, властным, одержимым. Но счастливым? Она не была уверена. Может быть, ребёнок сделает его другим. Может, он полюбит. Может, перестанет видеть в каждом врага. А может, наоборот — станет ещё более параноидальным. Решит, что она использует ребёнка как щит. Или как оружие. Она запуталась. Мысли путались, скакали, как блохи. Она уже не понимала, чего хочет. Сказать или молчать? Бежать или остаться? Она не могла бежать — охрана, дом, его люди. Она не могла остаться — страх душил. Однажды, когда тошнота стала невыносимой, она не сдержалась. Выбежала в ванную, упала на колени перед унитазом, и её вырвало. Долго, мучительно, до изнеможения. Она сидела на полу, обхватив себя руками, и плакала. Плакала от боли, от страха, от безысходности. Она была одна. Совсем одна. Никто не знал. Никто не мог помочь. Даже он. — Что мне делать? — прошептала она в пустоту. — Подскажи, пожалуйста. Но тишина молчала. Через несколько дней она заметила, что охрана стала следить за ней внимательнее. Тот молодой парень, кажется, что-то заподозрил. Он приносил еду и не уходил, пока она не съедала хотя бы половину. Спрашивал, как самочувствие. Она отвечала, что всё хорошо. Но видела по его глазам — не верит. Однажды, когда она вышла на кухню за водой, он стоял у окна, спиной к ней. — Госпожа Минджу, — сказал он, не оборачиваясь. — Если вам нужна помощь… вы можете сказать. Она замерла. — Всё в порядке, — ответила она слишком быстро. Он повернулся, и она увидела в его глазах что-то — сочувствие? Понимание? — Хозяин будет недоволен, если с вами что-то случится. — Ничего не случится, — она взяла воду и ушла к себе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Теперь она боялась не только того, что узнает Чонгук. Она боялась, что кто-то из его людей решит «помочь». Что они донесут Соёну. Что Соён доложит Чонгуку. И тогда — конец. Вся её хрупкая тайна рухнет, как карточный домик. Она начала прятать живот. Носила свободные платья, толстые свитера, даже когда было тепло. Избегала смотреться в зеркало в полный рост. Не хотела видеть, как меняется её тело. Не хотела признавать, что внутри неё растёт жизнь, которую она не готова защитить. Но по ночам, когда дом затихал, а охрана дежурила внизу, она клала руки на живот и шептала: — Ты ни в чём не виноват. Ты — самое лучшее, что у меня есть. И самое страшное. Я не знаю, смогу ли тебя защитить. Но я попробую. Обещаю. Иногда ей казалось, что живот отвечает — слабым, едва заметным шевелением. Или это играло воображение? Она не знала. Но в эти моменты страх отступал, уступая место чему-то тёплому, живому, настоящему. Она ждала. Ждала, когда он выйдет. Ждала, когда сможет сказать. Ждала, когда перестанет бояться. Но время шло, а страх не уходил. Он только рос, как и живот, как и любовь к маленькому существу, которое ещё даже не родилось. Она не знала, что будет дальше. Знала только одно: она должна сохранить эту жизнь. Любой ценой. Даже если придётся врать. Даже если придётся бежать. Даже если придётся столкнуться с его гневом. Ребёнок был её. И его. И она не позволила бы никому встать между ними. Даже ему. Даже себе.