Запретная терапия

Ночь опустилась на дом, как бархатное одеяло, и в спальне горел только приглушённый свет торшера, отбрасывая тёплые, золотистые тени на стены. Чонгук не мог уснуть. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него разрастается знакомая тревога. Она не давала покоя, сверлила мозг, заставляла сердце биться быстрее. — Чонгук, — её голос разорвал тишину, тихий и мягкий. — Что с тобой? Он повернул голову, встретился с ней взглядом. В полумраке её глаза казались огромными, почти чёрными, и в них было столько любви, что у него перехватило дыхание. — Ничего, — соврал он, но она знала его слишком хорошо. — Ты врёшь. Она придвинулась к нему, положила голову на его грудь, и её рука скользнула по его животу, ниже, туда, где уже начинало подниматься желание. Он перехватил её руку, прижал к своей груди. — Я боюсь, — сказал он, и слова вырвались сами собой, без его контроля. — Боюсь потерять тебя. Боюсь, что однажды проснусь, а тебя не будет. Она подняла на него глаза, и в них была такая нежность, что он чуть не задохнулся. — Я здесь. Я никуда не уйду. Я с тобой. — Ты обещаешь? — он звучал почти по-детски, и его голос дрожал. — Обещаю. Она поцеловала его. Не нежно, не ласково — глубоко, страстно, будто хотела выпить его до дна. Его язык встретил её, и они целовались долго, жадно, забывая о мире за стенами этой комнаты. Его руки нашли её бёдра, сжали, заставляя выгнуться ему навстречу. — Я хочу тебя, — прорычал он, отрываясь от её губ. — Возьми меня, — прошептала она. — Возьми меня, как хочешь. Всю. Он перевернул её на живот, приподнял её бёдра и вошёл сзади, резко, глубоко, не давая времени привыкнуть. Она вскрикнула, вцепившись в простыни, но не от боли — от удовольствия, от его натиска, от того, что он был здесь, с ней, сейчас, в этот самый момент. — Моя, — рычал он, двигаясь быстро и грубо. — Ты моя. Только моя. Никому не отдам. Она стонала, отвечая на каждый его толчок. Слёзы уже стояли у неё в глазах, но она не знала, от чего они — от удовольствия или от боли, от того, что это, возможно, их последняя ночь вместе. — Чонгук, — выдохнула она. — Пожалуйста… не останавливайся. Он не останавливался. Задыхаясь, он вышел из неё, перевернул её на спину, раздвинул её ноги и закинул их себе на плечи, входя снова — теперь лицом к лицу, смотря прямо в глаза. — Ты такая красивая, — прошептал он, наклоняясь к ней. — Ты всегда была красивой. С первого дня, когда увидел тебя в той дурацкой больнице. Ты была… светом. Его слова были пьяными, хаотичными, как он сам. Он был пьян от неё, от её запаха, от её тела, от её любви. — Чонгук… — она потянулась к нему, обвила руками его шею, притягивая ближе. — Я люблю тебя. — И я тебя, — ответил он, и в его голосе не было привычной жёсткости. Только хриплое, почти детское признание. — Я никогда не говорил этого никому. Только тебе. Ты слышишь? Только тебе. Ни матери, ни отцу. Никому. Только тебе. Она хотела сказать что-то, но слова застряли в горле. Он снова вошёл в неё, и она закрыла глаза, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. Она хотела попросить его о защите, о спасении, о том, чтобы он никогда не отпускал её. Но знала — не получится. Он не сможет защитить её от того, что уже идёт. — Не плачь, — прошептал он, целуя её слёзы. — Ты не должна плакать. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Она кивнула, прикусывая губу, чтобы не зарыдать вслух. Её руки вцепились в его волосы, гладя, запоминая каждую прядь, каждый изгиб его головы. Она наклонилась и поцеловала его плечо — горячее, влажное от пота, с едва заметным шрамом. — Я хочу запомнить тебя, — прошептала она ему в ухо. — Каждое прикосновение, каждый вздох. Он улыбнулся. Улыбка была неловкой, почти робкой, будто он не знал, что отвечать на такую откровенность. Он снова поцеловал её, и они продолжали — медленно, глубоко, чувствуя друг друга до дрожи, до последней клетки. — Сейчас… — выдохнула она, и её тело напряглось, готовясь к оргазму. — Давай, котёнок, — прошептал он, ускоряясь. — Кончи для меня. Она закричала — громко, отчаянно, чувствуя, как волна удовольствия накрывает её, заставляя тело выгибаться. Он не останавливался, продолжая двигаться, наблюдая, как она кончает, и это зрелище было самым прекрасным, что он когда-либо видел. Он кончил следом, с глухим, протяжным стоном, уткнувшись лицом в её шею. Они лежали, тяжело дыша, сплетённые, мокрые от пота и слёз. Она обняла его крепче, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. И знала — возможно это их последний раз. И она примет то, что должно случиться. Любить его — значило принять его мир. И его смерть. Она была готова. --- Утром его разбудил звонок. Чонгук взял трубку, и через секунду его лицо стало жёстким. — Что? — спросил он. — Когда? Хорошо. Я выезжаю. Он повернулся к ней, и она уже стояла у двери с Убином на руках, одетая в простое платье, с распущенными волосами. Она выглядела так, будто ждала этого момента. — Переговоры в Вене, — сказал он. — Срочно. Мазур снова поднял голову. — Буду ждать, — тихо ответила она. Он подошёл, поцеловал её в лоб, потом сына в макушку. — Я вернусь через пару дней. Усилил охрану. Никуда не выходи. — Хорошо, — сказала она, и в её голосе не было тревоги. Он вышел, и через мгновение машина скрылась за воротами. Она стояла у окна, прижимая к себе Убина, и смотрела, как он уезжает. Потом повернулась к няне. — Возьмите его, — сказала она, отдавая ребёнка. — Берегите его. Что бы ни случилось. Няня удивлённо посмотрела на неё, но не спросила ни о чём. Она пошла в спальню, села на кровать, пахнущую им, и закрыла глаза.