Цветок камелии

Десять дней до приезда жениха тянулись мучительно долго. Казалось, само время на Севере решило над ним поиздеваться: утро начиналось слишком рано, день был серым и холодным, а вечера — непривычно длинными и тихими. Лето здесь существовало лишь формально — снег ещё не выпал, но воздух уже пах сталью и льдом. Человек с юга назвал бы такую погоду поздней осенью, а не серединой года. Келус просыпался раньше обычного. Не потому, что был полон рвения, а потому что не мог спать. Каждое утро начиналось одинаково: взгляд в потолок, попытка вспомнить, какой сегодня день, и неминуемое осознание — ещё один день ближе к приезду Лексиона. Это имя словно застряло где-то между мыслями, всплывая в самые неподходящие моменты. После завтрака начинались занятия. Герцог не стал откладывать подготовку сына. Напротив — нагрузка возросла. Келуса вызывали на разборы отчётов, заставляли присутствовать на совещаниях с командирами гарнизонов, задавали вопросы, на которые нельзя было отвечать неуверенно. Иногда герцог молчал, просто наблюдая. Иногда — резко обрывал, если ответ казался недостаточно точным. Здесь не говорили лишнего, не улыбались без причины, а брак был договором, а не мечтой. Север держался на порядке, долге и взаимных обязательствах. И союз с башней магов был частью той же логики. — Ты должен помнить, — сказал герцог однажды за обедом, не поднимая взгляда от тарелки, — маги не союзники из-за симпатии. Они союзники из-за необходимости. И ты для них — не исключение. Келус кивнул. Он не был настолько наивен, чтобы ожидать романтики. Но слышать это вслух всё равно было неприятно. Днём его отправляли в тренировочный зал. Оружие ему всегда давалась легко, но в этот раз тело подводило из-за усталости и некоторой, почти маниакальной, тревожности. Келус злился на себя за каждую неточность, за каждый промах. Он чувствовал на себе взгляды рыцарей: внимательные, оценивающие, без насмешки, но и без снисхождения. Они ждали, каким будет наследник дальше. Вечерами Келус уходил в библиотеку. Он знал о браке с детства. Контракт с башней был частью его жизни столько, сколько он себя помнил. В библиотеке Ривенталей существовал отдельный шкаф — низкий, запертый, с выцветшими корешками. Книги о прошлых союзах, договорах, браках, условиях и последствиях. Он перечитал их ещё мальчишкой — не из любопытства, а потому что знал: рано или поздно это станет его обязанностью. Теперь он почти не открывал их. Тексты всплывали в памяти сами собой: вот эта история любви Гермены, её муж построил оранжерею, в которую любила ходить его мать, а это отчёт о подвигах Лейлы и Вармиры — сильнейших рыцарей Империи, а вот эта — его любимая — о Гестелле и Двалине, которые любили друг друга до беспамятства и погибли в глубокой старости в один день. — Прекрасная история, — пробормотал он, закрывая очередной фолиант. — Очень вдохновляюще. Ночами мысли становились особенно навязчивыми. Келус лежал, уставившись в темноту, и прокручивал возможные варианты будущего. Что если Лексион окажется холодным и высокомерным? Что если, наоборот, слишком мягким и неприспособленным к жизни на Севере? Кто он на самом деле — учёный, маг, политический инструмент? Имя «Лексион» постепенно переставало быть абстракцией, но лица у него всё ещё не было. На пятый день он получил письмо. Плотный конверт с печатью башни магов. Почерк был аккуратным, строгим. Лексион писал коротко и по делу: сообщал о дате прибытия, благодарил за гостеприимство и выражал надежду на «плодотворное сотрудничество». Ни слова о браке. Келус перечитал письмо дважды. — Сотрудничество, значит, — тихо сказал он. Он аккуратно сложил письмо и убрал в ящик стола. Это было даже лучше, чем фальшивые любезности. По крайней мере — честно. *** Север встречал гостей без лишнего шума. Келус понял это не по голосам и не по суете — наоборот, по слишком выверенному порядку. Замок менялся незаметно, но ощутимо: больше стражи на стенах, ровнее шаги слуг, строже лица. Такое происходило только в двух случаях — перед войной или перед приездом кого-то действительно важного. Сегодня был второй. Ему не сообщили напрямую. И это тоже было частью традиции. Келус узнал о прибытии жениха из сухого отчёта, который положили на его рабочий стол вместо обычных донесений о гарнизонах. Всего несколько строк, написанных безличным почерком: «В поместье прибыл сын главы магической башни Лексион в сопровождении братьев. Размещены в восточном крыле. Традиция соблюдена». Вот и всё. Ни описаний, ни оценок. Ни слова о том, как он выглядит, как держится, с каким выражением лица сошёл с кареты. Келус сжал край бумаги пальцами и медленно выдохнул. Значит, всё началось. Он подошёл к окну, но тут же остановился. Даже если бы восточное крыло было видно отсюда — смотреть нельзя. Нарушить запрет означало не просто проявить любопытство, а поставить под сомнение сам союз. Традиция существовала в Ривентале столько, сколько помнили хроники. До свадьбы наследники оставались не людьми, а символами договоров. Без лиц, без голосов, без эмоций. Считалось, что так проще принять неизбежное — или не разрушить его раньше времени. Келус не был уверен, какой вариант ему ближе. Вечером за ужином отец был сдержан, как всегда. Он не упомянул гостей ни словом, будто их и не существовало. Келус знал: пока традиция соблюдена, они живут параллельно, не пересекаясь даже в разговорах. Но поместье всё равно чувствовало чужое присутствие. Позже, возвращаясь в свои покои, Келус уловил запах — едва заметный, не северный. Магический. Не резкий, не опасный, а аккуратный, выверенный. Такой бывает там, где с силой работают каждый день. Значит, он уже устроился, — отметил Келус. Мысль оказалась неожиданно спокойной. Перед сном он снял перчатки и долго смотрел на свои ладони. Руки наследника Севера, привыкшие к оружию и приказам, а не к близости и совместной жизни. Он не знал, готов ли. Но знал точно — выбора у него нет. Где-то в восточном крыле, за каменными стенами, жил человек, который станет его супругом. Келусу было запрещено его видеть. И впервые за долгое время он подумал, что этот запрет — не наказание, а отсрочка. Время собраться. Привыкнуть. Принять. — До свадьбы, — тихо сказал он в пустоту. И позволил себе не думать о том, что будет после.