Цветок камелии

Стража шла рядом с ней, их шаги отдавливались глухим эхом по каменному полу дворца, но Аглая слышала только шум собственных мыслей. Сердце колотилось так, будто пыталось прорваться из груди, а дыхание было слишком тяжёлым. В её голове всплывали обрывки воспоминаний — яркие, тревожные и жгучие. Она вспомнила тот день, когда всё началось. Чаепитие с подругами — лёгкий, почти праздничный момент, смех и разговоры, чай с пирожными, нежные лепестки цветов на столе. Мирабелль настаивала, чтобы присутствовала и она, и Аглая с трудом, но согласилась. Всё казалось обычным, безопасным. И вдруг Мирабелль схватилась за горло. Аглая помнит это мгновение — глаза сестры, расширенные от ужаса, её тело, падающее на пол, звон посуды, крики слуг. Все смотрели на неё с ужасом и недоверием. Аглая пыталась что-то сказать, разъяснить, но слова застряли в горле. Она была так же в замешательстве, как и все остальные девушки. Не понимала, что произошло. А потом началось обвинение. Всё стало мгновенно: имена, подозрения, шёпоты за её спиной. Её сразу увели, не давая шанса объясниться, не слушая, что она пыталась сказать. Никто не верил, что это могла быть не она. Что она не смогла бы никогда убить человека. Даже из ревности. Да, она могла дать кому-то подщёчину. Могла кинуть в кого-то чашку. Но не убить. Но все решили, что виновна она — Аглая, что она, из ревности и злости, решила устранить сестру и при этом избежать наказания, как невеста кронпринца. Дни в темнице были долгими и холодными. Аглая сидела на узкой скамье, выпрямив спину. Руки были свободны — формальность, не более. Приговор уже вынесен, цепи не нужны. Дверь скрипнула. Келус вошёл молча. Его шаги эхом разнеслись по коридору, а когда он остановился напротив решётки, на мгновение показалось, что он стал старше — не годами, а тяжестью, навалившейся на плечи. — Я всё ещё не верю, — сказал он наконец. Голос был глухим, словно выжженным изнутри. Аглая медленно подняла на него взгляд. — В обвинения? — спокойно уточнила она. — Во всё это, — Келус сжал пальцы на прутьях решётки. — В яд. В ревность. В то, что ты могла… — он запнулся и резко выдохнул. — Это абсурд. — Суд с тобой не согласился, — усмехнулась Аглая. Улыбка вышла бледной. — Они решили, что я просто переоценила свою неприкосновенность. — Они решили, что могут не слушать, — жёстко ответил он. Имя повисло между ними. Келус отвёл взгляд первым. — Я должен был сделать больше, — сказал он тихо. — Давить. Требовать. Угрожать, если потребуется. Я умею это делать. — Умеешь, — согласилась Аглая. — Но даже ты не можешь сломать суд, когда решение принято заранее. Он ударил ладонью по решётке — не со злостью, а с бессилием. — Я подвёл тебя. — Нет, — она покачала головой. — Ты был единственным, кто вообще пытался. Келус медленно сел прямо на каменный пол напротив неё, не заботясь о грязи и холоде. — Если бы мы не были так близки… — начал он и замолчал. Аглая поняла сразу. — Думаешь, если бы мы не дружили, тебя бы не втянули? — спросила она мягко. — Думаю, — он сжал челюсть, — что они использовали это. Сказали, что я помогал тебе. Что прикрывал. Что после смерти Лексиона я… — голос сорвался. — Что я был способен на всё. Она смотрела на него долго, внимательно. Горечь переполняла её сердце. — Послушай меня, Келус Ривенталь, — сказала она тихо. — Ты не виноват в том, что оказался порядочным человеком в мире, где это считается слабостью. Он горько усмехнулся. — Лексион бы сказал что-нибудь умнее. — Лексион, — Аглая вздохнула, — перевернул бы половину столицы и нашёл бы способ доказать правду. — Вот именно, — прошептал Келус. — А я не смог. Тишина снова накрыла камеру. — Знаешь, — продолжила Аглая спустя мгновение, — я жалею только об одном. Он поднял голову. — О чём? — О том, что ты переживёшь это, — сказала она честно. — Ты уже потерял слишком много. Келус резко поднялся. — Не смей прощаться, — сказал он хрипло. — Я всё ещё здесь. Пока я дышу, я не перестану искать выход. — Даже если его нет? — Даже тогда, — ответил он без колебаний. — Я тебе это должен. Аглая улыбнулась — впервые по-настоящему. — Тогда постарайся выжить после этого, — сказала она. — Это будет твоей местью. Он посмотрел на неё — долго, тяжело, будто запоминая. — Прости меня, — сказал он наконец. — Нет, — тихо ответила Аглая. — Живи. Этого будет достаточно. Факел зашипел, дверь заскрипела вновь — знак, что время вышло. Келус не обернулся, уходя. И именно это было страшнее всего. И только за день до казни ей рассказали правду. — Аглая… — голос дрогнул, едва слышно, но достаточно, чтобы перепугать и успокоить одновременно. — Мне нужно рассказать тебе всё. Аглая подняла голову. Внутри всё сжалось. Она не ожидала признаний, не ожидала ничего, кроме продолжения обвинений. — Всё? — сухо переспросила она. — Что например? Мирабелль опустилась на скамью напротив, руки дрожали. Она вынула из под одежды маленькую склянку с тёмным порошком, аккуратно поставила её перед Аглаей. — Чёрная лилия… — тихо произнесла она. — Порошок, который нашли у тебя. Я… я отравила себя сама. Аглая замерла. Склянка стояла между ними, чёрный порошок почти поглощал свет факела. — Что ты… — начало срываться с губ, но Аглая сдержалась. — Почему? Мирабелль опустила глаза, губы дрожали. — Я никогда не хотела причинить тебе вред. Ни за что бы не сделала этого, если бы… если бы ты не была на пути моего счастья с Элианом. Мы это придумали. Я думала, что так… так будет легче для всех. Для тебя, для меня… для него. — Ты отравила себя, чтобы обвинить меня? — слова срывались, глухие и полные боли. — Да… — кивнула Мирабелль. — Прости меня. Мне правда жаль. — Она подняла глаза. — Но так было нужно. Прощай, сестра. Она исчезла в темноте, оставив лишь горький привкус проигрыша. Она шла, поглощённая своими мыслями, чувствуя каждую цепь, каждое прикосновение солдат. Внутри бушевало сожаление: слишком доверяла людям, слишком привязалась к Келусу, слишком верила в порядок и справедливость. Она знала, что теперь он страдает не меньше, чем она сама. Перед ней стояла гильотина. Деревянный памост, холодный металл — символ конца. Но внутри неё всё ещё жила маленькая искра: понимание того, что правда, хоть и скрыта, существует. И что Келус должен остаться сильным. Он пережил уже слишком много. Её собственная смерть не должна стать для него ещё одной катастрофой. Аглая подняла голову. Её взгляд пересекся с Мирабеллью и Элианом. Она видела счастье, которое было для неё уже недоступно, и тихо позволила себе последнюю мысль: «Мир идёт своим чередом, несмотря на всё. Но за эту ложь они заплатят». Лезвие уже коснулось её шеи, но она всё ещё смотрела на двух предателей и напитывалась злобой до самых кончиков ушей. Она отплатит. Аглая проснулась с криком. Воздух ворвался в лёгкие резко, болезненно, будто она до этого долго была под водой. Сердце билось так сильно, что на мгновение показалось — сейчас разорвёт грудную клетку. Пальцы судорожно сжали простыни, ожидая почувствовать холод дерева, липкую влагу крови, тупую тяжесть лезвия у затылка. Но под руками была ткань. Мягкая. Тёплая. Она резко села и огляделась. Её спальня. Высокий потолок с тонкой лепниной, знакомый узор балдахина, шторы цвета тёмного вина, чуть приоткрытые — за ними серое утреннее небо. Камина не топили, но в комнате не было тюремного холода. Запах — не сырость и плесень, а лёгкие травяные благовония, которые она сама выбирала. Аглая замерла, боясь пошевелиться. — Нет… — прошептала она почти беззвучно. Она посмотрела на свои руки. Целые. Без следов верёвок, без ссадин. Кожа гладкая, ухоженная, ногти аккуратно подстрижены. Она провела ладонью по шее — там, где ещё мгновение назад ощущала фантомное давление ошейника, удерживающего голову под нужным углом для гильотины. Ничего. Слишком реально, чтобы быть сном. Слишком цельно, чтобы быть иллюзией. Аглая медленно спустила ноги на пол. Холод камня был привычным, не пугающим. Она встала, подошла к зеркалу — и остановилась. Оттуда на неё смотрела она сама. Живая. Без серости смертника в лице, без пустоты в глазах. Чуть усталая, да — но это была усталость придворной жизни, а не человека, который провёл недели в ожидании казни. На туалетном столике лежали письма. Украшения. Гребень. И календарь. Аглая почти не дышала, когда подошла ближе. Дата была ясной, чёткой. Ровно год до казни. До чаепития. До суда. До того, как Келус окажется в темнице рядом с ней, сломленный и всё равно пытающийся её спасти. Пять месяцев до того, как Лексион умрёт. Колени подогнулись, и она медленно опустилась на край кровати. Память накрыла волной — не обрывками, а сразу, целиком. Запах сада перед казнью. Гул толпы. Ровный, почти безразличный голос палача. И последнее, что она увидела — как кронпринц Элиан обнимает Мирабелль. Живую. Плачущую. Любимую. — Я… жива, — прошептала Аглая сама себе. И вдруг рассмеялась. Тихо, с надломом, почти истерично, закрывая рот ладонью, чтобы не закричать. Смех перешёл в дрожь, дрожь — в глухой, сдерживаемый вдох. Она согнулась, уткнувшись лбом в колени, позволяя себе ровно одну минуту слабости. Ровно одну. Потом она выпрямилась. В голове было пугающе ясно. Она знала, что будет. Знала, кто умрёт. Знала, кто предаст. И знала, что Мирабелль не жертва. — Чёрная лилия, — произнесла Аглая вслух, и голос её был твёрдым. Она встала и подошла к окну. Где-то внизу уже начинался день — слуги, шаги, жизнь, ещё не тронутая будущей кровью. — В этот раз, — сказала она тихо, глядя на серое небо, — вы не решите всё за меня. Образ Келуса всплыл сам собой — уставший, в трауре, с глазами человека, потерявшего слишком много. Образ Лексиона — живого, сосредоточенного, ещё не вошедшего в свою лабораторию в тот последний раз. Её губы сжались. — Я не позволю вам сломать их, — прошептала Аглая. — Ни их. Ни себя. За дверью послышались шаги служанки. Обычное утро. Обычный день. Аглая глубоко вдохнула. И впервые за долгие, уже прожитые годы, улыбнулась — не как придворная дама и не как будущая жертва, а как человек, которому дали второй шанс. И который собирается им воспользоваться.