Цветок камелии

Мирабелль устала улыбаться. Элион говорил что-то о погоде, о предстоящем смотре, о том, как двор медленно возвращается к привычному ритму, — а она кивала, подбирая правильные выражения лица, и считала про себя, сколько времени пройдёт, прежде чем она снова появится. Аглая появилась через четверть часа. Она влетела в дверь. Именно влетела — с хлопком, резким движением и выражением лица, которое Мирабелль помнила слишком хорошо. — Прекрасно, — бросила она, даже не поздоровавшись. — Вы уже тут. Как неожиданно. Элион вздрогнул. — Аглая, мы— — Ах да, — перебила она, — вы заняты. Как всегда. Я всего на минуту. Хотя, знаешь, странно — я думала, у нас с тобой есть о чём поговорить, Элион. Она швырнула перчатки на стол. Те скользнули, задели чашку, чай выплеснулся на скатерть. Мирабелль медленно сжала пальцы. — Ты могла бы постучать, — холодно сказала она. — А ты могла бы не делать вид, что это твоё место, — огрызнулась Аглая. — Или я мешаю? Ой, прости. Забыла, ты же теперь тут хозяйка. Она рассмеялась — резко, неприятно. Элион поднялся. — Довольно, — сказал он устало. — Аглая, пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — она резко обернулась к нему. — Ты тоже считаешь, что я лишняя? Отлично. Запомни это. Она схватила со стола яблоко и бросила его в стену. Плод ударился глухо, оставив мокрое пятно. — Ты ведёшь себя как ребёнок, — не выдержала Мирабелль. — А ты как тень, — мгновенно ответила Аглая. — Всегда рядом, всегда улыбаешься, всегда ждёшь, пока за тебя решат. Тишина повисла тяжёлая, рваная. Аглая развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Элион провёл рукой по лицу. — Прости, — тихо сказал он. — Я поговорю с ней. Мирабелль кивнула, не доверяя себе голос. Поговорит. Как всегда. Когда она осталась одна, раздражение сменилось тревогой. Это было хуже, чем холодная вежливость. Хуже, чем равнодушие. Аглая снова была прежней — злой, резкой, непредсказуемой. А Келус всё ещё не возвращался. Он должен был быть здесь. Должен был закрыть этот фарс одним жестом, одним словом, одним предложением. Вместо этого он на юге убивается по своему мужу. Бред. Мирабелль ходила по комнате, не находя себе места. — Всё идёт не так, — прошептала она. Слишком много переменных. Слишком много задержек. И слишком мало контроля. Она остановилась у шкатулки. Крышка открылась легко, будто ждала. Маленькая баночка лежала там, где ей и положено было лежать — как последний аргумент. Чёрная лилия. Мирабелль взяла её в руки, ощущая странное спокойствие. Она не хотела доходить до этого. Честно. Это должен был быть запасной путь, который так и не понадобится. Но Аглая снова стала проблемой. А Келус — отсутствием. — Если вы не хотите по-хорошему, — сказала Мирабелль в пустоту, — значит, будет по-другому. Она открутила крышку. Настал час. *** Чаепитие выглядело почти трогательно. Мирабелль сама разослала приглашения — тёплые, ностальгические, с аккуратными намёками на старые добрые времена, когда они смеялись над пустяками, спорили о лентах, когда она с сестрой ещё не делили одного мужчину на двоих. Аглая пришла последней, без опоздания, но и без энтузиазма, оглядела стол, подруг, фарфоровые чашки. — Примирение? — спросила она с кривой усмешкой. — Это что-то новенькое. — Я устала, — мягко сказала Мирабелль. — От ссор. От напряжения. Я сдаюсь. Это слово она произнесла особенно осторожно — как хрупкую вещь, которую легко разбить. Подруги переглянулись, кто-то облегчённо выдохнул. Аглая пожала плечами и села. Без сцены. Это уже было странно. Чай разлили. Разговор пошёл — неровный, но вежливый. О погоде. О моде. О том, как зима в этом году ранняя и злая. Мирабелль улыбалась, кивала, поддерживала беседу — и в нужный момент, под прикрытием смеха, коснулась пальцем края своей чашки. Совсем чуть-чуть. Никто не заметил. Она сделала глоток. Сначала ничего. Потом — знакомое тепло, разливающееся слишком быстро. Мир качнулся, как если бы пол внезапно решил быть морем. — Мира? — кто-то позвал. Она успела поставить чашку, даже улыбнуться — и этого оказалось достаточно. Ноги подкосились, стол поехал в сторону, фарфор звякнул, рассыпаясь. Крики. Шорох платьев. Чьи-то руки. — Яд! — закричала одна из подруг. — Это яд! Все взгляды — сразу, без колебаний — повернулись к Аглае. — Ты… — начали сразу несколько голосов. Аглая встала. — Я ничего не делала, — сказала она ровно. Не испуганно. Не истерично. Холодно. Почти отстранённо. — Ты её ненавидишь! — выкрикнули. — Это не доказательство, — ответила Аглая. И посмотрела на Мирабелль сверху вниз — не с торжеством. И не с ужасом. С чем-то другим. С вниманием. Мирабелль лежала, чувствуя, как темнеет по краям зрения, и внезапно — впервые за весь этот план — её кольнуло сомнение. Почему она не паникует?