Сердце Вайтла Пожиратель Пустоты

Лес Лимохии не был местом жизни. Он был огромным, дышащим организмом страдания. Деревья, сросшиеся стволами, образовывали своды, похожие на рёбра гигантского зверя. Воздух висел неподвижным, ядовитым пологом. Звуков почти не было — лишь изредка далёкий треск ломающейся ветки или бульканье в трясине. Здесь жили монстры из Бестиария, но не как отдельные существа, а как органы этого единого, больного тела. Вайтл шёл, не ощущая усталости. Пустота внутри была идеальным топливом — она не просила еды, не требовала отдыха. Она просто *была*, и её нужно было наполнить. Его глаза, адаптированные к тьме, видели мир в оттенках серого и термоядерных вспышках жизни — маленьких, холодных точках насекомых, более тёплых пятнах грызунов. Голод, физический, пришёл на вторые сутки. Он нашёл ягоды, но они были горькими и вызвали спазмы. Нож был бесполезен для охоты. Его руки не могли метнуть камень, не могли натянуть лук. Он был идеальной жертвой. И тогда он увидел Грибохода. Существо копошилось у подножия гниющего пня, его грибная шуба переливалась тусклыми, ядовитыми цветами. Оно было ранено — лапа неестественно вывернута, возможно, после стычки с Лесным псом. Грибоход хрипел, пытаясь слиться с лесной подстилкой. Вайтл наблюдал. Не с жалостью. С интересом. *Вот оно — жизнь, пусть и уродливая. Она теплится. Её можно взять.* Но как? Убить — просто. Но как *взять* её силу? Он подкрался сзади. Его шаги были бесшумными — не из-за тренировок, а из-за самой его природы, словно он ступал по грани миров. Он прижал раненого зверька, ощущая под пальцами влажную, упругую плоть и хрупкие грибы. Грибоход запищал. И Вайтл сделал нечто инстинктивное, безумное. Он не перерезал горло. Он приник к ране на лапе существа, к тому месту, где сочилась мутная жизненная сила, и *втянул* в себя. Не кровь. Не плоть. Он попытался вдохнуть саму *сущность*, ту самую энергию, что заставляла грибы пульсировать, а сердце — биться.Ничего не произошло. Лишь противный вкус слизи и грибных спор.Ярость, холодная и тихая, поднялась в нём. Он вонзил нож в основание черепа Грибохода, прекратив его трепыхание. Затем, ведомый нарастающим безумием и всепоглощающей идеей, он начал *есть*. Не просто есть. Он пожирал. Отрывал куски ещё тёплого мяса, разгрызал хрупкие кости, срывал грибы с его спины и жевал их, чувствуя, как они выделяют на язык странные, одурманивающие соки. Он ел, пока не осталась лишь окровавленная шкурка и внутренности. Его желудок вздулся и заныл от непривычной тяжести и токсинов.И тогда это случилось. Волна тошноты, жара, а потом — странная ясность. Его тело, обычно такое непослушное, налилось странной, дрожащей силой. Перед его глазами поплыли видения — не его, а *Грибохода*: ощущение влажного мха под лапами, страх перед тенью хищной птицы, глубокая, растительная радость от роста грибов на спине. И… понимание. Смутное, инстинктивное понимание того, как эти грибы впитывают влагу и разлагающуюся органику, превращая её в питание.Вайтл поднялся. Подошёл к ближайшему камню. Попытался его обхватить. Пальцы, как обычно, начали терять плотность. Но в этот раз… он *сосредоточился*. Не на камне. На том чувстве сытости, плотности, *наполненности*, что шла из его желудка. На украденной сущности Грибохода. Он представил, как эта плотность перетекает в его руки, уплотняет их, делает реальными. И камень — о ужас, о восторг! — не провалился. Он дрогнул, но Вайтл *удержал* его. Всего на секунду. Потом сила иссякла, и камень с грохотом рухнул. Но факт был налицо.Чревоугодие было не грехом. Оно было *механизмом*. Ключом.Смех, который вырвался из его горла, был сухим, скрипучим, лишённым всякой человечности. Он нашёл путь. Чтобы наполнить пустоту, нужно было поглощать. Поглощать жизнь, сущность, магию. Пожирать, чтобы стать цельным. Следующие дни превратились в кошмарный эксперимент. Он ловил мелких существ — лесных мышей, ящериц, гигантских жуков. Убивал и пожирал их, пытаясь понять, какую силу каждое из них даёт. Мышь давала остроту слуха и чувствительность к вибрациям, ящерица — мимолётную способность цепляться за кору, жук — временное уплотнение хитинового покрова на коже. Но эффекты были слабыми и быстро исчезали. Нужна была добыча больше. Сильнее. Наполненная магией.Он стал охотиться на монстров.Первой серьёзной целью стал Песочник — мирное, похожее на землеройку существо, очищавшее землю от камней. Вайтл выследил его к норке. Его атака была неуклюжей, но он использовал своё проклятие как оружие. Когда Песочник бросился на него, Вайтл *намеренно* позволил своим рукам потерять плотность. Когти зверька прошибли воздух, пройдя сквозь полупризрачную плоть предплечья Вайтла. В замешательстве Песочник открыл себя, и Вайтл вонзил нож ему в бок. Пожирание дало ему не силу, а *знание* — инстинктивное понимание структуры почвы, умение чуять камень под землёй. Бесполезно в бою, но это был первый навык.Затем он рискнул напасть на Травяного танцора. Маленькое, изящное существо, привлекавшее насекомых. Оно было быстрым. Вайтл потратил полдня, выслеживая его, и убил, бросив камень (ему удалось удержать его в руке целых три секунды, сосредоточившись на чувстве сытости после съеденного зайца). Поглощение Травяного танцора подарило ему на несколько часов невероятную грацию движений и чувство ритма, которое позволило бесшумно перемещаться по самой хрустящей листве.Но он хотел большего. Силы. Настоящей, магической силы. Его взгляд пал на Туманника — нейтральное существо, создававшее и растворявшее туман. Обитало оно у глубокого лесного оврага, всегда окутанного молочно-белой пеленой. Это была самоубийственная затея. Но пустота не знала страха. Вайтл подошёл к краю оврага. Туман был плотным, живым, он обволакивал кожу холодной влагой. Он шагнул в него. Видимость упала до нуля. И тогда он почувствовал *взгляд*. Не глазами. Всей кожей. Существо знало о его присутствии.Туман вокруг сгустился, превратившись в липкие, холодные щупальца, которые обвили его руки, ноги, шею. Он не мог дышать. Плотная влага заливала рот, нос. Он барахтался, но сила была несопоставима. Его тело, уже ослабленное голодом и экспериментами, начало терять сознание.И в этот миг отчаяния, на грани гибели, его разум, отточенный безумием и голодом, сработал. *Я не могу удержать его. Я не могу победить его силой. Но я могу… раствориться вместе с ним.*Он перестал сопротивляться. Он сосредоточился не на своём теле, а на той пустоте внутри. Он представил, как его границы размываются, как его собственная сущность становится такой же разреженной, как туман. Как он перестаёт быть телом и становится *процессом* — процессом рассеивания. Щупальца тумана вдруг провалились сквозь него. Вернее, он провалился сквозь них. Он не стоял на земле — он парил в облаке, его сознание расплывалось, смешиваясь с сознанием Туманника. Он *чувствовал* лес сверху, как огромную мокрую губку. Чувствовал потоки влажного воздуха. Чувствовал ядро — сгусток воли и магии, который был сердцем существа.И тогда Вайтл совершил невозможное. Вместо того чтобы физически атаковать, он направил свою *пустоту*, свой всепоглощающий голод, прямо в это ядро. Не чтобы съесть его, а чтобы… *объять*. Присвоить принцип его существования.Туманник забился в агонии. Туман заклубился, завыл. Но было поздно. Вайтл, ведомый инстинктом пожирателя, втянул в себя не плоть, а саму *идею тумана*: способность конденсировать влагу из воздуха, управлять её плотностью, рассеивать собственное присутствие. Очнулся он на дне оврага, весь мокрый, дрожащий от холода и невероятной, чуждой энергии, бьющейся внутри него, как птица в клетке. Он поднял руку и *пожелал*. Воздух вокруг ладони помутнел, сгустился в маленькое, вертящееся облачко. Он засмеялся. Это был звук ломающегося стекла и рвущейся плоти. У него появилась магия. Его магия. Магия присвоения, поглощения, наполнения пустоты. Он назвал её **Пожирающая Пустота**.