Четвёртое место

Камера включается с характерного щелчка. Юра сидит на полу, прислонившись спиной к дивану из беленого дуба, локтями подпирает серые льняные шорты. Его футболка с принтом какого-то японского аниме сильно пахнет карамельным гелем для белья. Он не в образе «ледяного тигра». Немного скинул гонор перед финалом, но взгляд: опасный и жестокий по отношению к врагам, не опустил. Перед ним на шелковой подушке развалился Потя. На коте — новый аксессуар: тонкий ошейник из черненого серебра с подвеской в виде маленького, но идеально детализированного конька. Бриллиант в центре лезвия ловит свет студийной лампы. Потя — потрясающий манекенщик. «Не станешь хорошим фигуристом — отправлю в модельное», — сказала ему Лилия, и это стало стимулом катать лучше Виктора. Модельное проклятие. — Ну что, народ, — Юра начинает, не глядя в объектив, почесывая кота за ухом. — Встречайте. Самый стильный спортивный менеджер в мире. Потя теперь официально мой талисман и критик. Если он засыпает во время просмотра прогона программы — программа говно. Всё просто. — Он поворачивает камеру, показывает огромную коробку от какого-то дизайнерского бренда, из которой торчат шелковые лоскуты. — Вы посмотрите, какой красивый кот. Я хочу быть как он. Я купил ему целый «матрас ортопедический с эффектом памяти и ароматерапией». Чтоб вы понимали: он теперь спит лучше, чем я после двух… ладно, трех этапов Гран-При и перелета через всю Россию. — Он смеется, и смех звучит искренне, но пусто, как звон монет. Потом он откидывается назад, тянется за телефоном, листает что-то в комментариях. — Кто-то спрашивает в комментах: «Не надоело?». Про катание? Да вы что, с ума сошли? — Юра смотрит в камеру, и его глаза по-настоящему загораются, но это огонь не вдохновения, а азарта игрока. — Это же лучшее время, чтобы быть фигуристом! Видели, какие сейчас штуки используют на соревнованиях? Те камеры, аппараты для тренировок? Это не просто спорт. Это… геймификация реальности. Ты постоянно в тонусе, в драйве, в вечном прайме. Останавливаться нельзя — тебя тут же сожрут. И в этом — кайф. Я обожаю то, что делаю. — Он говорит легко, без пафоса, как о любимой компьютерной игре. Никаких глубоких мыслей о жертвах, одиночестве, цене. Только драйв, только игра. Чат летит со скоростью света. Он начинает читать вопросы вслух. — «Как готовишься к финалу?» — Никак. Я в него уже пришел. Это они должны готовиться ко мне. — «Боишься проиграть?» — Юра замирает, его брови ползут вверх с таким комическим недоумением, будто его спросили, боится ли он инопланетян. — Бросьте. Проиграть? Это что, вообще возможно? — Он чешет затылок. — Я, если честно, уже не помню, каково это. С юниоров — да, были косяки. Но во взрослых… — Он разводит руками, делая невинное лицо. — Не, не было такого. Видимо, формула работает: не проигрывай ни разу, и потом страх просто отключается. Как аппендикс. Ненужная хрень. В этом есть страшная, нарциссическая правда. Он действительно не знает, каково это — быть побежденным на взрослом льду. Это делает его одновременно неуязвимым и хрупким, как стеклянный шар. Потом его взгляд выхватывает что-то в чате. Его улыбка становится шире, хищнее. Кто-то задал вопрос о том, что заметил на его шее «красное пятно» в сторис из Иркутска. — А, это, — он небрежно проводит пальцем по своей шее, там и правда виднеется слабый, но отчетливый сине-багровый след. — Засос. — В чате — взрыв. Он смотрит на это, как на интересное природное явление. — Ну хорошо, — говорит он, будто соглашаясь на какую-то игру. — Пусть будет засос. Вы же любите секс, да? — Он подносит камеру ближе к лицу, к синяку. — Чтобы всё было как в кино. Только вот в реальности, ребята, такие штуки не из-за красивой любви получаются. А из-за… — Он делает паузу, его глаза становятся остекленевшими, он смотрит куда-то мимо камеры, туда, где в памяти всплывает тесный номер, запах дешевого мыла и тяжелое дыхание. — Из-за адреналина. Из-за того, что после выброса на льду нужно как-то вернуться в тело. — Он отстраняется, и маска веселого баловства возвращается на место. — Так что не парьтесь. Это не трагедия. Это просто… деталь. Как царапина на новом «Феррари». Доказывает, что на нем ездили. А не просто в гараже пылился. Он машет рукой, прощается, обещает купить Поте еще какую-нибудь дичь вроде вайфай фонтанчика с артезианской водой и выключает трансляцию. Экран гаснет. Юра сидит в тишине. Улыбка с его лица сползает мгновенно. Он смотрит на спящего кота в его нелепо дорогом ошейнике. Потом медленно поднимается, подходит к панорамному окну. В отражении в темном стекле он видит свое лицо, бледное и усталое, и тот самый синяк на шее. Он прикасается к нему кончиками пальцев, нежно, почти с благодарностью. Воздух в зале густой от пота, аммиака от нашатыря и металлического запаха снарядов. Помещение простое, серое, слегка пошарпанное. В отражениях потрескавшихся зеркал такое же серое лицо человек столь утомленного — полностью игнорирующего гул вентиляции, не справляющейся с жаром человеческих усилий. Только в этом помещении Юра — не звезда, скорее живой реактор, который нужно постоянно и с разных сторон раскочегаривать, чтобы к финалу он выдал чистую, управляемую термоядерную реакцию. Над ним корпят все самые упорные люди страны. Тренер по хореографии, бывшая прима Большого театра Лилия Барановская, с хрустальным голосом и взглядом, просверливающим гранит. — Опять ты эту позу вшивишь, как мешок картошки! Ты не грузчик, Юра! Ты — дух ветра, запертый в теле! С пятой точки убери напряжение! Всё из центра! Из пупа! Опять! — Он повторяет связку из произвольной программы в двадцатый раз без музыки, только под ее счет. Каждый взмах рук, каждый поворот головы выверяется до миллиметра. Мышцы горят, но лицо абсолютно бесстрастно. — Еще один круг! С ускорением! Не ныть! Ноги выше! Ты что, на прогулке? Врага представляй! — Тренер по общей физической, Яков, легендарный тренер, славившийся своими жесткими методами и шеей как у быка, не говорит Юре о духе какой-то вечности. Он хрипит. Юра бежит по беговой дорожке с уклоном, лицо залито потом, вены на шее вздуты. Он не представляет врага. Он им сам является. Его враг — это его же собственное тело, которое может не выдержать. Его враг — это микроскопическая ошибка, которая может вкрасться. — Отановись. Подход к прыжку. Ты заваливаешь корпус на три градуса раньше, чем на разборе вчера. Почему? — И наконец-то герой, отказавшийся от славы Виктор Никифоров, с планшетом в руках, стоит и наблюдает, как дирижер за разучиванием сложнейшей симфонии. Ему это нужно было больше, чем всем троим вместе взятым. Его личные амбиции переплелись с жадностью Плисецкого. — Устал, — коротко выдыхает Юра, упираясь руками в колени. — На льду устанешь — будешь лететь носом в борт. Не уставать. Думать. Повторить. Три раза под запись, я буду смотреть в замедленке. — Нет времени. Нет времени ни на что, кроме этого. День расписан по минутам: лед, хореография, ОФП, растяжка, массаж, физио, сон. Питание — это не еда, это топливо, взвешенное на граммы. Мысли — это не рефлексия, это внутренний мониторинг систем: «левая лодыжка ноет», «в правом плече зажим», «дыхание на второй минуте программы сбивается». Мысли об Отабеке? Они прорываются. Как назойливые вспышки на периферии зрения. Когда Яков Григорьевич кричит «Врага представляй!», на долю секунды перед внутренним взором возникает не абстрактный противник, а конкретные темные раскосые глаза, смотрящие на него с серого колотого льда в Иркутске. Ярость, чистая и концентрированная, придает ему сил, и он выжимает из себя еще один четверной, еще один круг. Когда Лилия Петровна говорит о «запертом духе», он вдруг, дико и неуместно, вспоминает ощущение — как этот «дух» выбивали из него грубыми толчками в тесном номере. — Вот! Почти получилось! Плавнее, Юра, плавнее! — И это воспоминание, постыдное и жаркое, заставляет его резче, почти яростно, вытянуть линию от кончиков пальцев до пятки. Хореограф кивает, довольная. Отабек — не человек в этих мыслях. Он — единица измерения. Мера собственной ярости и ненависти к собственному телу, ко всему тому, что он делает. Мера того, насколько далеко он может зайти, чтобы доказать… что? Что он все еще может быть тем, кого можно прижать к стене? Или что он навсегда вознесся над этим? Вечером, на льду, уже при пустых трибунах, он отрабатывает прыжки. Четверной лутц. — сука! — Падение. Жесткое, звонкое. Он скользит по льду, бьет по нему кулаком от боли и бешенства. — Встать! — голос Виктора гремит под сводами. — Голова чем занята или кем? Алтыном? Забей! Он тебе не соперник, ну получил он впервые за два года золотую медаль, и что! Ты сам себе соперник, тебе нет равных! — И Юра встает. Отряхивается. Откатывается. Его взгляд становится стеклянным, пустым. Он выключает всё. Выключает память, выключает ярость, выключает всё, что не есть «здесь и сейчас». Он видит только дугу своего будущего пути, точку отталкивания, вращение в воздухе и воображаемый момент приземления. Он разгоняется. Толчок. Вращение. Приземление — чистое, как удар скальпеля. Ледяная пыль веером. Тишина. Потом одобрительное хмыканье тренера. Виктору не нравится странное катание Юры, обычное для середины сезона. Дважды он катал в финале Гран-при плохо и дважды побеждал. Виной всегда был Отабек, и Виктор не видел того человека, который творил с его подопечным столький ужас. — Зачем ты поехал в Иркутск? Себя покалечил? — Никифоров наклоняется, смотрит на Юру с высока своего роста, и лицо его, прежде злое, бледнеет под бирюзовым недовольным взглядом. — Ты тоже поехал в Японию и мне ничего не сказал! — Виктор, как и подобает отцу в России, жил на две семьи. Конечно, он не был прям отцом для Плисецкого, скорее странный старший брат, но все же, как только выдавалось время, Виктор сбегал за японцем, никому ничего не говоря. — Я ездил за тем же. — Так раз за тем же? Тогда пока десять подряд чистых четверных не сделаешь — со льда не уйдешь. — Юра недовольно надулся, отвернулся, переводя дыхание. У Виктора всегда такое наказание — прыжки, тренировки, никогда ртом через слова не говорит. И он отворачивается, ведет по кругу один за одним прыжки, спокойно отпускает агрессию, быстрее сделает — быстрее вернется в квартиру. Никаких мыслей о парне, никаких ревностей и обид, только лед и только золото финала, чтобы снова взглянуть свысока и закатить глаза устало.