Четвёртое место

Отабек Алтын стоял посреди номера в Швейцарии, и комната плыла перед глазами. Ему сообщили, что русская делегация уже прибыла, и потому его руки дрожали, держа бокал с водой. Ноги, заточенные годами под точнейшие движения, бились мелкими, предательскими импульсами. Он только что сорвал четверной тулуп на утренней тренировке — врезался в борт с дурацким, детским недоумением, будто впервые встал на коньки. Это не было похоже на страх, страх он знал. Это было физиологическое безумие. В голове — карусель. Не программы. Не судейские протоколы. Плотская, липкая, навязчивая карусель образов. Запах кожи и пота в тесном номере. Хруст конфет под коленями. Отблеск света на мокрой шее. Звук своего собственного голоса, хрипло произносящего те самые слова Гоше: «Ему нужно, чтобы его ебали». И свое тело, отзывающееся на эту мысль немедленной, постыдной, неконтролируемой готовностью. Он пытался думать о центре тяжести, о ребре конька, о скорости вращения. Мозг услужливо подсовывал другое: как смещается центр тяжести Юры, когда он теряет равновесие. Как выгибается его ребро, когда он делает прогиб. С какой скоростью вращались они оба в том проклятом номере. — Спермотоксикоз, — прошипел он сам себе с отвращением. Подростковый, идиотский, запоздалый на семь лет. Вся его взрослая, выстроенная дисциплина размывалась одним наваждением, одной фамилией в протоколе. Он хотел его, не увидеть, не посоревноваться, даже не получить его вместе с золотой медалью. Он хотел его как литр газированной воды после восьмичасовой тренировки, как обезболивающее после долгих соревнований, когда колено разваливается, как единственного способа снова собраться в цельную, работающую машину. И от этого желания его собственная машина — тело спортсмена — давала сбой. Он достал телефон и медленно, будто под лупой, стал разглядывать фотографии Юры, которыми он тут же заполонил всю его ленту в Инстаграм. Юра уже в Цюрихе, длинный, бесконечный перелет наконец-то подошел к концу. Первой была фотография из салона частного авиатерминала: его ноги в дорогих кроссовках на бордовом ковре, подпись: «Чем ближе к финалу, тем важнее комфорт. Спасибо @jetluxe». Дальше — шопинг. Плисецкий в бутике вместе с Виктором, примеряет очки за пять тысяч франков. «Мой тренер научил меня ценить бренды как инвестицию». Юра с кружкой ароматного чая на фоне озера, иронизирующий текст про «швейцарский детокс перед швейцарским же разгромом». Он сиял. Он был легким, невесомым, абсолютно свободным от той адской тяжести, что раздавила Отабека. Его победа была уже предрешена в его собственном сознании, и поэтому он мог позволить себе эту легкомысленную, блестящую игру. Каждый пост был хлесткой пощечиной. Смотри, мол, как просто. Как весело. Как бездумно. Пока ты там сходишь с ума, я покупаю очки и пью чай с Джакометти. Отабек швырнул телефон на кровать. Он подошел к зеркалу в ванной, плеснул в лицо ледяной воды. В отражении смотрел на него не претендент на подиум, а загнанный зверь с бешеным пульсом и пустотой в глазах. Техника ушла. Осталась только эта животная, унизительная потребность, которая пожирала его изнутри. Он знал, что Юра здесь, в том же отеле, этажом выше, в люксе с видом на замерзшее озеро. Знание жгло, как раскаленная игла под ногтем. Весь его мир сузился до одной точки — до необходимости увидеть его. Для того, чтобы эта мука прекратилась. Чтобы одно из двух: либо он получит то, что хочет, либо он сломает того, кто это в нем вызвал. Алтын вышел в коридор, не зная, что будет делать. Его тело вело его само, на автопилоте желания. Он был сломан. И виновник его поломки беззаботно постил в сторис смешные видео с говорящим попугаем в холле отеля. Мир потерял всякий смысл, кроме одного — Юры. А в своем люксе Плисецкий, отправив очередную фотку, отложил телефон. Его лицо, только что улыбавшееся на камеру, стало пустым. Он ждал случайной встречи с Алтыном, ждал и потому оставлял геопозицию под каждой фотографией. Грустно усмехнулся собственному отражению. — Моя радость, твоя улыбка такая же фальшивая, как и у Виктора. У вас это заложено генетически? — Крис, единственный, кого Юра пустил к себе близко, была ли вина Никифорова в этом или он сам неосознанно тянулся к чему-то блестящему и свободному. — Мы ждем гостя, Крис, — ответил Юра и улыбнулся уже едко, хитро, но очень честно. Старший друг остался доволен. — Разве не я твой главный гость? — Извини, но это я у тебя в гостях. — Юра обожал вид на горы, обожал климат Швейцарии и обожал то, как тут к нему все относятся. В России судьи занижали ему оценки за неспортивное поведение, диктовали правила и каноны исполнения номеров. В Париже и Цюрихе его просто возносили, и потому Плисецкий мечтал оказаться тут подольше. А Алтын, уже собравший всю свою ненависть в кулак, толкнул дверь номера Плисецкого. Оказывается, она даже была чуть приоткрыта, будто приглашала его внутрь. Он больше терпеть не мог того, как Юра весь день кокетничал со всей швейцарской тусовкой: со старыми друзьями Виктора, с бывшими фигуристами-одиночниками, которые теперь вели блоги и пили дорогое вино в своих шале. И больше всех — с Кристоффом. Алтын не слепец, он видел разницу в общении Юры с соперниками и с теми, кто уже после его триумфа покорно, но с блеском покинули каток. А особенно Отабек видел особое спокойное отношение Юры к швейцарскому позорищу. Кристофф. Экс-фигурист, ушедший с порноскандалом два года назад. Но он вынес все гордо, с таким же пафосом, с каким когда-то катался. Теперь он зовет себя лучшим другом Никифорова и постит фото с Юрой. Называет его «принцем», «победителем», намекает на свой пожизенный интерес к загадочной русской душе. Верхом их дружбы стали почти публичные намеки на близость. Вот в Париже Крис дарит ему воздушный поцелуй, и эта новость облетает весь земной шар, потому что никто не против, потому что Плисецкому можно. И самое мерзкое — Юра отвечал. Легко, игриво, не отказываясь. Не потому что хотел Кристоффа. А потому что знал: Отабек видит. И сходит с ума. И вот он, Кристофф, в этом самом номере. Сидел на барном диване, длинноногий, загорелый, в шелковом халате, расстёгнутом до пояса. В руке — бокал шампанского. Он смотрел на ввалившегося Отабека не со страхом, а с любопытством, как на дикого зверя в зоопарке. Юра стоял у панорамного окна, спиной к ним, потягивая воду. Он даже не обернулся. — О, — протянул Кристофф на ломаном сладком английском. — Наш казахстанский леопард пришел. А я всё думал, кто наш гость, ворвался даже без стука. Как романтично. — Отабек проигнорировал его. Его взгляд, горячий и невменяемый, был пригвождён к спине Юры. — Ты что, забыл, зачем мы здесь? — голос Отабека был хриплым от недосыпа и ярости. — Зачем мы? — наконец обернулся Юра. На его лице была та самая, невыносимо спокойная, слегка скучающая улыбка. — Я здесь, чтобы выиграть. Ты здесь, чтобы пытаться не проиграть слишком позорно. А Кристофф здесь… чтобы украсить вечер. Он же мастер по украшению, правда, Крис? — О да, без меня вам бы было совсем скучно: соперничество, скандалы, слёзы. Если бы фигурка была бы только про это, то вы бы все собирались в одном городе каждый год, а не путешествовали по миру с таким комфортом. — Кристофф звонко рассмеялся, как будто услышал лучший анекдот в жизни. — Выгоняй его, — Отабек сжал кулаки. Воздух в комнате стал густым, как сироп, и таким же липким. — А зачем? — Юра сделал глоток воды, поставил стакан. — Он развлекает. Рассказывает такие пикантные истории про свои… ммм, «прокаты». Гораздо интереснее, чем слушать, как ты пытаешься не завалить четверной сальхов. — Юра. — Удар пришелся точно в цель. Отабек вздрогнул, как от пощёчины. Он сделал шаг вперёд. — Что, Алтын? Ревнуешь? — Юра подошёл к Кристоффу, положил руку ему на плечо. Тот томно прикрыл глаза. — Он просто друг. Добрый, внимательный, взрослый друг. Который не лезет ко мне с дикими выходками и не портит мебель. В отличие от некоторых. — Это был театр. Грязный, жестокий театр для одного зрителя. И Отабек играл в нём главную роль дурака. — Чего ты хочешь? — выдохнул Отабек, и в его голосе прорвалась та самая, животная, неприкрытая агония. Он был на грани. Ещё секунда — и он либо разнесёт всё вокруг, либо рухнет на колени. Юра посмотрел на него. Потом медленно перевёл взгляд на Кристоффа, а затем снова на Отабека. В его глазах вспыхнул холодный, экспериментаторский огонёк. — Хочешь уйти, Кристофф? — спросил он, не отводя взгляда от Отабека. — О нет, детка, — томно ответил тот. — Это самое интересное шоу за вечер. — Тогда смотри, — сказал Юра. Он подошел к Отабеку вплотную, так близко, что их дыхание смешалось. Он говорил тихо, но каждое слово било, как молот. — Слабо, Алтын? Слабо показать нашему другу, чего ТЫ на самом деле от меня хочешь? Не словами. Ты и так уже все слова сказал Гоше. Слабо показать? Прямо сейчас. Прямо здесь. Пока он смотрит. — Кристофф приподнял бровь, его губы растянулись в восхищенной, похотливой ухмылке. Он понял правила игры мгновенно. Отабек замер. Весь мир сузился до ледяных глаз Юры, до его вызова. Этот вызов был чудовищным, унизительным до самой сердцевины. Требовать его на глазах у постороннего… отвратительно, мерзко, но он разве и сам не пришел ради этого? Одним резким, грубым движением Алтын схватил Юру за затылок и вцепился в его губы поцелуем, который не имел ничего общего с нежностью, чувствами и первой любовью. Это был укус, захват, пометка территории. В нем была вся накопившаяся ярость, ревность, желание и ненависть. Он прижимал Юру к себе так, что кости хрустели, а его руки рылись в его одежде, срывая ее с того отчаяния, которое уже не могло ждать. Он показывал шоу. Показывал Кристоффу, показывал всему миру, показывал самому Юре. Вот чего он хочет. Не разговоров. Не игр. Не провокаций. Этого. Грубого, властного, животного присвоения. Когда он наконец оторвался, оставив губы Юры распухшими и синими, в комнате стояла гробовая тишина. — А я все голову ломал, почему он у тебя в приоритете. — Кристофф не дышал, его бокал замер на полпути ко рту. На его лице было не просто возбуждение, а почти религиозный трепет перед увиденной дикостью. Юра, тяжело дыша, не пытался вырваться. В его глазах, наконец, погасла насмешка. Было только холодное, бездонное удовлетворение и… что-то вроде признания. — Ну вот, — хрипло прошептал он, глядя в глаза Отабеку. — Почти как в старые добрые. Только с аудиторией. — Отабек, все еще не отпуская юрину талию, перевел тяжелый взгляд на Кристоффа. В том взгляде было простое сообщение: «Твое представление окончено. Убирайся». А Джакометти, развращенный фильмами для взрослых, привыкший оценивать каждое движение в кадре, с восторгом раскрыл глаза, впитывая сцену. Это было лучше, чем любое порно, которое он снимал или в котором участвовал. Здесь не было силиконовых страстей и заученных стонов. Здесь была подлинная грязь. Настоящая ярость, настоящий стыд, настоящая токсичная зависимость, выворачивающаяся наизнанку. Он видел, как дергается скула у Отабека, как бешено бьется пульс на его шее. Он видел, как холодная маска Юры дала трещину, обнажив под ней что-то голодное и испуганное. Это был шедевр. — Останься, Крис, — прошептал Отабеку на ухо Юра. И он остался. Чтобы смотреть. Алтын почувствовал тяжелый, оценивающий взгляд Кристоффа на своей спине, как физическое прикосновение. Стыд, острый и жгучий, поднялся по его позвоночнику. Он хотел заорать, чтобы тот убирался к черту. Он хотел закрыть глаза и сделать вид, что они одни. Но вызов Юры висел в воздухе: «Покажи». И Отабек, сжигая остатки гордости в топке своей ярости, решил показать. Не для Кристоффа, для Юры. Чтобы раз и навсегда стереть с его лица эту насмешку. Чтобы доказать, что эта грязь принадлежит только им двоим, и никакой посторонний, даже такой развращенный человек, не поймет ее до конца. Он не стал уводить Юру в спальню. Он остался здесь, в гостиной зоне люкса, под холодным светом дизайнерской люстры, на гладком полу из светлого дуба. Алтын оттолкнул Юру от себя, но не отпустил далеко, а потом, глядя ему прямо в глаза, стал раздеваться сам. Не с кокетливой медлительностью, а с грубой, солдатской эффективностью. Куртка, футболка. Он скинул все, будто сдирая с себя кожу. Его тело было другим — не тем, высеченным для льда, а напряженным, злым, животным. Кристофф ахнул беззвучно. Он видел много прекрасных тел, но это… Это было силой, не приукрашенной, а обнаженной до самой сути. Каждая мышца была тетивой, готовой сорваться. Он видел, как дрожат руки Отабека, но не от неуверенности, а от сдерживаемого насилия. Затем Отабек набросился на Юру. Он не раздевал его, а рвал. Дорогая шелковая рубашка разошлась по швам с душераздирающим звуком. Пуговицы, словно слепые глаза, покатились по полу. Кристофф сглотнул, его пальцы непроизвольно вцепились в ткань своего халата. Он обожал этот звук — звук уничтожения дорогой, красивой вещи. Это было так… по-настоящему. Отабек не думал его целовать. Он кусал и оставлял синяки и следы зубов на плече, ключице, груди Юры. Каждый укус был сообщением: «Мое. Мое. Мое». И каждый раз, делая это, он бросал взгляд поверх головы Юры, встречаясь с зелёными яркими глазами Кристоффа. Не прося одобрения. Бросая вызов. Смотри, если хочешь. Смотри, как я ломаю твоего «принца». Юра не сопротивлялся. Он запрокинул голову, обнажив горло, но его глаза были прищурены, и он смотрел не на Отабека, а куда-то в пространство, словно наблюдая за собственным разрушением со стороны. Лишь короткий, сдавленный выдох вырывался из его глотки, когда Отабек, не тратя времени на подготовку, грубо перевернул его, прижал к холодной поверхности журнального стола и вошел в него одним резким, безжалостным движением. Кристофф закусил губу до боли. Он был возбужден так, как давно не был. Это не было красиво. Это было уродливо и великолепно. Контраст: изысканный интерьер люкса, панорама ночного Цюриха за окном — и эта грубая, животная страсть молодого мужчины на полу. Отабек двигался не для удовольствия, а для утверждения власти, для наказания. Каждый толчок был словно удар кулаком. Его руки, шершавые и сильные, впивались в бедра Юры, оставляя красные отпечатки пальцев. — Юра, — прошептал Крис, когда Отабек вышел из его тела и снова грубо ворвался. Он ведь мог использовать куда больше смазки, мог вести тягуче, медленно, мог сделать с Плисецким больше приятных вещей. Но этот юный дикий мужчина получал кайф от животных проникновений. А Юра… Кристофф замер, наблюдая за его лицом, прижатым к полированной древесине. На нем не было наслаждения в обычном смысле. Была боль, бесконечная боль, которую он терпел, закатывая глаза. Но сквозь гримасу тяжести проступало что-то иное — огромное, всепоглощающее облегчение. Как будто он наконец получил то, что бессознательно выпрашивал всем своим поведением: тотальное уничтожение своей выстроенной, холодной личности. Его пальцы скользили по гладкой поверхности пола, цепляясь за уголок ковра. — Да… — это был не стон, а скорее хриплый выдох, странно похожий на признание поражения, вырвавшийся у Юры. И этот звук, казалось, взорвал в Отабеке последние плотины. Он наклонился, прижался губами к его уху, и его шепот, хриплый и срывной, был предназначен только для Юры, но Кристофф, затаив дыхание, уловил обрывки. — …видишь?.. никто… только я… — Он не договорил, потому что его тело пронзила волна оргазма, жесткая, почти болезненная, вырвавшая у него низкий, сдавленный крик, больше похожий на рычание раненого зверя. Он рухнул на Юру, и несколько мгновений они лежали неподвижно, в тишине, нарушаемой только их тяжелым, прерывистым дыханием. Кристофф выдохнул. Шоу окончено. И это было гениально. Грязно, жестоко, беспощадно. Он видел не секс двух влюбленных, это была отвратительная порка одержимых людей, и ему посчастливилось наблюдать все это вживую. Джекоменти сделал выводы, но вслух ничего не сказал. Он видел, как Отабек, преодолевая стыд, буквально вбивал себя в Юру как печать, как клеймо. И видел, как Юра принимал это клеймо как единственно возможную правду. Осторожно, стараясь не издавать ни звука, Кристофф выскользнул из номера и к выходу. Он уходил, понимая, что стал свидетелем чего-то слишком личного, слишком настоящего. Он получил свое порно. И оно превзошло все его ожидания. В лифте он поправил халат, и на его губах играла странная, задумчивая улыбка. Завтра на льду эти двое будут пытаться уничтожить друг друга. Но настоящая битва, понимал Кристофф, только что закончилась.

***

А в люксе Отабек, придя в себя, отстранился. Он встал, не глядя на Юру, и начал молча собирать свою раскиданную одежду. Стыд накатывал снова, но теперь он был приглушенным, как боль после вырванного зуба. Он показал юриной развращенной компании шоу и остался удовлетворен. Плисецкий лежал голый, в засосах и укусах, его тело подрагивало от болезненного оргазма. Алтын ведь даже не помог ему кончить, пошлости и одержимости Юры сексом хватило для того, чтобы излиться без рук. — Ты со всеми уже переебался? — Алтын с отвращением смотрит на Юру. Он понимает, что Плисецкий не принадлежит ему по исключительному праву, он спит с другими мужчинами, потому что его член поразительно легко вошел в тугое нутро, потому что присутствие рядом другого человека намекало на их близость. И именно поэтому Алтын вышел из номера, хлопнув дверью. Он сломался под взглядом швейцарской порно-селебы, под стоны Юры, под его хриплые просьбы войти еще глубже.

***

Отабек, затянутый в свой черный с золотом костюм, стоял в полумраке запасного выхода и смотрел. Он видел, как Юра, уже в разминочном костюме, болтался у борта. К нему подошел Кристофф. Экс-фигурист обнял Юру за плечи, что-то шепнул по-французки на ухо, и Юра в ответ рассмеялся — тем легким, беззаботным смехом, который резал Отабека хуже лезвия. Потом подбежал Виктор, главный тренер, потрепал Юру по щеке, показывая большой палец. Семья. Команда. Триумфатор в своем кругу, любимый, оберегаемый. Отабек отвернулся. У него не было никого. Только тренер-канадец Терри, который с тех пор в Иркутске смотрел на него с затаенным страхом и брезгливостью. Зал замер. Музыка — что-то современное, щемящее, с виолончелью и электронными битами. Юра на льду был не спортсменом. Он был призраком. Тенью сломанной красоты, которую возносили в Париже и Оттаве. Каждое движение было идеально выверено, но в нем не было спортивной мощи — была надломленная, хрупкая грация, которая разрывала сердце. Он не прыгал — он парил. Он скользил, истекая музыкой. Это было оружие России, отточенное до бритвенной остроты: красота, доведенная до такой степени совершенства, что она становилась непобедимой. Судьи наклонялись к мониторам, завороженные. Когда он замер в финальной позе, в тишине на секунду повисло ощущение, будто все только что пережили маленькую смерть. Потом — взрыв. Стоячая овация. Результаты: 118.98. Малое золото. Новый мировой рекорд в короткой программе. Он побил свой же рекорд. Он побил сам себя, потому что других соперников уже не существовало.

***

Виктор хлопал его по спине, но его глаза были жесткими. — Гениально, Юра. Абсолютно гениально. Но что, блядь, это?! — Он грубо оттянул воротник трикотажной кофты. На шее, под ключицей, был свежий лиловый синяк. След зубов. — И это?! — Он схватил его за запястье, закатал рукав. На предплечье — ссадины, похожие на следы от пальцев. — Ты с ума сошел?! За день до проката?! Кто это? Это всё Крис, я ему голову откручу?! — Юра лишь пожал плечами, отстраняясь. — Успокойся, Витя. Неважно. — Неважно?! — Тренер шипел, уже доставая из косметички плотный консилер. — Победитель должен быть безупречным! И снаружи тоже! Стой ровно! — И он, сжав губы, стал грубо замазывать синяки плотным тональным кремом, стирая следы ночной битвы, накладывая маску безупречности поверх правды. Юра терпел, глядя в зеркало пустыми глазами. Его отражение было чистым, сияющим, победившим. Под слоем грима пульсировала боль и память. Ноги Отабека были ватными. В ушах стоял гул. Он видел цифры Юры на табло. 118.98. Непреступная крепость. И он видел его самого — улыбающегося, чистого, замазанного тональным кремом и блестками — в объятиях его тренера и подбежавшего в кисс-энд-край… Кристоффа. Музыка его была о ярости. О мести. Но когда он вышел на лед, от ярости остался лишь пепел. Осталась дрожь в коленях. На его главном элементе, четверном тулупе, он недокрутил. Не просто упал. Он шлепнулся на лед с глухим, беспомощным звуком, как мешок с костями. Провал был настолько полным, таким детским, что по залу прошел вздох не разочарования, а жалости. Он поднялся, докатал программу механически, словно робот с поврежденным процессором. Финальная поза. Тишина. Никаких аплодисментов. Его встречала лишь недоуменное молчание, прерываемое редкими, вежливыми хлопками. Результаты: 78.90. Пятое место. Пятое. После короткой программы. Шансов на медаль в финале Гран-При — ноль. Все кончено. Отабек стоял в кисс-энд-край, глядя на цифры, и мир вокруг него потерял цвет и звук. Он был разбит. Морально все, к чему он готовился, рухнуло. Алтын просто испугался той цифры, что смог достичь Юра после вчерашнего. Он уделал свой собственный мировой рекорд. Эмоционально Отабек просто был не готов бороться с таким очевидно сильным результатом. Да и вся его программа была тупой, ведь катание всегда являлось отражением его состояния — красивая задумка, размазанная в грязь собственными руками. Руками, которые всего несколько часов назад с такой жестокостью держали того, кто сейчас сиял на первом месте. Он проиграл. Не Юре на льду. Он проиграл своей одержимости. Своей слабости и ненависти к сопернику. Своей неспособности быть ничем иным, как тенью при свете этой проклятой, надломленной, непобедимой красоты. И самое ужасное, что даже в этом унизительном провале он знал — мысленно он уже не на льду. Он снова в том номере. И он снова хочет того же. Он остался голодным после проигрыша. Хаос. Вспышки камер, крики журналистов, запах пота, лака для волос и дорогого парфюма. В эпицентре этого урагана — Юра. Он сиял. Буквально. Консилер Виктора сделал свое дело, кожа была фарфоровой, безупречной, блесками обсыпали его волосы и тело, чтобы в каждом фото он буквально светился. На нем уже была накинута синяя куртка сборной России с позолоченными шевронами, под которой виднелся безукоризненный кремовый костюм короткой программы. И рядом материализовался Кристофф. Он пробился сквозь толпу охраны и журналистов, как нож сквозь масло. В его руках был венец, скорее нечто более дерзкое и концептуальное — лавровый венок из позолоченного серебра самой аккуратной работы. Безделушка за пятьдесят тысяч франков, купленная час назад в бутике на Банхофштрассе. — Для моего принца льда, — громко, на весь зал, провозгласил Кристофф, его голос перекрыл гам. — Настоящий король не ждет финалов. Он коронуется здесь и сейчас! — лавровые венцы — символы олимпиады, но крисс работал не только на аудиторию фанатов спорта, а и на общий китч, коронация победителя требовала внимания всех людей. И под восторженные возгласы и щелканье камер он возложил этот золотой блестящий венец на голову Юры. Тот даже не наклонился. Он лишь позволил это сделать, смотря поверх голов Кристоффа и журналистов, куда-то вдаль, с легкой, снисходительной улыбкой, будто принимал должное. Кристофф, захмелевший от внимания и собственной дерзости, наклонился к его уху, но сказал так, чтобы слышал Виктор. — А вечером, победитель… тебе пора почувствовать всё то, что делает молодых людей взрослыми. — Это «победитель» было сказано с таким сладким, интимным нажимом, что у нескольких случайных репортеров дрогнули брови. Юра не подтвердил и не опроверг. Он просто улыбнулся загадочнее, играя в игру. Эта сцена была идеальной картинкой: увенчанный, прекрасный, желанный. И абсолютно недосягаемый. Отабек видел это. Он стоял в двадцати метрах, возле таблички с его позорным пятым местом. Его тренер Терри что-то бубнил ему в ухо про «не конец света» и «настроиться на произвольную». Но мир для Отабека сузился до одной точки: до золотой короны на светлых волосах Юры и до губ Кристоффа, шепчущих ему на ухо. То, что было в номере — грязное, частное, их — теперь выносилось на публику, превращалось в дешевый спектакль для этого старого, похотливого шута. Боль была физической. Острая, режущая под ребрами. Ревность смешалась с унижением от провала, с яростью от собственного бессилия и превратилась в нечто первобытное, слепое. Он не помнил, как двинулся с места. Он просто отшвырнул микрофон журналистки, проигнорировал окрик Терри и пошел. Не бегом, только твердой поступью, не видя ничего на своем пути. Люди расступались перед Алтыном, чувствуя исходящую от него волну опасности. — Пара слов для Матч ТВ! — кто-то из репортеров подошел к нему близко, и Алтын извернулся, отступая походкой зомби в сторону. Он подошел сзади, в тот момент, когда Крис, обняв Юру за плечи, готовился увести его в сторону для более профинансированных интервью. Отабек не сказал ни слова. Он просто вклинился между ними, грубо оттолкнув Кристоффа локтем так, что тот едва устоял, и схватил Юру за предплечье — точно над тем местом, где под рукавом скрывались его собственные, вчерашние следы. — Идем, — его голос был глухим, лишенным интонаций. — Алтын, что за манеры… — начал было Кристофф, поправляя свой яркий модный пиджак. — Замолкни, — рявкнул Отабек, не глядя на шута. Его темный горящий взгляд был прикован к Юре. Никто, даже сам он, не мог найти спрятанную в испуганных бирюзовых глазах напротив мольбу, он просто не способен видеть в Плисецком душу от того тянет его широким жестом на себя. — Я сейчас, — Юра вздохнул, улыбнулся тренеру и Крису и качнулся в сторону, но Алтын снова притянул его за локоть к себе. Юра смотрел на него изумленно. Улыбка медленно сползла с его лица. В глазах промелькнуло что-то вроде любопытства, затем — холодного удовлетворения. Он кивнул, будто соглашаясь с неизбежным. Отабек поволок его за собой, прочь от камер, от Кристоффа, что придерживал Никифорова за плечо. Алтын, не теряя времени, затащил его в первую же открытую техническую дверь — в темный, узкий подсобный коридор, пахнущий маслом для льда и сыростью. Захлопнул дверь, отгородившись от мира. — Что с тобой, придурок? — выдохнул тяжело Плисецкий, оглядел комнату с отвращением и, задрав бровь, взглянул в почти что красное лицо Отабека. Тот хотел высказать ему всё, но слов не нашлось. Его силы, его ярость, его гордость иссякли. Вместо того чтобы прижать Юру к стене, как вчера, Отабек выпустил его руку, почти отшвырнул из своей хватки. Вся его грузная фигура сгорбилась, стала в разы меньше. Он сделал шаг назад, потом еще один. И затем, словно кость, подкошенная под коленями, опустился на колени на грязный бетонный пол. Алтын не мог найти в себе сил поднять глаза на блестящего в тугом свете подсобки Юру, лишь вниз, на его дорогие белые коньки в руках, на кроссовки и светлые брюки костюма. — Я не могу, — выдохнул он, и голос его сломался, став чужим, детским. — Терпеть это… невозможно. Видеть, как он… Видеть тебя таким… после всего… — Слова вырывались с таким усилием, и, когда больше не осталось мысли, он склонил голову, уткнувшись лбом в холодный пол рядом с его ногой. Это была поза полного поражения. Поза собаки, признающей хозяина. Поза того, кто сдался не только в спорте, но и в войне за свое достоинство. Отабек украл Юру не для того, чтобы снова обладать. Он украл, потому что не мог вынести, чтобы им обладал кто-то другой на его глазах и, конечно же, глазах всего мира. И единственное место, которое Алтын теперь для себя находил, — вот здесь, в пыли, у его ног. Юра стоял над ним в темноте, подсвеченный лишь щелью света из-под двери. Он смотрел на эту согбенную спину, на трясущиеся плечи. Золотой венец победителя на его голове внезапно стал невыносимо тяжелым. Он, цепляя волосы, снял его, какое-то время вертел в пальцах, глядя на холодную позолоту. Потом бросил в угол, где железка звякнула и покатилась по полу. Юра не знал, что ответить. Он так же устал, так же не имел никакого отношения к Отабеку, к его провалу, а потому смог только медленно провести рукой по его коротко остриженным волосам, жестко, почти без нежности. Как хозяин, гладящий пса, который наконец понял свое место. — Вставай, — тихо сказал Юра. — Скоро произвольная. Ты должен быть на льду. Ты должен видеть, как я выигрываю. — Никакого прощения, один лишь приговор для Отабека, в его полном крахе, даже этот приговор был милостью победителя. Потому что он означал, что он все еще нужен. Хотя бы как наблюдатель его триумфа. Хотя бы как часть его победоносного шествия. Даже если это место — здесь, на коленях у его ног, в грязи.