Четвёртое место

Наконец-то его выпустили на свободу! Плисецкий сразу после интервью, гонимый всеми бесами, примчался в дом Кристоффа. Юра у него в гостях впервые его шикарные современные апартаменты — произведение искусства. Да и сам бесконечно счастливый и удовлетворенный мужчина не меньшее чудо. Наклнец-то он никому ничего не должен! Юра сидит, развалившись, на диване из белой кожи, похожем на ледяную глыбу. Виктор, сняв пиджак и ослабив галстук, разливает по бокалам два пальца дорогого скотча. Для себя и для Кристоффа. Юре наливает минералки с лаймом. Взрослые всегда заботятся о нем. — Ну что, Юр, — Виктор причмокивает, делая глоток. — Признавайся. В семнадцать лет победитель получает всё. Чего бы тебе хотелось. Ты ведь сейчас можешь получить любого человека, чего бы ты хотел? Кого бы ты хотел? — Виктор ценил юрин возраст, даже слегка ему завидовал, потому вдогонку добавил: — Главное, смочь на лед встать. Ты сегодня чуть не упал. Кристофф, уже переодетый в шелковый халат, сидит напротив, поджав ноги, как подросток. Его глаза блестят азартом коллекционера, который получил в руки редкий дикий экземпляр. — Так, Виктор, не дави на ребенка тренировками, — он машет рукой. — Мы тут про чувства. Про… внутренний мир чемпиона. Юра, признавайся. После такой энергии на льду… Что тело просит? Какие фантазии в голове крутятся? — Это их секрет. Юра смотрит в глаза Криса, а Виктор хмурится, прежде Юра докладывал ему обо всем. — Фантазии? — он ухмыляется, но в глазах подростка уже предел всех мыслей: — Хочу, чтобы меня придушили, чтобы я мог чувствовать давление, чтобы это был кто-то в разы сильнее, чтобы бояться даже пошевелиться. Юра видит в глазах Виктора волну страха и тут же добавляет: — Возможно, чтобы эта была рука не только одного мужчины. — Боже, какая первобытная, великолепная пошлость! Продолжай! — Кристофф закатывает глаза от наслаждения. — Или… в самолете. В мужском туалете. На высоте десяти тысяч метров. Чтобы трясло и было больно, чтобы бояться быть пойманным. — Классика! Мое любимое. Так очаровательно прятаться от всех по кабинкам. — Хочу получить наказание не твое, Вить. Настоящее наказание за каждую сорванную тренировку, за ошибку на льду, за дерзость, чтобы кто-то раздел меня, заставил стоять на коленях и… выпороли до следов, чтобы я ходить не мог, чтобы понял, что не всё мне с рук сходит. — Он говорил это спокойно, будто не считал это странным поведением. — Mon Dieu, — тихо выдохнул Крис, тут же припадая губами к бокалу, он проявляет слишком много эмоций. — А еще… — Юра делает глоток воды, его взгляд становится отстраненным, — чтобы меня привязали. Не в игру. По-настоящему. Чтобы я не мог пошевелиться. И чтобы… кто-то делал со мной всё, что захочет. А я бы просто… чувствовал. — Тишина. Даже Кристофф на секунду замолкает, оценивая поворот. Виктор хмурится, но не перебивает. Он наблюдает, как психолог за подопытным. — Даже так, — тихо говорит Крис. — Отдать контроль. После того, как ты весь день, всю жизнь контролируешь каждую мышцу… Это очень честно, Юра. — Честно? — переспрашивает Юра, и в его голосе впервые прорывается что-то, кроме бравады. — Абсолютно. Секс — это не всегда про наслаждение. Часто — про боль. Про сдачу территории. Про то, чтобы наконец перестать быть… вот этим, — Кристофф указывает на него пальцем. — Плисецким. Хоть на полчаса. — Всё это — этап. Гормоны. Давление. — Виктор наконец вмешивается, перетягивает одеяло на себя, чтобы успокоить трепетное напряжение между ними. — Ты выжал из себя на льду нечеловеческое, и телу нужен выброс. Адреналин ищет выход. Я всё понимаю. Ты экспериментируешь. Это нормально.

А в глазах у Криса немой сигнал, почти широкий мах красным флагом.

«Твой ученик сломан, ты это видишь, Виктор? Через что он прошел? Почему для него это норма? Почему он хочет только этого?» Но Виктор не может ему ответить, не может при Юре рассказать всю правду, как и Крис не может признаться в увиденном. Их принц льда не мечтал о вечном прекрасном и чистом романе, он хотел быть выпоротым за каждую ошибку. — Нормально? — Юра смотрит на тренера, и в его взгляде внезапно вспыхивает обида. — Что нормально? Хотеть, чтобы тебя использовали? Или хотеть использовать кого-то так, чтобы он забыл, как тебя зовут? — Rien, mon cher, — наконец сказал Крис, и его голос стал еще приятнее, бархатнее. Он говорил без сопливой игры, осторожно пытаясь успокоить Юру. — Всё в порядке, на самом деле в порядке. У всех бывают… своеобразные фантазии, особенно у таких сложных натур, как ты. — Юра молчит, глядя на свое отражение в темном окне. Лицо его кажется глупым. — Вот и раскрутим это, — говорит Виктор, переключаясь в привычный режим планирования. Он достает телефон, делает заметку. — Следующий сезон. Образ «Падшего ангела». Или «Царя Мидаса, которому всё в тягость». Ты будешь не просто прыгать. Ты будешь проживать это на льду. Зритель должен задыхаться. А судьи — чувствовать себя вуайеристами, подсматривающими за чем-то личным и опасным. — Блестяще, — шепчет Крис. — Абсолютно блестяще. Я сниму тебе промо-ролик. Тебя тоже достали журналисты? За тобой будут бегать художники! Ты перестанешь быть спортсменом. Ты станешь явлением культуры. — Юра слушает их. Планы строятся вокруг него, словно он — драгоценный камень, которому ищут новую, более выгодную огранку. — А что, если я не хочу быть явлением? — тихо спрашивает он, глядя на Виктора. — Что, если я просто хочу… чтобы один человек смотрел на меня не как на явление? — В комнате снова тишина. Виктор откладывает телефон. Его взгляд становится жестким, отцовским. — Тот, кто смотрит на тебя «просто», Юра, уже проиграл. И тебя потянет за собой на дно. Ты — звезда. Крис прав, ты — событие. Юра отводит взгляд. Он знает, что тренер прав. Это самый страшный приговор. Он поднимается, подходит к окну, прикладывает ладонь к холодному стеклу. Где-то там, в городе, в дешевом номере, сидит человек, который сегодня опустился перед ним на колени. Который, возможно, единственный видел его без короны.

***

Цюрих. Финал Гран-При. Произвольная программа. Лёд под Отабеком был идеально выструганным полотном, и он откатал по нему свою программу с холодной, безупречной точностью. Ни одной ошибки. Ни одного помаршего ребра. Каждый прыжок — выверенный снаряд. Каждое движение — часть бездушного, совершенного механизма. Это был его ответ. Ответ на собственное унижение, на колени в пыли, на ярость и боль. Он выжал из себя всё, что оставалось после эмоционального крушения. И этого хватило только на четвёртое место. Четвёртый. Цифра на табло жгла сетчатку. Он был четвёртым в Барселоне, на их первом взрослом чемпионате. Четвёртым в прошлом сезоне на финале Гран-При. Четвёртым сейчас. Это была не неудача. Это была судьба. Предел, установленный для него вселенной. Вечно в шаге от пьедестала. Вечно рядом с блеском, но никогда — внутри него. Он стоял в «К-Э-К», глядя на протокол, и понимал, что эта иерархия пронизала не только спорт, но и всю его жизнь. Вернее, ту её часть, что была связана с Юрой. Внутренний реестр Юрия Плисецкого, примерный и неоспоримый: 1. Место : СПОРТ. Слава. Победы. Мировые рекорды. Восторг и ненависть миллионов. Легендарность. Это фундамент, алтарь, на котором приносились все остальные жертвы. Это то, ради чего всё. 2. Место: ДЕНЬГИ. Контракты. Призовые. Реклама. Подарки от фанатов, похожие на дани. Миллионы, покупающие свободу и дистанцию с навязчивыми людьми. Инструмент для удержания первого места всегда и везде в любом деле. 3. Место: КОТ ПОТЯ. Единственное существо, чья любовь была безусловной, он ничего не требовал вззамен и всегда был рад Юре. Мягкое, тёплое, молчаливое существо, которое он любил больше всех людей на свете. Оазис простоты в мире сложных расчётов. 4. Место: ОТАБЕК. А если точнее — секс с Отабеком. Грязный, болезненный, животный способ вычеркнуть себя из первых трёх пунктов. Метод саморазрушения и одновременно — единственное доказательство того, что он ещё может что-то чувствовать. Роскошь, позволенная себе после побед. Не необходимость. Привилегия, занимающая скромную, но устойчивую четвёртую позицию. Отабек осознал это с такой ясностью, что перехватило дыхание. Он был не человеком в его жизни. Он был функцией. Способом сброса напряжения. Живым доказательством того, что даже бог с льда может быть прижат к стене. И не более того. Триумф. А в это время Юра завершал своё выступление. Это не было похрже на его типичное выстраданное катание. Это было явление культуры. Сегодня Плисецкий не бил рекорды — он их стирал. Казалось, лёд плавился под его коньками, а воздух кристаллизовался вокруг его прогибов. Когда музыка смолкла зал перестал дышать и все замерли, на секунду воцарилась абсолютная тишь, а потом её разорвал рёв. Безумие. Истерика. Его вынесли чуть ли не на руках. Золото было не просто его — оно было очевидностью, как восход солнца. «Плисецкий — легенда!» — кричали заголовки в прямом эфире. «Непобедимый! Юный бог фигурного катания!»

***

Отабек, уже в штатском, наблюдал из темноты служебного выхода. Он видел, как Юра, сияющий, с золотой медалью на шее, даёт пресс-конференцию. Улыбка идеальна. Ответы остры, умны, полны заразительного, лёгкого высокомерия. Он был на вершине. Абсолютной. Непоколебимой. Их взгляды встретились на мгновение, через толпу, вспышки и море голов. В глазах Юры Отабек прочёл злорадство, в одном взгляде увидел правду: «Ты видишь? Вот моё первое место. А ты… ты там, на четвёртом. Где и должен болтаться». Отабек развернулся и ушёл. Прочь. Из арены. В ночной Цюрих. Он шёл по пустынным улицам, и холодный ветер с озера обжигал лицо. Внутри была пустота, огромная и звонкая, как ледяная пещера. Он откатал идеально и выложился полностью. А всё, что он получил, — это цифра «4». Вечная четвёрка. В спорте в учебе и в его жизни. Он достал телефон. Последний раз посмотрел на фото с официального сайта — Юра на пьедестале, в золоте, с улыбкой, купленной кровью, потом и одиночеством. И с тем самым чётким, невидимым для других рейтингом в голове, где Отабеку Алтыну было уготовано вечное, почётное, никому не нужное, медное четвёртое место. Он выключил телефон, покрутил устройство в руках и, не глядя, швырнул его в тёмные воды озера. Звонкий, колкий всплеск потерялся в ночи. А в роскошном отеле, поднимаясь в свой люкс, Юра снял золотую медаль и положил её на стол рядом с изысканным золотым венком победителя, что всё равно вернулся к нему в спальню, хмыкнул, разглядывая себя в зеркало. Он погладил спящего Потю, получив свою порцию безмолвной, простой любви. Потом посмотрел в бесконечную красоту Швейцарии. И почувствовал не боль, не тоску, а лишь лёгкий, холодный укол — будто подтвердилось что-то важное. Порядок вещей был восстановлен. Мир снова встал на свои оси. «Пойдем покажу центр Европы» — сообщение от Криса улыбнуло его. — Страдание отменяется, — Юра тут же сменил планы, быстро побежал в ванную переодеваться. Какой банкет победителей, если Крис хочет поделиться с ним этим огромным городом. Воздух в ночном клубе густой от сладкого дыма, дорогого парфюма и запаха тёплого человеческого тела. Бас проникает в кости, вышибая из них остатки льда и дисциплины. Юра, скинувший свою белую куртку чемпиона, сидит в полумраке VIP-ложи за бутылкой японского виски, которую он уже почти прикончил. Рядом вечно мягкий и тягучий, как сладкий сироп, Кристофф. Его взгляд — как сканер, считывающий каждое микродвижение, каждую тень на лице чемпиона. — Расскажи мне, Юра, — говорит Крис, наливая Юре ещё. Его голос шёлковый, интимный, перекрывающий техно-бит. — Я видел только финал. Расскажи самое начало. Что было в Барселоне. И Юра, пьяный от усталости, триумфа и этого внезапного, дикого желания, начал всё вываливать. Он не думает украсить историю, отчитывает спокойно, как протокол судьи. — Он затащил меня в туалет. Пахло хлоркой. Он прижал меня к раковине. Никаких поцелуев. Просто вошёл. Было больно. И… после этого я откатал короткую чисто. — Кристофф замирает, его глаза темнеют от восхищения. — Боже. Первозданная грязь. Катарсис через унижение. Это… гениально примитивно. Продолжай. — И Юра продолжает. Про Иркутск. Про тесный номер, конфеты на полу, взгляд тренера. Про Цюрих. Про то, как Отабек, сломленный, опустился на колени на грязный бетон. — И ты знаешь, что самое тупое? — Юра делает крупный глоток, морщась. — Мне никогда не было так… тихо в голове, как после этого. Никогда. Ни после медали, ни после рекорда. Только после того, как он… понимаешь? Выбивал из меня всё. — Кристофф медленно выдыхает. — Ты описываешь высшую форму эротизма, детка. Не банальное удовольствие, экзистенциальный акт. Уничтожение личности через тело. Он был твоим скульптором. А ты — его глиной. Это искусство, такое вижу крайне редко, милый. — Он наклоняется ближе, его шёпот тонет в музыке, но слова падают, как отточенные лезвия. — Беги от этого, Юра. Беги сюда. В Швейцарию. Я договорюсь, у них деньги, которые могут купить даже сокровище. Они выкупят тебя у России. Сделают своим спортсменом. Тебе построят каток на берегу Женевского озера, куда этот… этот дикий степной пёс никогда не будет допущен. Ты сможешь забыть. Исцелиться. Ты же видишь — он тебя травмирует. Это не отношения. Это рана, которая гноится. Юра смотрит на него сквозь алкогольную пелену. Предложение звучит как сказка. Чистота. Порядок. Защита. Дистанция от всего, что жжёт и калечит. Он почти чувствует холодный, чистый альпийский воздух вместо удушья старой Москвы и своих апартаментов в башне «Федерация». — Нет, — хрипло говорит он, отодвигая бокал. Но в его «нет» нет прежней железной уверенности. Есть трещина. — Моя страна… тренеры… Виктор… — Твоя страна выжимает из тебя соки для своей пропаганды, — безжалостно парирует Крис. — А я предлагаю тебе стать вечной легендой. Без привязки к месту. Только ты и твой гений. Без этого… — Юра закрывает глаза. В голове — калейдоскоп. Лёд. Музыка. Боль приземления. Боль другого рода. Тёмные глаза, полные ненависти и чего-то ещё, от чего сжимается горло. — Я… не знаю, — срывается с его губ, и это признание страшнее любого падения. — Не знаю, как теперь кататься. Всё кажется… картонным. На носу чемпионат мира. А я… я вижу не лёд. Я вижу его, его спину, когда он уходит. Его лицо, когда он… — Он не договаривает. Встаёт, пошатываясь, мозги не способны соображать. — Мне нужно… подумать. — Кристофф не держит его. Он смотрит, как тот пробирается сквозь танцующую толпу, худой, прекрасный, с короной невидимых, но тяжёлых ран. Улыбка Кристоффа медленная, удовлетворённая. Он посеял семя. Этого пока достаточно. Юра просыпается с чугунной головой и пустотой в центре груди, где висела медаль. Потя мурлычет у него в ногах. На столе лежит стакан воды и визитка Кристоффа с написанным от руки номером частного юриста и пометкой «pour le prince». За окном — Альпы, чистые, безупречные, вечные. А в голове — степь. И чьи-то сильные, грубые руки, которые не дарили подарков, которые только брали, брали, брали. Которые не обещали спасения в стеклянном замке, а втаптывали в грязь, в которой, как ни парадоксально, была единственная знакомая ему правда. Чемпионат мира через три месяца. Нужно тренировать четверной аксель. Нужно придумывать новые программы. Нужно понравиться федерации, чтобы они вновь не поставили ему ультиматум. В последний раз они дали ясно понять. «Никаких мужчин рядом, только тренер, только грудь, переполненная патриотизмом». А он лежит и смотрит в потолок, раз за разом прокручивая в голове один и тот же момент: тихий, сломленный голос в тёмном коридоре: «Невозможно терпеть». И он понимает, что Кристофф, возможно, прав. Это — травма. Но он уже не знает, как жить без этой боли. Она стала частью его равновесия. Без неё он, возможно, перестанет чувствовать лёд. А без этого чувства он — никто. Просто очень богатый мальчик с котом и кучей блестящих безделушек. Победитель имеет право на всё и всех.