Четвёртое место

Победитель имеет право на всё и всех. Воздух на подземной парковке в Москва-Сити плотный и густой, чуть отдает ароматом дорогих машин и металла. Под ярким светом стоял он — мотоцикл, настоящий, очень дорогой и красивый. Холодное произведение инженерного искусства из полированного алюминия, чёрного карбона и хромированной стали. «Ducati Streetfighter V4 Lamborghini». Игрушка для балованных мальчиков за стоимость скромной квартиры. Рядом, на земле, лежали ещё два плоских коробки: новый флагманский iPhone и коробка от швейцарских часов, которые Юра получил в подарок от мэра Цюриха. Юра, бесподобно красив, одет с иголочки в лучшие бренды, опирался на блестящий байк. Отабек стоял в трёх метрах от него, в своём старом, промозглом спортивном костюме и пуховике. Он только что прилетел из Астаны, лицо сильно изможденное и усталое после перелёта, не способно трезво оценивать происходящее. Плисецкий просто написал: «Хочешь поговорить?» и Алтын бросил всё. Все тренировки и подготовку к чемпионату мира, прилетел, чтобы просто поговорить. — Ну? — Юра провёл ладонью по рулю. — Нравится? Меняю твой старый ржавый гроб на него. Этот не подведёт. Если, конечно, ты не решишь врезаться в столб от счастья. — Отабек молчал. Его взгляд скользнул по мотоциклу без восторга. Как по опасному, красиво упакованному снаряду. — Зачем? — голос у него был глухой, без интонаций. — Подарок. На день рождения, доволен? Можешь его взять. Но есть условие. — Какое? — Отабек медленно поднял глаза на него. — Остаёшься. В Москве. Со мной. Неделю. Прямо сейчас. — Тишина в гараже стала густой, как масло. — Не могу, — выдавил Отабек. — Чемпионат мира через два месяца. У меня… сборы. Универ. Я еле выбил проход на ЧМ, ты это знаешь. — Юра закатил глаза с таким выражением, будто ему объясняют теорию относительности трёхлетний ребёнок. — Отабек, дорогой. — Некоторые фразы Криса плотно осели в его памяти. — Будем реалистами. Ты и так проиграешь. Кацудону, Канадцу. И, разумеется, мне. Места уже давно… как бы это сказать… попилины. Ты был четвёртым. Ты есть четвёртый. И будешь четвёртым. Всегда. Так какая разница, где ты будешь трясти свои уставшие ноги эти месяцы? Здесь или в убогом спортлагере? — Слова падали, как аккуратные, отточенные лезвия, рассекая последние намёки на спортивную гордость. Это была не злость. Это была констатация факта. В его вселенной для Отабека было прописано одно и только одно место. Отабек стоял, сжав кулаки в карманах. Дышал ровно, слишком ровно, пытаясь не дать этой ядовитой правде разъесть его изнутри полностью. Он смотрел на мотоцикл. На часы. На телефон. На Юру. И видел плату за неделю своего времени. За неделю своего унижения. За неделю подтверждения своего места — на четвёртой позиции в его жизни. — А если я откажусь? — тихо спросил он. — Тогда уезжай на своём старом хламе. И больше не пиши. Вообще никогда. — Юра сказал это спокойно, будто сообщая прогноз погоды. Но в этой фразе была стальная, не оставляющая сомнений окончательность. Отабек закрыл глаза. Перед ним вставали призраки: ледовый дворец в Японии, где он был вторым без главного соперника; Иркутск, где он упал, глядя на него с трибун; Цюрих, где он опустился на колени. И пустота. Пустота после утопленного телефона. Пустота, которая была ещё страшнее этой ядовитой, унизительной близости. Эта неделя в Москве была не подготовкой, Отабек всё уже давно осознал. Его просто вынимали из мира, ведь он уже давно проиграл. Проиграл еще до начала чемпионата. — Хорошо, — сказал он, не открывая глаз. Голос был пустым. — Я остаюсь. — Юра улыбнулся, скорее кивнул, как деловой партнёр, получивший согласие на сделку. Подошёл, взял ключи от мотоцикла и протянул их. — Держи. Телефон там, часы тоже. Номер уже вставлен, мой — единственный в памяти. На неделю. — Отабек взял ключи, металл подвески холодил кожу. — Что мы будем делать неделю? — Что захочу я, — отрезал Юра, уже поворачиваясь к выходу с парковки. — Пойдем поздороваешься. Потя, кстати, соскучился. Наверное. Отабек последовал за ним, сжимая в руке ключи, которые впивались в ладонь. Он принимал из его рук ошейник. Красивый, блестящий, страшно дорогой. Но ошейник. На неделю. А, возможно, и навсегда. Потому что, переступив этот порог, назад пути уже не было. Тишина квартиры была иной, естественной, вымороженной. Климат-контроль поддерживал прохладу, будто в залах музея, где хранятся хрупкие экспонаты. Потя, свернувшийся калачиком на спинке дивана, приоткрыл один изумрудный глаз при их входе. Увидев Отабека, он не замурлыкал, только лишь холодно, с неподдельным кошачьим равнодушием, проследил за ним взглядом, а затем демонстративно закрыл глаза снова. Между ними никогда не было ни вражды, ни симпатии. Было взаимное непризнание. Кот был частью этой вселенной чистых линий и холодного уюта. Отабек — чужеродным телом, пахнущим потом, металлом и далекими степными улицами. — Располагайся, — Юра скинул куртку прямо на пол, на паркет стоимостью с годовую стипендию Отабека. — Еда в холодильнике, постель в гостевой. Не трогай только мои вещи в кабинете и не пугай кота. Он нервный. — бросил он через плечо, направляясь к мини-бару. Плисецкий налил себе воды, отхлебнул, глядя на Отабека, который стоял посреди гостиной, будто на минном поле, всё ещё сжимая в руке ключи от мотоцикла, который теперь был припаркован внизу, в охраняемом паркинге. Чужая собственность на его имя. — Что будем делать? — глухо спросил Отабек. Он знал ответ. — Что я буду делать, — поправил его Юра, ставя стакан. — А ты будешь… под рукой. Он подошёл, остановился в сантиметре. Его глаза были чисты, холодны и абсолютно пусты. Ни гнева, ни триумфа, ни даже привычного вызова. Была только простая, неприкрытая потребность. — Сними это, — он кивнул на его потрёпанный спортивный костюм. — Всё. Я не хочу пахнуть твоим дешёвым порошком. — приказал Юра, кривя лицо. Он определял ритуал очищения перед использованием. Отабек повиновался. Механически скинул кроссовки, штаны, футболку. Стоял посреди безупречной гостиной, чувствуя ледяной воздух на коже, и понимал всю сюрреалистичность картины: он, раздетый, в доме своего победителя, под равнодушным взглядом его ленивого недовольного кота. — На колени, — Юра окинул его взглядом, как мастер смотрит на готовый к работе инструмент. Ни восхищения, ни жалости. И Отабек опустился покорно, подняв на него свои темные глубокие глаза. Паркет квартиры больно холодил ноги. Колени привыкли ко льду, но этот холод был другим — московским, бездушным. Юра подошел вплотную. Рука его легла на его коротко остриженные волосы, фиксируя голову, чуть оттягивая назад. Юра никогда его не поцелует, он способен лишь направлять высокое скуластое лицо к своему паху. Потя с дивана наблюдал за этим одним прищуренным глазом, потом зевнул, показав острые клыки, и повернулся спиной. Ему было всё равно. Это был его дом, его человек, и странный ритуал, который тот иногда совершал с этим чужаком, его не касался. — Вот так, ты ведь уже привык стоять на коленях у меня в ногах, — шепчет Юра, случайно дергаясь под взглядом Отабека. — Так лучше, — Алтын берет в рот полностью. Он делал так несколько раз. Вкус Юры всё тот же, чуть солоноватый, терпкий. Он сильно течет, когда возбужден, и рот Алтына очень скоро, спустя несколько облизываний широким языком, заполняется влагой. Тонкие руки Юры, что легко переломить одним грубым движением, сползают с головы на крупную шею, прижимают его рот ближе к себе. Унизительно. И Отабек, закрыв глаза, принимал эти касания. Каждый грубый жест, каждое холодное прикосновение. Как живое, тёплое подтверждение того, что Юра Плисецкий всё ещё может получить всё, что захочет. Даже если это «всё» — всего лишь его собственное унижение, упакованное в роскошные стены и оплаченное баснословными подарками. — Ты ненавидишь меня? — Юра толкается в его рот, спрашивает скорее риторически, потому что один черный пронзительный взгляд говорит сам за себя. «ДА, ненавижу». — Мило… Это взаимно. Воздух в спальне Юры был тяжёлым, влажным от пота и боли. Отабек, пригвождённый к матрасу, сжимал зубы, пытаясь заглушить стон. Это было не то же самое, что в Цюрихе — он не главный, его используют. Юра оседлал его бёдра сразу, как Алтын пересёк черту его спальни. Он чуть приподнимался на его бёдрах, двигался с отстранённой концентрацией, его взгляд был расфокусирован, устремлён куда-то внутрь себя. Юре скучно спать с ним. Вначале, когда крупный член только погрузился в него, Юра искал наслаждения, но как только ощущения стали привычными, он задумался о забытье. Алтыну не дали шанса на сопротивление, его член, сжимаемый Юрой, просил разрядки, но Плисецкий, чувствуя неминуемый оргазм, слезал с него и лишь продлевал собственное удовольствие эгоистично, бестактно, позже снова садился и улыбался, когда его развращённое другими мужчинами тело начинало чувствовать кайф. И тут зазвонил телефон. Вибрация разлилась по тумбе у кровати, наполнив комнату навязчивым жужжанием. На экране — имя: КРИС. Отабек вздрогнулнулся дугой, поддаваясь еще глубже в тонкое тело, всё его возбуждение сильно напряглось. — Выключи… — хрипло вырвалось у него, но он не успел договорить. Юра, не прерывая движения, потянулся вправо, взял трубку. Большой палец скользнул по экрану, принимая вызов. Он даже не сбавил ритм, всё так же плавно раскачиваясь, чувствуя, как становится совсем горячо. — Привет, Крис, — его голос прозвучал странно: чуть запыхавшийся, но на удивление ровный, почти ласковый. Совсем не тот, каким он только что отдавал приказы. Отабек замер, глаза расширились от неверия и вспыхнувшей дикой, беспомощной ревности. Он попытался отстраниться, но Юра свободной рукой грубо прижал его обратно к матрасу, не обращая ни малейшего внимания на его протест. — Да-да, я слушаю, — продолжал Юра в трубку, и на его губах появилась лёгкая, игривая улыбка. — Да-да, у нас уже ночь. Нет, я не сплю. Занят кое-чем… мм… скучным. Отработка старой программы. — Он нарочито громко простонал, когда Алтын толкнулся слишком глубоко, и звук этот, приглушённый, но отчётливый, донёсся до Криса. Отабек сжал глаза, чувствуя, как горит всё его тело от стыда и ярости. Он был не просто использован. Он был унижен в прямом эфире. Стал фоном, шумом, незначительной деталью в разговоре Юры с другим безумно интересным мужчиной, что посвящал для Юры целые культурные события там, где-то в Европе. — Переезд? — Юра хмыкнул, и его движение стало чуть резче, отчего Отабек невольно ахнул, тут же закусив губу. — Ага, думаю об этом. Твой юрист скинул бумаги. Альпы, говоришь? Звучит… чисто. — Он слушал, что-то бормоча в ответ, и в его голосе прорывалась очаровательная лёгкость, которую Отабек слышал только в его интервью или разговорах с посторонними. Никогда — с ним. Никогда в эти моменты. Алтын смотрел снизу вверх, глаза широко раскрыты. Он видел всё: пульсацию в яремной впадине, игру тонкого пресса, капли пота, скатившиеся с виска на мягкую скулу. Дикое желание, правившее в нем ревностью, схватить эти узкие бёдра, поставить их на место, взять управление на себя, клокотало в нём. Но руки были привязаны. Он был абсолютно беспомощен. — Конечно, золото на чемпионате мира, что за вопросы, — рассмеялся Юра, и этот смех, звонкий и непринуждённый, резанул Отабека острее любого лезвия. — После этого и посмотрим… Да-да, понимаю. Спасибо, что беспокоишься, жду в Москве. Целую. Он сбросил звонок, аккуратно положил телефон обратно на тумбочку. И только тогда его взгляд, холодный и чистый, снова упал на Отабека. Ни тени смущения. Ни извинения. И он начал двигаться с новой силой. Теперь в его движениях была отчаянная, слепая ярость, будто он пытался физически доказать свое превосходство, спина выгибалась дугой, мышцы напрягались до дрожи. Отабек стиснул зубы. Непривычный угол, неконтролируемая глубина и частота причиняли почти боль. Но он не мог оторвать взгляда. Это было самое откровенное, самое грязное и потому самое настоящее зрелище в его жизни. — Что? — спросил Юра, заметив его выражение. — Мешал? Сори, важный звонок. — Еще несколько бессознательных движений его бедер, и он кончил. Из его груди вырвался долгий, сдавленный стон, больше похожий на хрип астматика. Всё его бледное тело сковала судорога, он замер, впившись в Отабека ногтями, будто пытаясь сломать его одним лишь внутренним спазмом, абсолютной отдачей. Потом его мышцы разом ослабли. Вес его обычно легкого тела, внезапно ставший невыносимым, всей тяжестью обрушился на Отабека. Голова упала ему на плечо, влажные волосы прилипли к щеке. Дыхание сбитое оказалось горячим, неровным, губы безвольные лежали у его шеи. Отабек почувствовал свою собственную, вырванную силой этого зрелища, кульминацию — резкую, почти болезненную, лишённую всякой радости. Он впился зубами в собственную губу, чтобы не издать звука, но тело предательски выгнулось, отдавая последнее судорожной волной. — Я не твоя собственность, — равнодушно бросил Юра, вставая, когда дух окончательно перевелся, и направляясь в душ. — Завтра Крис прилетает на обед. Будешь вести себя прилично. Или исчезнешь. Понял? Дьявол был прекрасен, его тело бледное, эти ключицы выпирающие, совершенная длинная шея, впалый живот, испачканный спермой, красивый до изнеможения, и Алтына снова окунуло в беспамятство, он был использован столь красивым человеком.