Четвёртое место

Тишина после захлопнувшейся входной двери была оглушительной. Юра ушёл, не оставив ни записки, ни инструкций. Только прохладу в воздухе и ощущение временно покинутой крепости. Отабек остался один. Он бродил по безупречным комнатам, его босые ноги холодели на полированном бетоне. Всё здесь было чужое, выверенное, стерильное. Даже воздух пах не жизнью, а фильтрами и дорогими аромасвечами, которые так и не зажигались. Он был незваным гостем в музее, посвящённом самому Плисецкому: полки застеклённые ломились от кубков и наград, небрежно раскиданных по крючкам. Единственным другим живым существом в этой пустыне был Потя. Кот восседал на своей ортопедической лежанке у панорамного окна, наблюдая за просыпающимся городом. При появлении Отабека он лишь повернул голову, и его изумрудные глаза сузились в знакомом, полном безразличия и лёгкого презрения выражении. Его унижал взглядом даже кот. Одиночество было таким острым, что Алтын, вопреки здравому смыслу, попытался его нарушить. Он медленно подошёл к коту, опустился на корточки. Потя не шелохнулся: не королевское дело уделять внимание странным парням его хозяина. — Привет, — тихо сказал Отабек, голос прозвучал глухо и неестественно в этой тишине. Он протянул руку, чтобы осторожно погладить шелковистую шерсть на голове. Потя отреагировал мгновенно. Беззвучно, но с невероятной скоростью он отпрянул назад, в глубину лежанки, выгнув спину. — Шшш. — Шипение, которое он издал, было негромким, но леденящим. Не страх. Предупреждение: «Не трогай. Ты чужак». Отабек замер с протянутой рукой. Жжение стыда поднялось от груди к лицу. Его отверг даже кот. Это безмолвное существо, любимое Юрой больше всех людей, инстинктивно чувствовало его чужеродность, его статус временной утехи, не заслуживающей даже прикосновения. Он убрал руку, встал, отошёл на безопасное расстояние. Сел на краю дивана, уставившись в пространство. Его новый, подаренный телефон лежал на столе. Единственная связь с внешним миром, и на том конце провода был только один человек. Он взял его в руки. Гаджет был холодным и невероятно тяжёлым. Телефон зазвонил, но не номером Юры, другой, с кодом Казахстана. Отабек колебался секунду. Принять звонок — значит признать, что у него есть другая жизнь, другие обязательства. Но игнорировать… Он не мог. Это была последняя ниточка, связывающая его с тем, кем он был раньше. — Алло, — сказал он, и его голос прозвучал сипло. Кто мог ему позвонить? Терри, другой тренер или кто-то из федерации? Но в любом случае этот кто-то хотел слышать от него побольше Плисецкого. — Отабек, наконец-то! — в трубке затараторил взволнованный голос помощника тренера. — Где ты? У нас график сбит! Ты должен был быть здесь вчера на контрольных прокатах! Зотов в ярости! Что происходит?! Отабек смотрел в окно на московские высотки. — Я… Сменил рейс, — выдавил он. — «Сменил»?! У тебя чемпионат мира через два с половиной месяца! Ты что, забыл? Тебе нужно срочно возвращаться! Следующий вылет через три часа, я вышлю тебе билеты… — Не могу, — перебил Отабек, и в этих двух словах была вся горечь его неприметного положения. — Что значит «не могу»?! — Я… договорился. Здесь в Москве на неделю. — В трубке повисло долгое, непонимающее молчание. — С кем?! О чём ты говоришь? Ради чего?! — Отабек закрыл глаза. Ради чего? Ради мотоцикла, который он не просил? Ради недели в этой пустой квартире? Ради возможности быть на четвёртом месте не только в спорте, но и в чьей-то жизни? — Это важно, — солгал он. — Личное. — Личное важнее карьеры? Ты с ума сошёл! — кричали ему в трубку. — Вернись немедленно, или тебя снимут с чемпионата! Федерация не будет терпеть такое! — Отабек медленно опустил телефон, не в силах слушать дальше. Он не смог завершить звонок, вместо этого он прекратил прижимать телефон к уху. Голос, полный гнева и недоумения, ещё какое-то время доносился из динамика, тоненький и беспомощный, как жужжание запертой мухи. Он сидел так, глядя, как на экране гаснет таймер вызова, а потом и сам экран. Рядом, на своём троне, Потя, наконец, успокоился, свернулся клубком и закрыл глаза, демонстрируя полное равнодушие к человеческой драме, разворачивающейся в трёх метрах от него. Отабек остался один. С чужой мебелью, с чужим котом, с сорванными сборами и карьерой на грани краха. И с пониманием, что самое страшное, что он согласился на это насилие сам, что под кожей он наслаждался этим обладанием.

***

Звонок главному тренеру Юры, Якову Григорьевичу, позже стал актом отчаяния. Отабек нашел номер в открытых источниках — контакты федерации. Голос у него был ровный, почти безэмоциональный, когда он представился и попросил о возможности прокататься. «Пока я в Москве. Нужно поддерживать форму. Любой лёд». Яков Григорьевич затянул паузу. Он знал, кто такой Отабек Алтын. Знал о его «особых» отношениях с его учеником. Знал и то, что Юра ни за что не одобрит этого визита. Но в голосе казахстанского фигуриста он услышал что-то, заставившее его, скрипя сердцем, согласиться. Не сочувствие. Скорее, профессиональное любопытство — посмотреть на разбитого, но всё ещё опасного зверя вблизи. «Приходите. В девять. На час. Только вы и я. И Гоша будет — он тоже готовится». Каток «Столица» являл собой не просто тренировочной базой. Это был храм, выстроенный вокруг одного божества. Всё здесь было подчинено Юре: идеальный лёд, заливаемый в его графике, система зеркал, настроенная на его рост, даже температура. Юра в это время занимался на соседней дорожке с Лилией Петровной. Он впервые за утро увидел Отабека, когда тот, в своём старом, выцветшем тренировочном костюме, вышел на лёд. Взгляд Юры на секунду стал ледяным осколком, но он ничего не сказал. Просто отвернулся и с удвоенной яростью врезался в дорожку шагов. Яков Григорьевич, стоя у борта, смотрел, как Отабек раскатывается. Движения были резкими, пересушенными, без намёка на ту плавную мощь, которая была ему свойственна. Он пытался встроить четверной сальхов в разминку — недокрутил, приземлился на две ноги, едва устоял. — Бесполезная трата энергии, Алтын, — громко, чтобы было слышно над звуком коньков, бросил тренер. — Ты не разогрет. Ты даже не здесь. Ты там, — он кивнул в сторону Юры. — И пока ты там, ты будешь падать. Отабек промолчал. Он отъехал, попытался снова. Чище, но всё равно скованно, будто тело помнило не движения, а боль от вчерашнего унижения. Он ловил краем глаза, как Юра, выполнив идеальную вращательную связку, получает вздох восхищения Лилии Петровны. Балерина положила на алтарь всё свое понимание красоты, выплатила из Плисецкого то чудо природы и металла, на которое любуется весь мир. Гоша, добрый и вечно немного растерянный, катался неподалёку, отрабатывая прыжки. Он видел Отабека и, после неловкой паузы, подкатил к нему. — Привет, Бек, — начал он, понизив голос. — Я… Я слышал, ты остался в Москве. На целую неделю. — Алтын вздрогнул от такого обращения, но обернулся на Гошу. В его голосе не было осуждения, только тихое, непонятливое сочувствие. Отабек лишь кивнул, сосредоточенно перешнуровывая конёк, который и так был зашнурован идеально, просто чтобы успокоить нервы, просто потому что сил смотреть на великолепные прыжки Юры не было никаких. — Слушай, я… Я тогда на банкете, помнишь… — Гоша покраснел. — Я не хотел тебя обидеть своими… советами. Просто я думал… — Всё в порядке, Гош, — прервал его Отабек, устало протирая лоб рукой. — Ты хотел как лучше. Мир просто устроен иначе. — Но он же… — Гоша оглянулся на Юру, который сейчас смеялся над шуткой хореографа. — Он же тебя вообще не замечает здесь. Как будто тебя нет. Разве так можно? После всего… — После всего — именно так и можно, — отрезал Отабек. Он встал, попробовал вес на коньках. — Я здесь не для того, чтобы меня замечали. Я здесь, чтобы кататься, чемпионат на носу! — А потом? — спросил Гоша, и в его простых глазах читалась неподдельная тревога. — Ты же… Ты не в форме, Отабек, что будет на чемпионате? — Это было настолько очевидно и так больно сказано без злого умысла, что Отабек вздрогнул. — Потом будет видно, — сказал он и оттолкнулся, уходя в дальний угол катка, подальше от Гоши, от Якова, от смеха Юры. Он пытался сосредоточиться на льду. На привычных зазубринах, на ритме скольжения. Новый прыжок оборвал тихий, но чёткий голос Якова Григорьевича, который, наблюдая за его прогоном короткой программы, комментировал для себя, но так, что каждое слово долетало: — Заход вялый… Эмоций ноль… Руки как палки… Этот уже сломался. Жалко. Перспективный был мальчишка, мне за него Зотов просил. Отабек катал, стиснув зубы до боли. Он был сломан. И его везли по кругу, показывали как диковинку — смотрите, что стало с тем, кто осмелился подойти слишком близко к солнцу. Он горел, но не светил. Его потушил Плисецкий, что будто не замечал своей великолепной формы. Тишина в лифте на пути наверх была звенящей. Юра, свежий после душа и смены одежды, пахнул чем-то цитрусовым и дорогим. Отабек стоял, прислонившись к стене, в том же потном тренировочном костюме. Каждая мышца горела от неудачного прогона и болезненных комментариев Фельцмана. В голове гудело одно желание: дойти до гостевой, рухнуть в темноте и выключиться. Лифт открылся прямо в прихожую квартиры. И тишина тут же была взорвана. — Bébé! Mon prince de glace est le gagnant! — Кристофф, уже расположившийся в гостиной с бокалом шампанского, раскинул руки. Рядом, с деловым видом изучая что-то на планшете, сидел Виктор, пиар-тренер. На низком столике стояла коробка изысканных шоколадов и бутылка коллекционного вина — «подарки с самолёта». — Крис! Витя! Вы уже тут? — Юра, как по щелчку, включил свою публичную улыбку — ослепительную, немного усталую, очаровательную. — Как же не быть, прямо с корабля на бал! — Кристофф поднялся, обнял Юру, целуя в обе щеки. Его взгляд скользнул за его спину и ожидаемо упал на Отабека. В глазах мелькнуло что-то между насмешкой и любопытством. — О! И наш… стойкий оловянный солдатик тоже здесь. Как тренировки на чужом льду, дорогой? Отабек промолчал. Он просто двинулся в сторону коридора, ведущего в гостевую комнату. Ему было физически плохо от этой сцены, от их присутствия, от запаха шампанского, который резал нервы. — Отабек, — голос Юры остановил его. Он был спокойным, но в нём слышалась сталь. — Мы не убегаем. Гости пришли. Будь любезен. — Я не в форме. Мне нужно… — Отабек обернулся. Его лицо было маской усталости. — Тебе нужно быть здесь, — перебил Юра мягко, но не оставляя пространства для возражений. Он подошёл, взял его за запястье. Прикосновение было нежным, но хватка — железной. — Крис и Витя проделали долгий путь. Минимум вежливости. — Да, оставайся, Алтын. Послушаешь, как строятся настоящие карьеры. Без эмоциональных срывов и ненужных драм. — Виктор, наконец, оторвался от планшета, окинул Отабека оценивающим, холодным взглядом — прямой удар ниже пояса. Отабек почувствовал, как по спине пробежала волна жара. Он позволил Юре подвести себя к краю гостиной, усадить на жёсткий пуфик вдали от дивана, как провинившегося школьника. Кристофф тем временем налил шампанского Юре и Виктору, разлил чай в тонкие фарфоровые чашки. Обстановка превратилась в странный, сюрреалистичный салон. — Итак, мой принц, — начал Крис, усаживаясь напротив Юры. — Швейцария ждёт. Виза уже в работе. Дом с видом на озеро… Он уже твой, условно. Осталось только подписать. И кататься под нейтральным флагом — поздравляю, это высшая форма свободы. Ты принадлежишь только себе и искусству. — Образ «свободного ангела» сыграет на руку. Загадочность. Надгосударственность. Мы сделаем из тебя не российского, а мирового феномена. Контракты увеличатся втрое. — Виктор кивнул, делая заметку. По его плану Юра перестанет быть рабом одной федерации и тренеров. Юра будет принадлежать всему человечеству. Отабек сидел, уставившись в пол. Каждое слово било по его и так разбитому самолюбию. Они планировали будущее Юры, в котором не было не то что места для него — в котором стиралась сама его страна, его контекст. Юра слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы о налоговых резиденциях и условиях контрактов. Он был в своей стихии: расчёт, стратегия, победа. Никто не предлагал Отабеку чая. Он был мебелью. Неудобной, немодной, но пока ещё мебелью, на которую хозяин по капризу указал пальцем: «оставить». В какой-то момент Кристофф, разгорячённый речью, встал и обнял Юру за плечи сзади, шепча что-то на ухо. Юра рассмеялся тем смехом, который Отабек слышал вчера в трубку. И он встал, как всегда молча. Его тело двигалось само. — Я ухожу, — сказал он глухо, обращаясь в пространство. Юра отстранился от Криса. Его улыбка не исчезла, но в глазах вспыхнули холодные огоньки. — Ты никуда не уходишь. Садись. — Я заслужил хотя бы душ, — сквозь зубы процедил Отабек, чувствуя, как подступает тошнота от усталости и унижения. — Душ никуда не денется. А услышать, как делаются чемпионы, — полезно. Особенно тем, кто навсегда останется в ранге «потенциальных». — Виктор фыркнул. Должно быть, он уже позвонил Якову Григорьевичу, и тот доложил ему всё-всё-всё. Это было слишком. Отабек сделал шаг к выходу. И тут же Юра оказался рядом. Он не схватил его за руку. Он просто встал между ним и дверью, блокируя путь. Его рост был чуть меньше, но аура непререкаемой власти — подавляющей. — Я сказал, остаёшься, — прошептал он так, что слышали только они двое. В его шёпоте не было просьбы. Был приказ. — Ты мой гость. На неделю. И я решаю, когда ты уйдёшь. Сейчас — нет. Вернись и сядь. Не заставляй меня просить тебя на языке, который ты так хорошо понимаешь. Он имел в виду язык грубой силы, физического принуждения, который был их общим проклятым эсперанто. Отабек встретился с ним взглядом. В глазах Юры он не увидел ни злобы, ни даже особого интереса. Увидел право собственника распоряжаться купленным временем и телом. Отабек замер. Вся ярость, всё отчаяние упирались в эту непреодолимую стену. Он был вымотан до предела, до той черты, за которой уже нет сил даже на достойный уход. Он медленно, как автомат, развернулся и вернулся на свой табурет. Сел, скрестив руки на груди, уставившись в ту же точку на полу. Его спина была прямая, но внутри всё обрушилось. Юра, удовлетворённо кивнув, вернулся к обсуждению условий швейцарского контракта. Кристофф бросил на Отабека торжествующий взгляд. Виктор даже не удостоил его больше вниманием. Отабек сидел и слушал, как разбирают по косточкам будущее человека, который когда-то был для него всем. И понимал, что его собственная роль в этом будущем уже прописана: никакой. Он был лишь временным препятствием на пути к следующему, более блестящему уровню славы.

***

Тишина сразу после ухода Юры и Виктора стала иной — пустой, терпкой и жаркой. Насыщенной запахом дорогого кофе, который сварил Кристофф, и тонким, раздражающим ароматом его парфюма. Отабек остался в гостиной, стоя у окна, спиной к происходящему. Ему приказали «не отсвечивать», пока Крис собирается. Кристофф осваивал территорию московской квартиры Юры. Ходил босиком по полированному полу, наливал себе сок из хрустального графина, взятого будто у себя дома. А потом подошёл к лежанке Поти. — Oh, mon petit prince! — его голос стал сладким, певучим. Он протянул руку, и кот, к изумлению Отабека, потянулся навстречу, позволив почесать себя за ухом. Крис замурлыкал что-то по-французски, и Потя ответил тихим урчанием. Они понимали друг друга. Оба — существа из мира роскоши, неги и эстетики. Оба принимали правила игры, где всё имеет цену и вид. Затем Кристофф устроился на диване и начал серию звонков. Говорил он по-французски, изредка вставляя английские или немецкие фразы. Его голос то смеялся, то становился томным и интимным. Он обсуждал доставку вин, бронирование ресторанов, какие-то «арт-инсталляции». Каждое слово, каждый смешок были отточенным проявлением самой жизни — лёгкой, блестящей, не обременённой ничем, кроме удовольствия и денег. Жизни, которую он предлагал Юре. Отабек стоял и чувствовал, как эта жизнь, этот голос, этот запах продавливают его. Он был здесь инородным телом. Грубым, пахнущим потом и неудачей. Вчерашним. Его попытка уйти утром была пресечена Юрой коротким: «Останешься с Крисом. Не дай ему заскучать». Как будто он был не человеком, а сторожевой собакой для нового, более ценного питомца. Кристофф, закончив один звонок, взглянул на Отабека оценивающе, как будто он рассматривал неудачную картину, которую вот-вот снимут со стены. — Он прав, знаешь ли, — вдруг сказал Крис так плохо по-русски, с сильным крокочущим акцентом. — Швейцария… это лекарство. От всего этого, — далее сделал ленивый жест, будто обнимая всю квартиру и, косвенно, самого Отабека. — От провинциальных драм. От грязи и запретов на самопроявление. От всего, что тянет вниз. Он перерастёт это или погибнет. И я с Виктором, мы не дадим ему умереть в этой помойке. — Он не вещь, которую можно перевезти в новую витрину, — Отабек молча сжимал кулаки за спиной, цедя сквозь сжатые зубы только часть тех слов, что давно хотел сказать. — Все люди — вещи, мальчик, — усмехнулся Крис. — Просто у некоторых цена выше. У Юры — цена вне рынка. А ты… — он пожал плечами, — не стоишь ни евро. Ты неплохой спортсмен, но тебя никогда не должно было оказаться там. — Он сказал так спокойно, с такой уверенностью в своей правоте, что в Отабеке что-то сорвалось. На ярость, на животный, слепой инстинкт защиты того единственного, что у него ещё оставалось, даже если это «что-то» было больным и гнилым. Он сделал шаг вперёд. — Заткнись. — Кристофф не испугался. Наоборот, его глаза блеснули интересом. Он медленно поднялся с дивана. — О, смотрите-ка! У тебя остались зубки. Мило. Но бесполезно. Через месяц он подпишет бумаги. А ты… ты вернёшься в свою степь, откуда не должен быть даже вылетать. — Он сделал шаг навстречу, и его парфюм ударил в ноздри Отабека едкой, цветочной волной. Это был запах вторжения. Запах того, кто пришёл, чтобы стереть его, Отабека, из картины мира Юры навсегда. Отабек не думал. Его рука сама взметнулась и впилась в шелковый воротник халата Кристоффа. Он прижал его к стене рядом с книжным шкафом. Ему изо всех сил хотелось физически заткнуть этого пошлого мужчину, заткнуть его запах, эту невыносимую правоту. — Ты ничего не понимаешь, — прошипел Отабек, его лицо было в сантиметрах от спокойного, насмешливого лица Криса. — Ты видишь только то, что блестит. Ты не знаешь, что у него внутри. А я знаю. И это — моё. — Кристофф даже не попытался вырваться. Он улыбнулся. И в этой улыбке была леденящая душу уверенность победителя. — То, что у него внутри, mon cher, — это пустота. Никто и ничто, кроме красоты, не может ее закрыть. И даже ты можешь заполнить ее всего на каких-то паршивых девятнадцать сантиметров. — Крис усмехнулся, он был таким понятливым, знал побольше Алтына то, насколько он бесполезен в этом конфликте. — Этого мало, потому что ты и этот гажий спорт выклевали у него внутри такую яму… И тогда Отабек, потеряв последние остатки контроля, одной рукой прижав Кристоффа к стене, он вдавил пальцы ему в гортань, не перекрывая дыхание полностью, но давя на самые уязвимые точки. Алтын хотел стереть с лица французской шлюхи эти умные рассуждения, прижал ладонь совсем жестко, жест абсолютного, панического отчаяния. Жест того, кто видит, как у него на глазах крадут последний смысл, и не находит другого языка, кроме человеческой боли. — Он. Не. Твой, — хрипел Отабек, глядя, как глаза Криса расширяются от шока и внезапно вспыхнувшей, настоящей боли. Потя, испуганно фыркнув, спрыгнул с лежанки и скрылся в спальне. Кристофф захрипел, его руки беспомощно задёргались. И в этот момент раздался щелчок электронного замка. Дверь открылась. На пороге замерли Юра и Виктор, вернувшиеся раньше с фотосессии. Картина была красноречивой: Отабек, дикий, с бешеными глазами, душит изысканного, дорогого Кристоффа, прижатого к стене. Невинный всеми любимый гость чуть брыкнулся, когда встретился взглядом с Никифоровым. Тишина длилась долю секунды. — Алтын. — Юра, лицо которого стало каменным, не скрыл отвращения перед страшной картиной. И Отабека отбросило не от имени, скорее от осознания. Осознания того, что он только что собственными руками поставил финальную точку. Он не защитил своё. Он доказал всем звёздам Европы и в первую очередь Юре, что он — именно то, что о нём думали: дикий, опасный, неуправляемый зверь. Грязь, от которой нужно избавиться. Ради красивой, спокойной, западной жизни. Воздух в квартире наэлектризован до предела, будто после удара молнии. Густой кислород колкий, им больно дышать. Его противно вдыхать. Юра стоит в прихожей и, нахмурив брови, ждёт, чем всё закончится. Его ярость — не горячая, как у Отабека. Она абсолютно ледяная, не бушующая, а сковывающая всё вокруг. Его лицо — белая, идеальная маска, на которой лишь чуть дрожит скула. Краем зелёного глаза Крис отметил, как русский взгляд пронзителен, это тоже легко продавалось. И Юра ведь не бросается разнимать их. Он делает один шаг вперёд. Его глаза, острые как скальпель, впиваются в Отабека. — Алтын. Руки убери. Сейчас же. — Голос тихий, ровный, но в нём такая стальная тяжесть, что Отабек разжимает пальцы машинально, будто получив разряд. Кристофф, откашлявшись, съезжает по стене, хватая ртом воздух, больше притворяется, но производит впечатление на Виктора. На его шее уже проступают красные пятна — отпечатки пальцев. Он ещё долго будет показывать их всем в Базеле. Виктор, прагматик до мозга костей, уже рядом. Он не смотрит на Отабека с ненавистью — так смотрят на стихийное бедствие, на сбой в системе. Он подхватывает Криса под локоть. — Всё, Крис, всё. Дыши. Идём. Тебе нужен воздух, — он бросает на Юру взгляд, полный немого вопроса: «Доигрался?» — и уводит потрясённого швейцарца на балкон, подальше от эпицентра бедствия. Остаются они двое. Юра и Отабек. Пространство между ними — пропасть, заполненная только тяжёлым загнанным дыханием Отабека и тишиной Юры. Юра подходит ближе. И говорит, не повышая тона, но каждое слово — как удар тонким лезвием по голой коже. — Ты закончил? Ты удовлетворил свою потребность в дикарстве? — Отабек молчит. Его грудь ходит ходуном. В глазах — ни капли сожаления. Только буря: ярость, ревность, боль, животная убеждённость в своей правоте. Он не раскаивается. Он сделал бы это снова. Юра видит это. И в его ледяном спокойствии появляется трещина страшной, выматывающей усталости. — Что мне с тобой делать? — это не вопрос к Отабеку. Это вопрос к самому себе, вырвавшийся наружу. — Я хотел с тобой по-человечески, а ты. Животное. — Он отворачивается, проводит рукой по лицу. А потом возвращается обратно, и в его глазах уже не только ярость, а что-то вроде вымученной ответственности. — Прекрати. Пожалуйста. Перестань мучить людей, которые мне дороги. Отстань от Гоши, он трепло не трогай Криса, он вообще ни в чём не виноват. Я не прошу для себя. Для них. — Юра ткнул в сторону балкона, где Крис продолжал виснуть на плече Виктора, устало протирая ладонями горло. — У них не такие нервы, как у нас с тобой. Им тяжело всё это видеть. Им жалко меня, понимаешь? — Это «как у нас с тобой» звучит как приговор и как признание одновременно. Они — из одного котла. Остальные фигуристы — нет. С балкона доносится приглушённый голос Виктора, успокаивающего Криса. Юра вздрагивает от этого звука. Он делает шаг к стеклянной двери, но сначала оборачивается к Отабеку, его голос становится низким, почти шёпотом, но от этого ещё более неумолимым. — Иди. В свою комнату. Не выходи, пока я не скажу. Если ты появишься на глаза Крису до его отъезда, наша неделя закончится прямо сейчас. И ты уедешь ни с чем. Понял? — Отабек стоит, сжимая и разжимая кулаки, только вот он хочет зарычать, ударить что-нибудь, сломать. Но он видит эту усталость в глазах Юры, и это парадоксальным образом обезоруживает его больше любой угрозы. Он поворачивается и уходит в гостевую, хлопнув дверью, но не настолько громко, чтобы это было вызовом. Алтын не признаёт свою вину, потому что он не свободный человек, потому что от него отняли всё, что делало его им. Юра же ждёт, пока затихнут его шаги. Затем глубоко, с усилием вдыхает, расправляет плечи. И его лицо снова становится гладким, почти безмятежным. Маска надевается. Он выходит на балкон. Кристофф бледен, но уже не кашляет. Он театрально поправляет смятый воротник халата дрожащими пальцами. Виктор стоит рядом с каменным лицом, он ждёт комментариев Юры, он ждёт, когда этот ребёнок перестанет портить всё впервые одним своим одержимым казахом. — Крис… Вить… — начинает Юра, и его голос теперь полон искреннего, тёплого раскаяния. Того, которое он никогда не показывает Отабеку. — Я не знаю, что сказать. Это недопустимо… Я в ужасе. Простите меня. Я не уследил. Он… он конченный не справляется с давлением. Собственным провалом. Это не оправдание, я знаю. — Он говорит, обращаясь в большей степени к Виктору, ища в его взгляде понимания «своего» человека. Виктор молча кивает, но в его глазах читается: «Проблему нужно решать. И быстро». Кристофф спокойно смотрит на Юру, и в его глазах, сквозь шок, проступает что-то вроде… болезненного восхищения. — Он… он действительно дикий. Совсем дикий. И ты выбрал это? — Под этим неопределённым поднимался конкретно Отабек. И Виктор, и Кристофф знали о их связи, но оба даже не предсказали, насколько там глубокая эмоциональная связь недоступна для понимания такого рода отношений. — Это временно, — быстро, почти резко говорит Юра. — Он уедет. И всё наладится. Крис, ты в порядке? Дай я… вызову врача? — Нет, нет, — Кристофф машет рукой, уже приходя в себя, его актёрская натура берёт верх. — Просто… впечатления. Москва никогда не перестаёт удивлять. Но, Юра, mon cher… это нельзя допускать. Никогда. Он опасен. Для тебя в первую очередь. — Я разберусь, — обещает Юра, и в его тоне такая железная уверенность, что даже Крис умолкает. — Витя, увези Криса, пожалуйста. В отель. Лучший номер, всё, что нужно, я оплачу, только обеспечь ему и себе нормальное прибывение в Москве. — Виктор кивает, берёт Криса под руку твёрже. Они уходят, не глядя в сторону закрытой двери гостевой. Юра остаётся один на балконе. Он опускает голову, упирается ладонями в холодные перила. Как это произошло? Почему этот придурок посмел тронуть Криса? Что произошло между ними? О чём он никогда не узнает? Его спина, кажется, вот-вот сломается под тяжестью всего этого позора. Он извинялся. Унижался. Брал на себя ответственность за действия другого взрослого человека, на минуточку старше его на добрые лета. Потому что этот человек — его проблема и проклятие. Юра с ужасом понимает, глядя на дверь гостевой спальни, что сделать с этим уже ничего не может. Его может спасти только переезд туда, где Алтын не найдёт его, туда, где Юра будет обласкан вниманием других людей, где не будет щемящей потребности в мужчине. Плисецкий прощается взглядом с Виктором, обещает ему звонок, но чуть позже, когда закончит сумасшествие. Он следует за пушистым хвостом Поти, который грустным мявканьем проводил Криса. Единственный, кого кот принимал, так это именно Криса, они говорили на одном языке.

***

Всё, чего хотел Юра, так это справиться со своим стыдом. Перебороть страх и вернуть себе власть. Но такое страшное явление этот Алтын, что Юра поверить не мог, что вообще поддаётся ему хоть в чём-то. А он ведь поддаётся, встаёт с дивана, отпускает Потю с рук и больно сжимает руку на запястье, царапая ногтями голубые вены. Осознаёт, что это неправильно, только когда совсем запястье немеет и покрывается красными поперечными полосами. — Сука, — думать о Отабеке тошнотворно, думать о его дикой прихоти придушить Криса стыдно и больно. Юра отходит от окна и вглядывается в дверь гостевой. Он там. Заперт. Ждёт, когда язвительная, грубая Юрина воля выпустит его. Но Плисецкий так не мог, не мог просто прогнать Отабека, тот ведь ему так дорого обошёлся. — Говори, — прошипел Отабек, не глядя на Юру. Его голос был низким, хриплым от недавнего напряжения. — Объясни. Сейчас. Пока я ещё могу слушать. Юра медленно обернулся. В его глазах не было страха. Только тошнотворная смесь гнева и презрения. — Объяснить? Тебе? Что я могу объяснить животному, которое решает все вопросы зубами и когтями? Ты чуть не убил человека! На моих глазах! — Он лез! — Отабек вскочил, и диван отъехал с глухим скрежетом. — Он лезет везде! Смотрит на тебя, как на вещь! Трогает! Шёпчет тебе на ухо свою французскую мерзость! Он всегда тут! В Париже, в Цюрихе, в этой чёртовой Москве! Когда мы остаёмся одни? НИКОГДА! — Слушай, это моя жизнь! — Юра швырнул стакан в стену. Хрусталь разлетелся с сухим, яростным звоном. — Мои друзья, мои знакомые, моя квартира, и тут будут те, кого я хочу. — Он просто купил тебя! — рёв Отабека заглушил всё. Он сделал шаг вперёд, и Юра инстинктивно отпрянул к окну. — Ты сам всё продал, страну свою! Продал за свои блядские шмотки, за свои шато шале, за этого своего кошака! Ты идёшь по головам, Плисецкий, и не смей делать вид, что ты чище! Они стояли друг напротив друга, разделённые тремя метрами паркета, но пропасть между ними была шириной в пропасть. Дыхание у обоих сбивчивое, грубое. Ненависть висела в воздухе плотным, удушающим туманом. — Ты ненавидишь меня, — констатировал Юра, и его голос внезапно стал ледяным и ровным, что было страшнее любого крика. — И это единственное честное, что между нами есть. Я тоже тебя ненавижу. Ты уебище степное, которое даже вести себя нормально в обществе не научилось. Мне даже дышать с тобой одним воздухом противно. — Не смей… — Отабек сжал кулаки. — Ты сам сказал, что я буду жить тут один с тобой. Ты обещал, что мы будем вдвоем. — Я, блядь, не говорил, что мы будем вдвоем, — Юра рассмеялся, и этот звук был похож на треск льда. — И скажи, нахуя я должен что-то доносить такому, как ты? Да ты даже объяснить не можешь, что тебе от меня нужно! Только «убери его, убери их, я хочу быть с тобой один»! Нахуя мне это? — А эта порнопародия на фигуриста может нормально что-то объяснить? Твой Крис… Он что, тебя понимает? — голос его внезапно сорвался, в нём пробилась непрошенная, дикая боль. — Да я ревную, сука, я ревную. И я терпеть не могу, когда он на меня смотрит, как на развлечение, он думает, я помеха! Юра замолчал. Он смотрел на Отабека, на его перекошенное от ярости и чего-то ещё лицо, на синяк, на огромные, сбивчиво дышащие плечи. И что-то в нём дрогнуло. Не жалость. Признание. — Ты хочешь знать про Криса? — тихо спросил Юра. — Хочешь знать про наши отношения? Хочешь цифры, графики, расписание, когда мы трахаемся? Хочешь ревновать по расписанию? — ДА! — выкрикнул Отабек. — Хочу! Потому что я не понимаю! Ничего не понимаю! Ты для него — что? Я для тебя — кто? Кто мы все в этой ёбаной очереди?! Пауза. Долгая, разрывающая. — Никто, — наконец сказал Юра. Слово упало, как камень в колодец. — Никто не стоит в очереди. Потому что очереди нет. — Он сделал шаг навстречу, преодолевая разделявшее их пространство. Его глаза, обычно такие пустые, сейчас горели каким-то странным, горьким огнём. — Крис никогда не касался меня. Никто. Никто, кроме тебя. — Он произнёс это чётко, безо всякого пафоса, как доклад. — За всю мою жизнь, Отабек Алтын, ты был единственным. С Барселоны до вчера. Здесь. Везде. Только ты. Отабек замер. Казалось, он даже перестал дышать. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Вся его ярость, вся ревность, всё непонимание рухнули в одну точку, превратившись в оглушительный, немой гул. — Врёшь, — прошептал он бессильно. — Зачем? — Юра усмехнулся, и в этой усмешке была вся его изломанная суть. — Чтобы утешить дикаря? Чтобы он успокоился и не душил моих друзей? Нет. Если бы я хотел тебя успокоить, я бы сказал, что мы с Крисом ебёмся, как кролики. Это было бы проще. — Так кто мы друг другу, если всегда был только я? — прошипел он, вплотную подойдя, так что их груди почти соприкасались. Глаза в глаза. Дыхание смешалось — горячее, злое, отчаянное. — Кто мы друг другу, Юра? Враги? Но враги не трахаются так, будто от этого зависит жизнь. Друзья? Смешно. Любовники? Какой, нахуй, любовник пытается сломать тебе ноги?! КТО МЫ?! Юра смотрел на него, и в его расширенных зрачках отражалась вся эта немыслимая, мерзотная, плеснявая картина их недоотношений. И он не нашёл ответа, по крайней мере в русском языке не нашлось такого слова, что могло бы описать ощущение от присутствия в своей квартире Отабека. — Никто, — выдохнул он, и в этом слове была вся опустошающая правда, говорить больше не о чем, он уже давно решил изменить свою жизнь. Отабек в нее не входил. И тогда Алтын не выдержал этой пустоты, этой безвыходности, этого «никто». В его голове стучало только одно: «Он уедет. Станет недосягаемым. Исчезнет. И мы так и останемся «никто» навсегда». Потому сейчас, в это мгновение его сил хватило только чтобы вцепиться в воротник Юриной рубашки, притягивая его с дикой, грубой силой, и прижался губами к его губам. Далеко от влажного, пошлого, публичного поцелуя в Цюрихе — тот был актом капитуляции, горьким и влажным. Сегодня губы Алтына отчаянно и яростно, животно утверждали: «Ты здесь. Ты мой. Сейчас — мой». Юра вздрогнул всем телом, попытался отстраниться — слабо, без настоящей веры в успех. Рука упёрлась в грудь Отабека, но не оттолкнула. Потому что сквозь шок, сквозь гнев, сквозь всё это пекло по нему ударила волна чего-то иного. Почти сладкого, такого, оказывается, желанного. Отабек целовал его так, будто хотел выпить душу, оставить синяк на самых губах. В этом поцелуе не было нежности, лишь чистая, концентрированная жадность. И Юра… Юра не мог не ответить. Его тело, предательски просящее грубую, захватническую ласку, отозвалось раньше разума. Губы разомкнулись, точно не пытаясь отцепить его от себя, лишь впустить этот шторм внутрь. Его пальцы, только что пытавшиеся оттолкнуть, впились в футболку Отабека, цепляясь, держась. Он ненавидел себя в этот момент. Но он наслаждался. Наслаждался этой самой дикостью, этой неспособностью Отабека к чему-то мягкому, человеческому. Отабек не отпускал, его руки, сжавшие воротник Плисецкий, потянули вниз, к полу. Камнем рухнули на кровать в этой незнакомой гостевой, которую Юра не посещал никогда. Отабек рывком стянул с Юры рубашку, пуговицы отлетели, звякнув о ножку стола. Юра не помогал, но и не сопротивлялся, он знал, что все закончится этим потом. Бледное тело напряглось, как тетива, каждый мускул готов к удару, но вместо этого он принимал прикосновения — грубые, исследующие, полные немого вопроса. Когда Отабек, всё ещё в штанах, прижал его к покрывалу всем весом, между ними не осталось воздуха. Юра выдохнул, и в этом выдохе прозвучало что-то вроде горького смеха. — Только ты, — прошептал он, глядя куда-то в потолок, мимо лица Отабека. — Всегда был только ты. Отабек замер на мгновение. Эти слова ударили в самое нутро. Не как ласка, как триумф, как все золотые медали, что у него были. Дикий, уродливый, но триумф. Вся его ревность, всё это жгучее чувство собственности, которое он не мог назвать, получило чудовищное подтверждение. Впервые он оказался не четвертым, оказался… Единственным. Таким, какой есть. Это знание не успокоило, взорвалось внутри новой, ещё более чёрной энергией. Если он единственный, значит, он владеет этой монополией на боль, на грязь, на доступ к этому блестящему телу. И мысль о том, что это может закончиться, стала невыносимой. — Никогда никто? — его голос был хриплым, губы коснулись раны на Юрином плече — старой, от его же зубов. — Никто, — подтвердил Юра, и в его глазах, наконец-то встретивших взгляд Отабека, было не смирение, а странное, леденящее соучастие. — Только тебе хватило наглости тронуть меня. — Пока все общество вокруг Юры молилось на него, Отабек просто брал. Пока все фигуристы беседовали с ним о жесткости коньков, Алтын жестко нагибал его в маленькой квартире Алматы. — Трахнуть меня. Это был сигнал. Или вызов. Отабек больше не сдерживался. Его движения стали резкими, практичными. Он не тратил времени на прелюдии, которые здесь, в этой атмосфере всеобщего распада, были бы кощунством. Штаны были стянуты, отброшены. Подготовка была быстрой, почти жестокой, без попытки сделать иначе — он знал, Юра терпит, привык, его тело давно научилось принимать его плавно и полностью, он был создан исключительно для его члена и для каскада четверных в произвольной. Когда он вошёл, Юра вцепился пальцами в ткань бежевого пледа, и лицо его исказила гримаса, в которой смешались боль и что-то вроде горького удовлетворения. Так и должно быть. Так и было всегда, и это было так хорошо — чувствовать жадность, горькую стимуляцию руками на своем члене. Без нежности. Без поцелуев. Без всего, что бывает у нормальных людей. Только этот животный, прямолинейный акт присвоения. Отабек двигался, глядя на него сверху вниз. Он видел, как закатываются белки Юриных глаз, как губы приоткрываются для беззвучного стона, как на тонкой шее напрягаются жилы. И он желал изнасиловать это. Изнасиловать красоту и раболепную покорность, с которой он скрещивал острые колени за его спиной, изнасиловать этот дух, эту холодную, недосягаемую уверенность, которая даже сейчас, в этот момент, уже строила планы о жизни без него. Он хотел вбить себя в него так глубоко, чтобы сломать этот внутренний стержень, чтобы оставить шрам не на коже, а на самом нутре. Чтобы мысль о Швейцарии, о чистой постели, о жизни, где не будет этого запаха пота и боли, навсегда отдавала привкусом этого момента — унизительного, грязного, сводящего с ума. — Смотри на меня, — прошипел он, полностью выходя и толкаясь глубоко без предупреждения, заставляя Юру вздрогнуть. Он взял его острый подбородок в ладонь и повернул лицо на себя. Этот блестящий юный бог льда всегда будет смотреть на него. Юра подчинился. Его взгляд, зеленый, мутный от нахлынувших ощущений, сфокусировался на лице Отабека. В нём не было покорности. Было принятие вызова. Да, вот ты посмешаще. Вот так. Войди в меня. Пытайся сломать. Можешь попробовать. И в этом молчаливом диалоге они сорвались на бешеный темп. Юра сам толкался к нему навстречу и кончил, сжимая член Алтына в себе с такой страстной пошлостью, что и Алтын кончил. Не от удовольствия, должно быть, а от накала взаимного уничтожения. Отабек кончил с тихим звериным рыком, впившись зубами в то место, где шея Юры переходила в плечо, оставляя новый, синий след поверх старых. Юра, накрытый его волной, просто зажмурился, его тело на мгновение обмякло, предательски отозвавшись спазмом, в котором было больше боли, чем наслаждения. Тишина, которая наступила, была оглушительной. Отабек отстранился. Поднялся на ноги. Он чувствовал опустошение, липкую, тошнотворную жалость к себе и вместе с ним уверенность, что теперь Плисецкий никому не доставит проблем. Но эта уверенность сменилась яростью на себя, на Юру, на этот мир. Он посмотрел вниз. Плисецкий лежал на спине, один, на идеальном кремовом пледе, дыхание его раскрытых красных губ неровное. На его теле, в полосе света, сияли свежие следы. Он выглядел использованным, и в этом было какое-то жалкое, отвратительная красота. Юра всегда был красив под ним. Но, как и любая красота, она имела тот еще характер. Юра медленно, с видимым усилием поднялся на локти. Его движение было не таким, какого ожидал Отабек. Не было стыда, попытки прикрыться. Была демонстративная неспешность. Он встал, прошёл босиком по холодному полу в гостиную, открыл мини-бар, где стояла бутылка дорогого виски. Налил себе полный стакан. Выпил залпом, поморщился, запил колой без сахара. Потом повернулся, облокотившись о каменную колонну. — Ты как всегда еблан, — сказал Юра, и его голос был на удивление ровным, лишь слегка хриплым. — Сенкью за… Прощальный подарок. Утром чтобы я тебя здесь не видел. — Он поставил стакан. — Хочешь подарю тебе золото Гран-при? Юра все так же обнаженный в холоде своего мавзолея подошел к переполненной полке наград. Потя спрыгнул с дивана и потерся о ноги хозяина, отмечая его сильно затраханный вид, но Юре было плевать, впервые в жизни он не обратил внимание на кота, впервые он потянулся к медалям, чтобы потрогать их просто так. Сплошное золото, больше, чем в Санлайте, больше, чем в Центральном банке. — Может быть, мою с юниорской Олимпиады? Она тяжелая. — Юра вытянул с высокой полки золото, последнее золото юниоров, но и оно не подходило ситуации. — Тогда тебе точно будет к лицу с чемпионата Европы. Юра вытянул ее с постамента и протянул Отабеку. — На, они мне уже без надобности. Алтын не принял из его рук такую наглую блестящую картинку. — Зря отказываешься, у тебя такой никогда не будет. — И с этими словами он развернулся и пошёл в сторону ванной. Не пошатываясь. С прямой спиной. Дверь закрылась, и через мгновение послышался звук воды. Отабек остался один. Запах их секса висел в воздухе, смешиваясь с запахом дорогого виски и пыли. Его руки сжались в кулаки. В груди бушевало чувство, от которого хотелось выть. Он хотел его изнасиловать. Ещё раз. Сильнее. Навсегда стереть с того лица это спокойствие, эту уверенность в будущем без него. Вода в ванной шумела, смывая с Юры всё: пот, запах Отабека, может быть, даже память об этой ночи. А Отабек стоял, и ему нечего было смывать. Только эта ярость. И понимание, что жить с этим невозможно. Но и изменить — тоже.