Четвёртое место

«Орел» вымерз до состояния хрусталя. Лёд звенел под коньками чисьым колющим звуком. Отабек Алтын отрабатывал элемент. Тренер Терри, обычно сдержанный, ходил у борта с сияющими глазами фанатика. — Ещё раз! С закрытыми глазами! Ты должен чувствовать его в костях, Алтын! Это не прыжок, это выстрел!» Это был новый Отабек. Вернее, старый — тот самый, каменный, безжалостный, что выходил на лёд в Барселоне. Только теперь он был заточен не на выживание, а на тотальную войну. Золото на чемпионате мира перестало быть мечтой. Оно стало обязательством. Единственным способом что-то доказать. Себе. Ему. Всем. Программа была лишена эстетики. Она была архитектурой из боли и льда. Каждый прыжок — забитый гвоздь в крышку гроба собственного прошлого. Воздух пах старым деревом и пылью. Отабек тренировался так, будто хотел сломать себя. Четверные прыжки шли один за другим, падения были жёсткими, почти злыми. Тренер Терри молчал, лишь изредка покрикивая указания. Все знали о провале в Цюрихе, о странной неделе в Москве, о том, что он вернулся раньше, чем планировал, с пустыми глазами и новым, слишком дорогим для него мотоциклом в гараже. Отабек не думал ни о Юре, ни о подарках, ни о позоре. Он думал о центре тяжести. О скорости вращения. О крае конька. Он вбивал в мышцы программу, пытаясь выжечь память о чужих руках, о чужих словах, о том, как его выставили за дверь, как ненужную, сломанную игрушку. Ему было плохо. Пусто и плохо.На льду, среди боли от падений и жжения в лёгких, ощущалась знакомая, искренняя тяжесть. Она не унижала, а просто была. И он цеплялся за неё, как за единственный твёрдый клочок земли в океане стыда и ярости. Чемпионат мира был на носу. Ему нужно было быть точно первым или не быть вообще. Другого варианта для него, казалось, не существовало. В перерывах, когда он, обливаясь потом, пил воду, его взгляд на секунду туманился. Он видел не лёд, а полированный паркет, осколки хрусталя и спину, уходящую от него. Тогда он сжимал бутылку так, что пластик трещал, и шёл ставить следующий прыжок. Ярость была его топливом. Стыд — его цементом. Пока Отабек выжимал из себя кровь и пот, внутри его мобильного телефона царила иная вселенная. Инстаграм Юры Плисецкого. Яркие, отфильтрованные до блеска кадры Карусели. Потя в новом замшевом лежаке в виде короны. Юра с друзьями (красивыми, улыбчивыми, незнакомыми) в модном баре, бокалы с чем-то зелёным и мятным. Юра на тренировке — не тяжёлой, а будто бы игровой, с улыбкой, делая тройной аксель одной левой, как шутку. И пик-пост: он в новом костюме для произвольной программы и его стоило разглядеть подробнее. Костюм был шедевром. Не просто одежда. Скульптура из ткани и страз. Градиент от тёмного индиго до серебра, как ночное небо, усыпанное льдинками-бриллиантами. Он облегал его идеальное тело, подчёркивая каждую линию. В описании хитрое: «Новый сезон, новая история. Спасибо @atelier_ducasse за то, что воплотили безумие в шёлк. Скоро увидите, как оно оживёт на льду. #вперёдкчемпионатумира #фк #плисецкий» Комментарии: «Боже, он совершенен!», «Это уже не спорт, это искусство!», «Костюм стоит дороже моей машины!», «Юра, ты вдохновляешь!» Ни слова о боли. Ни намёка на борьбу. Одна лишь сияющая, непринуждённая, гламурная жизнь победителя. Лёгкость бытия гения. Даже его тренировки казались весёлой игрой. Никакого надрыва. Только красота, талант и успех, дающиеся будто бы сами собой. Отабек, поздно вечером, в раздевалке, смотрел на этот пост. На этот костюм. На эту улыбку. Его пальцы, покрытые свежими мозолями и синяками, сжимали старый битый айфон. Алтын был повержен. Снова. Пока он вгрызался в лёд, пытаясь вырвать победу шестью четверными, Юра уже победил. В умах миллионов. В эстетике. В умении продать сказку о безупречной, лишённой усилий гениальности. Отабек дрался с демонами в пустом дворце в Алматы. Юра уже праздновал триумф на гламурной арене мирового внимания. Отабек выключил телефон. Темнота экрана отразила его измождённое лицо. В этом блестящем изображении он не заметил ни капли притворства, только непреодолимую дистанцию. Ту самую, что всегда была между ними. Между борьбой и лёгкостью. Между потом и сиянием. Между четвёртым местом и безраздельным царствованием. Он встал, до боли потянул уставшие мышцы. Завтра снова лёд. Шесть четверных. Один недокрут — и всё насмарку. Он шёл на золото не для того, чтобы сравняться. Для того, чтобы хоть на миг ослепить эту безупречную, блестящую картинку жёстким, неудобным светом своей, выстраданной победы. Даже если это было невозможно.

***

Кабинет в Федерации фигурного катания России. Москва.

Воздух пахнет старым деревом, дешёвым кофе и тем особым видом государственной пыли, что оседает на любых бумагах, связанных с репутацией. За столом сидят чиновники — мужчины в пиджаках, лица которых выражают не гнев, а усталое, ритуальное недовольство. Рядом с ними — Яков Григорьевич, тренер, выпросивший на коленях вразумление Плисецкого. Его поведение больше не вписывалось ни в какие каноны, и только чиновники могли вернуть ему его мальчика. Лицо Якова — маска сдержанной ярости и глубокого, личного унижения. Он не смотрит в сторону Юры, ждет, что тот сам начнет говорить. А Юра сидит напротив них, откинувшись на стуле. Он в чёрном свитере с высоким горлом, дорогих, но потрёпанных джинсах. На запястье — массивные серебряные браслеты, на пальце — шипованное кольцо. Он выглядит не как провинившийся спортсмен, должно быть, он чувствовал себя сегодня особенным. Начинает замминистра спорта, человек с лицом, похожим на мокрую глину: — Плисецкий. Ситуация стала невыносимой. Ты ставишь под удар не только себя, но и престиж всей страны. Мы вынуждены зачитать тебе итоговый протокол нарушений. — Он разворачивает бумагу. Голос становится сухим, как этот протокол. Юра откидывается назад кресла и слегка крутится в сторону. Виктор отправил его в штаб просто поговорить, но, похоже, разговор будет крайне долгим. 1. Самовольные поездки. — Ты сбежал из Канады, где представлял честь страны, не поставив в известность тренерский штаб, улетел в Иркутск. Объяснись. — В Канаде я был один с врачом, вы оставили меня на том этапе совершенно одного. В Канаде — духота. В Иркутске я встречался с тренером Яковом перед финалом. — В ИРКУТСКЕ? ТЫ ДАЖЕ НЕ ПОДОШЕЛ КО МНЕ! ТЕРСЯ С КАНАДАКИМ ТЕРРИ! Я представлял на «Ростелекоме» Георгия. Но я все еще твой тренер, я все еще должен знать, где ты находишься. — Яков Григорьевич, ваш лёд меня больше не держит. — Возмутительно! Видите, какой он! — Яков указал рукой на Юру, еще больше красный от гнева. 2. Пренебрежение советами тренера. — Плисецкий, ты полностью игнорируешь технические корректировки Якова Григорьевича. Отказываешься меняться, допускаешь халатность в произвольной, настаиваешь на своих музыкальных редакциях. — Мои программы выигрывают, — парирует Юра. — Его советы — для тех, кто боится падать, для таких, как Гоша. Я не боюсь, и я побеждаю. — Твоя самоуверенность отвратительная! Я уже десять раз объяснял тебе, что нужно менять! — шипит Яков. — А я не хочу меняться, мне ваше имя нужно только для подписи внизу, — Юра уже давно перешёл к Виктору на полное руководство, Яков взаправду слишком много на себя брал. — Ты больше не мой ученик. Ты — ошибка, которую я допустил. — Я в курсе, — кислит лицо Юра, — нашли чем пугать. Ну что, господин замминистра, что дальше в вашем списке? 3. Отказ от политического представительства. Чиновник читает, избегая взгляда Юры. — Юрий, ты трижды отказался от участия в приеме в честь Дня народного единства, от встречи с ветеранами спорта, от записи видеообращения в поддержку «целостности спортивного духа нации». — Я фигурист. Не агитатор. Я не умею улыбаться в разговорах о важном и говорить то, во что не верю. Да и со стариками я вон как наобщался, — Юра улыбается той самой ледяной, красивой улыбкой, которая так бесит чиновников и Якова, обозванного им стариком. — Это твой долг! — кричит другой чиновник. — Ты представляешь страну! Ты носишь форму сборной! Ты бы никогда не достиг таких результатов, не будь ты русским. — Опять началось… Хотите, забирайте все результаты, — Юра правда готов был собрать в мешок все кубки и медали, всю стопку картонных грамот и отправить их почтой в музей. Все прочее перестало приносить удовольствие. 4. Кичливость и отсутствие скромности. — Ты публично выставляешь напоказ своё богатство. Дорогие рестораны, телефоны, одежда, — лист выбрал другой чиновник и продолжил читать за него. — Это порочит образ скромного российского спортсмена, воспитанного в духе коллективизма. — Я заработал это своими прыжками и падениями. Если вы хотите скромности — платите гроши. Я не нищий из патриотической советской сказки. И я не буду вас умолять оставить мне рваную рубаху, — Юра искренне смеётся. Коротко, беззвучно. 5. Унижение других спортсменов. — Твои высказывания в Иркутске. Про Алтына: «Он хорош, когда не пытается думать». Это недопустимо! — Да что вы пристали ко мне с этим Иркутском. Это правда, — пожимает плечами Юра. — Отабек мыслит мышцами. В этом его сила. Зачем делать вид, что это не так? Я не унижаю его, во всяком случае, он не в обиде. Я констатировал. Он вторым пришёл, — Юра уже забыл Гран-при, уже выдохнул грудью, расслабился, и тут ему снова напоминают о проебе года. 6. Предпочтение иностранцам. — На международных сборах ты откровенно игнорируешь российских коллег, поливаешь помоями наших дружественных спортсменов из Казахстана и Грузии, но вместо них часами общаешься с теми же швейцарцами, японцами. Ты демонстрируешь пренебрежение к своим. — Свои, — говорит Юра, и в его голосе впервые пробивается нечто острое, почти больное, — свои называют меня «гением» только в интервью, а в лицо спрашивают, сколько я заплатил судьям. Свои тычут в спину пальцами и шепчутся про мою личную жизнь. Иностранцы, которых вы так ненавидите… Им просто нравится, как я катаюсь. Им интересно то, что я говорю. Им интересен я. 7. «Крайне северный характер» и социальное происхождение. Этот пункт звучит стыдливо, между строк. Чиновник бормочет в пол, но все равно зачитывает. Яков удовлетворен, потому что этот пункт — его собственная инициатива. — Ты не идёшь на контакт, закрыт, не участвуешь в командной жизни… Отсутствие отцовского влияния, конечно, даёт о себе знать… Неспособность вписаться в коллектив… — Юра замирает. Удар слишком силён. Плисецкий старался научиться жить одному, перебороть свой страх одиночества, и как только он начал получать удовольствие от самостоятельности, пришли эти мужики и начали вдалбливать ему о «правильных мальчиках из правильных семей», и потому сейчас Юра смотрит на чиновника так, что тот отводит глаза. — Мой характер и моя семья — это то, что навсегда останется таким, — говорит Юра тихо, но так, что каждое слово падает, как ледяная сосулька. — Вы взяли меня за квады, каскады и вращения. Характер и неполная семья входили в комплект. Бесплатно. Теперь они вам не нравятся? — Юра плюется в них ядом. — Я уже говорил. Расторгните контракт, заберите медали. Обратной дороги назад уже не было. Юра не должен был такое говорить, но, Господи, как же эти старики его затрахали. 8. Проблема с ориентацией. Самый тяжёлый пункт. Говорит его лично Яков, и в его голосе — не государственная злоба, а личная, почти отцовская боль и гнев. — Ты даже не пытаешься скрыть свои… наклонности. Эти намёки в интернете, этот твой вид, эти твои европейские гэи! На тебя уже поступают сигналы. Ты позоришь не только себя — ты бросаешь тень на весь спорт, ты нас позоришь, Юра! В наших реалиях это… это нож в спину стране! — Тишина. Даже Яков остолбенел, когда договорил свою мысль. Он мог забить Юру на тренировках, мог поставить ему такую программу, которая разобьёт его как личность, мог забрать к себе обратно в Санкт-Петербург, но он не мог исправить то, что в нём заложено природой. Когда Фельцман брал в ученики Юру, он думал только о Викторе, что предал его, и теперь, видя Юру, такого же, как и Никифоров, старческое сердце не радовалось. Плисецкий медленно встаёт. Забирает из рук Якова листок с обвинениями, складывает трижды пополам и кидает его в мусорку. Его лицо абсолютно бесстрастно, он услышал достаточно. — Это был последний пункт? — спрашивает он, разглядывая страшные серые лица мужчин. — Да, — хрипит Яков. — Решение принято. До чемпионата мира ты отстранён от сборов. Твоё место будет перераспределено. Ты… ты больше не представляешь Россию ни на каких соревнованиях. Юра кивает. Не как судье, а как человеку, наконец-то услышавшему долгожданный приговор. — Хорошо, — говорит он. — Тогда я свободен. — Юра знал, что это ошибка, но вся эта долбанная жизнь, это повышенное внимание к каждому его слову была просто невыносима. Он разворачивается и идёт к двери. Не быстро, не медленно. Просто идёт, решение ведь уже принято, что он может изменить? Лишь докатать этот сезон и сбежать в другое место. В место добровольное, дорогое, разрывающее все связи с страной, его воспитавшей, но освобождающее. Яков кричит ему вслед, голос срывается: — Юра! Да кому ты нужен! Куда ты пойдёшь?! Кто ты без России?! — Яков знал, что ни один тренер в стране не захочет его брать после опубликования этой вести, и потому ему стало как то так больно и жутко. Юра же останавливается на пороге, оборачивается, недовольно косится на всё ещё встревоженную компанию мужчин. — Я — Юрий Плисецкий. Этого достаточно. Просто наблюдайте. Дверь закрывается. В кабинете повисает тяжёлое, стыдливое молчание. Они только что изгнали своего самого талантливого спортсмена. И оба — и изгнанник, и изгнавшие — понимают, что это не конец. Это начало долгой, грязной и очень публичной войны. А Юра, как только вернулся в квартиру, отложив телефон после лайв-трансляции обыкновенной, ещё не вскрывшей всю правду жизни с вопросом «как я выбираю ветеринара для Поти», сидел в темноте своей гостиной. На кровати раскинулся самый красивый костюм для произвольной, что был в его жизни. Он был невероятно тяжёлым и холодным от сотен кристаллов, прилепленных по всему телу. Как лёд. Юра провёл пальцем по стразе, оставив на идеальной поверхности отпечаток. Потя спал у него на коленях, тёплый и безучастный. Блестящая жизнь на экране и тишина в квартире были двумя сторонами одной его ебучей золотой медали. И обе стороны, как он с горечью понимал, оставляли чувство пустоты. Пустоты, которую уже не могла заполнить даже самая яростная, самая унизительная и самая живая боль, которую ему когда-либо причиняли.

***

Москва. Студия популярного блога «ВЦепке». Прямой эфир.

Ведущий, молодой парень в модной толстовке, улыбается во все тридцать два зуба. Юра сидит напротив в строгом черном свитере, волосы убраны. Он выглядит не по-юношески серьёзным. — Юра, впереди чемпионат мира! Все ждут твоего триумфа, нового рекорда! Какие ощущения? — Ощущения… как перед последним актом. Потому что это будет мой последний старт под российским флагом. Завтра мне исполняется 18, и я становлюсь свободным. — Ведущий замирает, улыбка сползает с его лица. В прямом эфире повисает гулкая, пятисекундная тишина, нарушаемая только нервным кашлем за кадром. — Ты… что? Последний? Ты же… — Я завершаю карьеру как фигурист сборной России. Со следующего сезона я буду выступать как нейтральный спортсмен. Если вообще буду выступать. — Он говорит это так, будто сообщает прогноз погоды. Ведущий бледнеет. — Но… почему? Это же немыслимо! Ты наша главная звезда! — Звезда, которая слишком дорого обходится. Федерации, тренерам, всему этому… аппарату. Я для них слишком дорогой. Не в деньгах. В проблемах. — Камера крупно ловит его лицо. В глазах — ледяная, отточенная ярость. — Я — несносный, зазвездившийся подросток. Я бешу их тем, что открыто общаюсь с иностранцами, с теми, кого хочу. Тем, что не скрываю, кто я, и мне невыносимо тяжело жить в шкафу, построенном из чужих представлений о «нормальности». Я бешу их своим атеизмом — я не верю в бога, я верю в силу своих рук, ног и воли, и это здесь — грех. Я бешу своей неполной семьёй, своим «неправильным» прошлым — где же эта картинка про благодарного патриота из полной ячейки общества? Он делает паузу, давая словам достичь каждого зрителя. — Я бешу тем, что не стесняюсь своего богатства. Я его заработал. Каждую копейку. Я не скромный, застенчивый мальчик, благодарный за место под солнцем. Я сам себе это место отвоевал. И я не проект Роскомнадзора или спортивного чиновника. Я — человек. Которому завтра исполнится восемнадцать. И который с этого момента будет решать свою спортивную жизнь сам. Федерация меня не поддерживает. Она меня сдерживает. Поэтому — всё. Контракт закончен. Это мой последний сезон в этих рамках. Отабек сидит перед ноутбуком. Он только что закончил изматывающую тренировку, тело гудящее, пустое. Он включил интервью для фона, для того, чтобы снова увидеть его лицо и… уколоть себя болью. И вот он сидит, не двигаясь. Рука замерла с бутылкой воды на полпути ко рту. Он смотрит на экран, где Юра, без единой дрожи в голосе, объявляет войну целой системе. Не тренеру, не сопернику. Системе. Внутри Отабека происходит обвал. Всё, что он чувствовал — ревность, ярость, обида, — мгновенно обесценивается перед масштабом этого заявления. Он дрался за место на пьедестале. Юра только что послал к чёрту весь пьедестал и объявил, что строит свой собственный. Отабек охвачен леденящим страхом перед силой, исходящей с экрана. Перед этой абсолютной, безрассудной свободой. С ней Отабеку нельзя было тягаться. Он мог еще как-то опережать и его, и себя, пока Юра был просто гениальным фигуристом. Но как тягаться с человеком, который в одиночку бросает вызов федерации, обществу, всему укладу? Который разрывает все рамки, не оглядываясь на последствия? Отабек видел, как Юра бунтовал против него — грубо, по-детски, через секс и унижение. Но это… Это был бунт взрослого. Холодного, расчётливого и беспощадного. Юра не просто уходил, скорее всего, его просто выгнали, но этот человек обернул всё так, что это вся страна была ему еще обязана. Плисецкий поджигал за собой мосты, зная, что его личный капитал — его талант и его слава — позволят ему выжить в любом другом поле. На экране ведущий, окончательно потерянный, лепечет что-то про «уважение к решению» и «удачи на чемпионате мира». Юра кивает, вежливо, отстранённо. Интервью заканчивается. Но его слова висят в воздухе комнаты Отабека, тяжёлые, как гири. Алтын медленно закрывает ноутбук. Звон бутылки о столешницу кажется невероятно громким. Его собственная борьба, его шесть четверных прыжков, его мечта о золоте — всё это внезапно стало казаться мелким, провинциальным театром на фоне той космической драмы, главный герой которой только что объявил о смене декораций всей своей жизни. Юра бесил федерацию, бесил общество. И теперь, глядя в темный экран, Отабек с ужасом понимал, что этот человек, которого он так отчаянно и безнадёжно боготворил и ненавидел, по-настоящему, до дрожи в коленях, бесил теперь и его. Своей недосягаемой, пугающей силой быть абсолютно свободным. Силой, рядом с которой его, Отабека, ярость и преданность выглядели жалкими клевками, которые он сам же и выбил вокруг своего зарождающегося больного чувства