Четвёртое место

Вена. Чемпионат мира.

Воздух в венском «Штадтхалле» был непривычно холодным и пустым. Он не пульсировал от предвкушения рекорда, а казался стерильным, как в операционной перед сложной операцией. Вокруг Юрия Плисецкого образовалась настоящая пустота, и это ощущалось физически. Федерация выпустила сухой пресс-релиз: «В связи с заявлением спортсмена о смене спортивного гражданства, Федерация фигурного катания России снимает с себя дальнейшие обязательства по поддержке Ю. И. Плисецкого на текущем чемпионате мира». Перевод: ты один. Никто не поднесёт воды, не пролоббирует оценки, не оспорит судейство. Ты — враг среди бывших союзников. Тренер Яков Григорьевич не прилетел. Он прислал смс: «Ты перешёл черту. Сам теперь и выплывай». Его место у борта занял Виктор. Но Виктор был пиарщиком, не спортивным стратегом. Он мог сделать лицо победителя для камер, но не мог поправить заход на прыжок. В его глазах была поддержка, но сквозь неё проглядывала беспомощность. Он держал экран планшета с программой, но руки его слегка дрожали. Противостоять системе у него не было сил. Юра ходил по разминочной зоне, и спортсмены других сборных отводили глаза. Не из ненависти. Из неловкости. Он был заразным. Проклятым. Прикасаться к его истории даже взглядом было опасно. Единственным маяком в этом холоде был Крис. Он прилетел инкогнито, но его присутствие ощущалось в каждой детали: идеальный, новый, с золотым гербом, отглаженный чёрный тренировочный костюм Юры с матовым, незаметным брендом STRELLSON сбоку. В руках у него бутылочка воды специфичной марки Voss, новые, невероятно лёгкие коньки, доставленные курьером. Крис не появлялся в зоне для прессы, но он прислал сообщение: «Всё готово. Ключи от дома в Базеле лежат в моём кармане. Ты просто сделай то, что должен им, а дальше нас ждёт покой». Его поддержка была не эмоциональной, он не мог пожалеть Юру, поддержать, подсказать, как поправить программу, он мог только послать человека, который подаст Юре плюшевую игрушку, чтобы он в нее уткнулся. Его помощь была материальной, неотвратимой. Контрактная, как стук колес поезда, уже увозящего его вещи в новую жизнь. Отабек видел это всё. Видел пустоту вокруг Юры, его абсолютную, леденящую отстранённость. Видел, как тот отрабатывал прыжки не для судей, а для самого себя, будто проверяя механизм на прочность в последний раз. И этот холод, эта заброшенность со стороны своих же, вместо того чтобы обрадовать Отабека, наполнили его новым, щемящим чувством — неуместным, диким уважением. Юра опустился до бунта и теперь платил цену. Самую высокую. И шёл до конца, не оглядываясь. Когда Отабек вышел на свою разминку, его катание было другим. Вновь, как в 18, сосредоточенным. Он не боролся с призраком Юры на льду. Он катался рядом с призраком его будущего. Его программа, новая, еще никому не показанная, с быстрыми каскадами, обрела неожиданную глубину — экзистенциальную. Казалось, он высекал её не из льда, а из того же камня покинутости, что лежал сейчас в основании мира Юры.

***

Вечером, после обязательных тренировок, их пути ненадолго пересеклись в полутемном коридоре подтрибунок. Никого вокруг. Только гул вентиляции и красный от усталости Плисецкий. Они остановились в паре метров друг от друга. Юра взглянул на него. В его взгляде не было ни вызова, ни насмешки. Лишь усталая ясность. — Ну что, Алтын, — тихо сказал он. — Видишь, каково это — когда от тебя отказываются все? — Не все, — хрипло ответил Отабек, сам удивившись своим словам. — Юра слабо улыбнулся. — Практически все. Остались только те, кому я плачу. И ты. Которому я уже заплатил. — Он повернулся, чтобы уйти. — Зачем ты ушел от них? — вырвалось у Отабека. Юра остановился, не оборачиваясь. — Потому что дышать в их рамках больше не могу. Даже ради золота. Даже ради… — он не договорил, но пауза сказала всё. — В понедельник я уеду к Эвересту. И начнётся другая жизнь. А ты… ты останешься здесь. В этом цирке. Борись за своё четвёртое место, Алтын. Может, когда-нибудь твои узнают всю правду про нас, и тогда выставят и тебя из сборной… И, может быть, тогда ты поймёшь меня. Но Алтын не мог поверить в каких-либо нас. Был конкретно Юра и конкретно Отабек, они соприкасались только в сексе, очень редко, но соприкасались, но этого было мало, чтобы стать чем-то большим, чем фигуристы-одиночники. Он ушёл. Его шаги отдавались эхом в пустом бетонном коридоре. Отабек остался стоять в полумраке, долго смотрел на его удаляющуюся спину и понимал, что чемпионат мира уже закончился. Еще не было даже старта, Юра ещё даже не вышел на лед. У Отабека давно уже все закончилось. Потому что главная битва, которую он вёл все эти годы — битва за внимание, за место, за право что-то значить в жизни этого человека, — была окончательно и бесповоротно проиграна. Раньше он думал, что вина была в его плохих программах и прыжках. На самом деле Юра просто никогда не принадлежал ему, как и Отабек не мог вверить себя в эти развращающие руки и тело.

***

Зал не аплодировал. Он рыдал. Рыдал от восторга, от катарсиса, от ощущения, что стал свидетелем не спортивного соревнования, а явления. Юра на льду был почти ангелом. Нет, не ангелом — богом, который снизошёл в мир и на мгновение позволил увидеть своё истинное лицо. Его программа была не про прыжки. Она была про освобождение, про открытость к миру, про священную восторженную славу, которой он обладал в золоте. Он греческий крылатый житель Олимпа, увенчанный золотым венком Кристоффа. Юра с улыбкой наблюдал, как мнение людей о нем меняется, для всех в Европе он точно не предатель. Ведь каждый зритель, каждый сидящий на трибуне ребенок и взрослый прочёл в улыбчивой программе свою боль, свою жажду вырваться из рамок. Русофобы, заворожённые его дерзким отказом от помощи страны, видели в нём символ сопротивления «империи зла». ЛГБТ-активисты, далёкие от спорта, вывели его на свои баннеры, провозгласив иконой видимости и гордости. Его имя трендило в соцсетях с хештегами #Hero и #FreedomToBe. На пресс-конференции он сиял. Не той холодной, отточенной улыбкой, а искренним, почти мальчишеским облегчением. Он сидел за широким столом один, без тренера, без свиты из федерации. Лишь Виктор маячил в двух шагах за его спиной, лицо его было каменной маской, но глаза метались, сканируя толпу, как радар, настроенный на угрозы. Ему задавали вопросы не о технике, а о смелости, о будущем, о «послании миру». Он отвечал легко, умно, с той самой дерзкой непринуждённостью, которая сводила с ума. Юра выглядел так, будто пришёл не с ледовой арены, а со съёмочной площадки модного клипа. С него почти сразу сняли коньки, на нём были чёрные, идеально сидящие штаны и свободная чёрная олимпийка с красной подкладкой. Юра уже не скрывал принадлежность к новой конфедерации. Волосы, слегка влажные, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и безупречные линии бровей. Сейчас он не рвался к улыбке, знал, что разговор будет трудный, и потому лицо его стало спокойным, но в этом спокойствии читалась напряжённая готовность, как у хищника, знающего, что его сейчас будут тыкать палками. Первыми прорвались не спортивные журналисты. Это были люди с другими бейджами — от правозащитных организаций, глянцевых журналов о стиле жизни, европейских политических изданий. Их вопросы падали не о великих четверных тулупах, а как ножи в самое личное, что имел здесь на этом турнире Плисецкий. Первой во внутряк залезла журналистка из немецкого журнала, с радужным флажком на диктофоне. — Юрий, ваше выступление сегодня под российским флагом — но при этом в социальных сетях вы подтвердили получение швейцарского гражданства. Это правда о разрыве с Россией? Тишина наступила мгновенная, гулкая. Все ждали взрыва, оправданий, гнева. Юра не моргнул. — Все юридические дела в процессе, но я уже гражданин Швейцарии. Я больше не связан с Российской Федерацией ни контрактами, ни обязательствами. — В его глазах играли огоньки. — И я чувствую себя гораздо свободнее, чем гражданин страны, которая… ну, вы знаете. Которая запрещала мне выставлять в Инстаграм фотографии с засосами. — Зал взорвался смехом и аплодисментами. Это было идеально: дерзко, лично, победоносно. — В страну я не вернусь, — закончил Юра с этим ответом и уставился чуть вдаль. В толпе русских журналистов кто-то сдавленно выдохнул: «Предатель…». Шёпот пронесся, как холодный ветер. Но молодой человек с камерой YouTube-канала о ЛГБТ-активизме прервал странный шёпот. Его голос чуть дрожал, но всё же он задал мучавший вопрос. — Юрий… Для всего нашего сообщества вы сейчас — герой. Вы не просто уехали, вы сделали это громко, на вершине. Что вы хотите сказать тем ребятам в России и других странах, кто боится быть собой? — Юра на секунду опустил взгляд. Казалось, он ищет слова, но не из стеснения, а чтобы выбрать самые точные. — Я не супергерой, — сказал он на удивление мягко. — Супергерои не боятся. А я… Я боялся каждый день. Боялся взглядов, шёпота за спиной, вопросов, от которых кровь стыла в жилах. Я не совершил подвига. Я просто… сбежал. Если моя история и имеет ценность, то только одна: смотрите, даже такой трус, как я, в какой-то момент может сказать «хватит». И найти место, где его не будут бить за то, кем он родился. — Это не про смелость. Это про выгорание. Это была не та речь, которую ждали активисты. В ней не было пафоса, призыва к борьбе. Была леденящая, экзистенциальная усталость. И от этого она звучала в тысячу раз искреннее и страшнее. Корреспондент крупного российского спортивного издания, красный от гнева, не мог слушать о величии садомии и поддался вперед, расталкивая модных журналистиков. — Плисецкий! А как же ваши болельщики? Тысячи людей, которые верили в вас, которые плакали от ваших побед! Вы бросили их ради… ради чего? Ради того, чтобы стать игрушкой в руках западных пропагандистов, которые используют вас как «жертву режима»? — Юра наконец посмотрел прямо на него. В его взгляде не осталось ненависти к прежней жизни, только странная, почти научная отстранённость. — Мои болельщики, — Произнёс он чётко по-русски, изворачивая язык привычной речью, — любили артиста. Красивую картинку на льду, над которой годы работал Виктор Никифоров. — Юра сделал паузу, привлекая ближе к себе пиар-тренера, чтобы и его, обделенного в этом скандале, обуяли вниманием. — Никто в России не любил меня, человека, который пахнет потом, которого тошнит от нервов перед стартом, который ненавидит себя за свои желания. Меня поддерживали только самые близкие, и они сейчас со мной. — Соотечественники любили символ. А символам не нужны паспорта и личная жизнь. Им можно поклоняться издалека. Так что я ничего у них не отнял, их тигр остался. Пусть любят его дальше. Поднялся шум. Кто-то пытался задать вопрос о технике, о баллах, но голос тонул в общем гуле. Все понимали: спорт здесь кончился. Это было совершенно другое шоу. Потом респектабельная дама из швейцарской газеты, почувствовав момент, протянула к Плисецкому диктофон своего айфона. — Господин Плисецкий, ваше заявление об ориентации… Оно было настолько… не вовремя. Вы могли признаться раньше или оставить всё в себе, сохранив почёт и уважение. Почему именно сейчас? И ожидали ли вы такой реакции? — На губах Юры дрогнуло что-то отдалённо напоминающее улыбку. — Ожидал ли я, что все скажут: «Ну конечно, с таким-то лицом и стилем, куда же ему ещё»? — Он пожал плечом. — Да. В глубине души — да. Потому что все давно всё знали. Просто делали вид, что не замечают. А сейчас делать вид стало неудобно. Я разрушил эту удобную договорённость. Что до «почему сейчас»… Когда ты меняешь страну, имя, всю жизнь — странно оставлять в старом чемодане самый главный свой секрет. Это непрактично. Его тон — циничный, почти бытовой — ошеломил. Не было ни драмы, ни торжественности. Было так, будто он говорил о смене гардероба. — Юра! А правда, что федерация вас выгнала из-за того, что вы гей? И что ваш тренер вас предал? И что вы теперь будете сниматься в немецком порно? — И тут из задних рядов прорвался молодой парень с камерой телефона на палке, видимо, недоновостной блогер. Наступила мёртвая тишина. Даже Виктор за его спиной сделал резкое движение, но Юра слегка поднял руку, останавливая его. Он посмотрел на стримера долгим, оценивающим взглядом. — Федерация выгнала меня за неудобность. Моя ориентация была лишь одной из многих причин, почему я был неудобен. Тренер… — здесь голос Юры дрогнул впервые за весь вечер, но он тут же взял его под контроль, — тренер воспитал чемпиона. Он не справился с тем, что чемпион оказался человеком. А что касается планов… — он сделал театральную паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, опасный огонёк, который сводил с ума поклонников и бесил врагов, — моё тело теперь принадлежит только мне. И только я решаю, на что его тратить. И если я решу, что мне стоит сняться в порно, поверьте, это будет стоить гораздо дороже, чем может позволить ваши любимые сайты. Это будет большое кино, и вы все купите на него билеты. И вам даже понравится в зависимости от точки зрения. Он не дождался следующих вопросов. Кивнул. Чётко, один раз. И развернулся, чтобы уйти. Ослепительные вспышки проводили его. Он шёл, прямой и невозмутимый, через этот ад криков, шёпота и немого обожания, оставляя за собой не спортивную сенсацию, а культурный и политический шрам. А в глубине его ледяных бирюзовых глаз, если бы кто-то мог разглядеть, была только пустота. В раздевалке, когда отгремели последние вспышки, остались только он и Виктор. Блеск медленно спадал с лица Юры, он сидел на лавке, сгорбившись. — Они все там обожают меня за то, кем я не являюсь, — тихо сказал он Виктору, глядя на свои коньки. — Они придумали себе кумира. А я… Я просто очень устал. — Всё в порядке, они тебя полгода пополоскают, а потом найдут нового юниора. Юра, я прошёл через это, всё будет хорошо. — Виктор помог ему сложить вещи в сумку, переплёл косу на макушке, чтобы волосы не лезли в глаза. — Я позвоню Крису, он пришлёт тебе какой-нибудь подарок. — И оставил Плисецкого подумать одного. Думалось откровенно хреново, он наплел в СМИ того, о чём сам даже не размышляла. Его голова блондинистая и откровенно глупая думала только о покупках, славе, признании и Поте, что остался в номере гостиницы один. А тут его прижали к стене и заставили читать какие-то манифесты. Юра не знал, что говорить на следующем интервью, больших смысловых конструкций о славе и воле к победе несмотря ни на что не было. Дверь приоткрылась тихо, Юра даже не дёрнулся, наверное, Виктор вернулся. Но это был не Никифоров. В проёме стоял Отабек. Он не сделал шага, не пересёк гримерную победителя, он просто остался стоять и смотреть. — Можно? — глухо спросил Отабек. Юра кивнул, осознавая, как он устал. Шум из-за двери казался приглушённым, будто доносящимся из другого измерения. — Поздравляю, — сказал Отабек. Не «с первым местом». Просто «поздравляю». — Спасибо, — Так же просто ответил Юра, не поднимая глаз. — Ты доволен? Тем, что они там… — Отабек махнул рукой в сторону зала, — возвели тебя в ранг богов? — Юра наконец посмотрел на него. В его глазах не было триумфа. Была лишь бесконечная, страшная усталость. — Это лучше, чем быть их позором. — Отабек сделал шаг внутрь. Дверь закрылась. — Ты проигрываешь, — сказал он неожиданно мягко. — Нельзя ждать победы вечно. — Юра не видел проката Алтына, не знал, что тот оторвался от него всего на два с половиной балла. Впервые Отабек был так близок к Юре, и впервые они разговаривали как люди. — И ты вправду думаешь, что Кристофф, устроивший это снова, — то, что тебе необходимо? — Под этим он подоруземвал шоу после короткой, после малого золота, а под необходимостью — отношения между ними. Алтын ревновал своё любимое тело, ревновал тот факт, что он у Юры не один ментально, не один, что в зависимости от настроения Юра выбирает, с кем проводить время. — Он даёт мне то, чего я хочу, — отрезал Юра, но в его голосе не было убеждённости. Ему ещё не скоро доведёт узнать природу странных ощущений Отабека, да и были они ему без надобности. — А чего ты хочешь, Юр? — спросил Отабек, и в его голосе впервые за всё время не было ни злости, ни ревности. Был только вопрос. — Кроме одиночества? Кроме победы над всеми? Юра замер, мысли перебороли его самого, он встряхнул головой, прогоняя мелкую дрожь, разгоняя туман. Он смотрел на Отабека, и в его глазах что-то дрогнуло. Та самая, самая барселонская трещина, что не могла быть залатана ничем, ни деньгами и подарками, ни вечной похвалой. Многие свои боли Юра проработал, многое отпустил, со многим просто смирился, но была среди всех его странностей одна особенная. Он думал о Отабеке, когда на интервью его спросили про мужчину, с которым бы Плисецкий остался, того, с кем бы он совершил признание. Но сейчас это невозможно. — Я хотел, — его голос стал тихим, срывающимся, — чтобы ты остался тогда. В Барселоне. Не как хозяин, чтобы ты меня поцеловал. Как… — Он не нашёл слова. — А ты сделал из этого традицию… И я подумал, что раз уж так… То я буду устанавливать свои правила жестокие, чтобы больно не было. Отабек слушал, не двигаясь. Всё его тело было напряжено, как струна, он даже не думал, что Юра способен на такие слова, что он вообще способен говорить с ним не свысока своего статуса. — Я был глупым мальчишкой, — наконец сказал он. — Испуганным и глупым. Я думал, что твоя сила мне в радость, что если мне больно, то я буду чувствовать себя настоящим, что я смогу побеждать. — И ты побеждал, но в этом году ты упадёшь, ты завалишь произвольную, хотя для этих останешься победителем. — Алтын верил в свою победу, но вид Юры в свете прожекторов и взглядов кричал, что звёздочка тут только одна. Юра встал, подошёл к зеркалу, поправил волосы. Отражение показывало безупречного бога. Человек в раздевалке был другим. — Не обманывай себя, Алтын, послезавтра произвольная. Я выиграю. А потом уеду. И мы больше не увидимся. Так будет лучше. — И вот он вернулся, хитрый змей, что знает свое место, что выбрал самый тёплый камень. — Для кого? — спросил Отабек. Юра обернулся. На его лице снова была та самая, легендарная, недосягаемая улыбка. — Для истории, Алтын. Для красивого финала. Ты останешься здесь, как напоминание о том, каким я был. А я уеду туда, где можно быть тем, кем я хочу. Швейцария — прекрасная страна. — Отабек понимал, что это прощание. Настоящее. Не то, что было в Москве, в гневе. Это было холодное, осознанное отрезание. — Я тоже выйду на лёд, — сказал он. — И сделаю всё, что могу. — Я знаю, — кивнул Юра. — Ты всегда делал. Просто… иногда плохо. Отабек вышел, не сказав больше ни слова. Он шёл по коридору, и его сердце билось от ярости и от странного, нового чувства. Юра хотел, чтобы Отабек его поцеловал. Как бы всё было, если бы он не потребовал от него секса, а лишь поцеловал? Ничего хорошего, Юра бы тогда не победил и не стал дважды мировым чемпионом. Отабек стоял у окна, глядя на ночную Вену, и в нем кипела чёрная, густая горечь. Он выложился. Выжал из себя всё. Побил свой рекорд. Занял второе место. И оказался в тени внимания. Все медиа, все разговоры, весь шум — только о Плисецком. Не о его катании, а о юрином «подвиге». О его «смелости». Его превратили в икону те, кто до вчерашнего дня в глаза не видел конька. А он, Отабек, с его честной, выстраданной работой, с его вторым местом стал фоном. Статистической погрешностью в повествовании о «новом герое». И самое мерзкое — Юра этим наслаждался. Он купался в этом внимании, ловко превращая свой бунт в гламурный товар, свою боль — в продаваемый бренд. Он отказался от страны, от тренера, воспитавшего его как сына, и ему за это аплодировали. Он сблизился с этим слащавым, развратным Крисом, и это называли «освобождением». Он купил коту целую чёртову звезду в честь своей победы. Отабек ведь видел эту сторис — именной сертификат на звезду в созвездии, подписанный Потя I, и блогеры обозвали это «милой эксцентричностью». Всё, что Отабек презирал, весь этот фальшивый, блестящий мир, поднял Юру на щит. Его ненависть была уже не личной. Она была идеологической. Тот, кого он жалел в душе, стал презираем еще больше, тот, кого он думал поцеловать, закрыть потребность, стал еще большей звездой. Лучше бы он страдал, плакал и просился обратно в Москву, лучше бы он умолял федерацию защитить его от скандала, но Юра выбрал именно этот путь, и Алтын ненавидел этот выбор.