Will I make it out alive

Стрелки ведут на служебную лестницу в подвал, надписи сменяются вырезками из газет, сначала краткими, не вполне понятными, а потом и целыми листами. Стены выкрашены в черный, инсталляция на них перемешана. История студента Хэ, обвиненного в подделке, счета за адвокатов, маленький некролог матери, разворот «пропали две девушки», статья поменьше «пропавшие девушки могли заниматься проституцией», медицинские документы и счет отца, маленькая статья о все-таки выигранном деле, смазанная фотография показывает вконец изможденного, но гордо стоящего юношу с глазами, закрытыми черной плашкой цензуры, как будто так его можно не узнать; расшифровки телефонных разговоров Ши Уду, бухгалтерские выписки, независимое расследование махинаций, заявление на увольнение автора статьи… И среди всего этого — фотографии Цинсюаня. Университет. Самодеятельность. Ксерокопия зачетки. Стенгазета. Смесь чужого горя, афер старшего Ши и беззаботного счастья младшего. Этого не может быть. Просто. Не может. Быть. Брат бы не стал. Он не мог. Не мог быть причастным, не мог такое сделать, он же всегда учил Цинсюаня быть честным и всего добиваться самому. Даже если бы Цинсюань просил о том месте, которое занял — а он бы никогда не стал! — не стал бы так поступать ни с кем. Никогда. Цинсюань бы знал, если бы брат такое сделал, верно? Он знает брата. Знает же? Выписки пестрят буквами, которые отказываются складываться в слова в голове. Кто эти люди, которые не его брат? Семья Хэ? Та, о которой говорил Мин-сюн? Это тот самый Хэ Сюань в статье? Вот тут — очень похож. Но так не бывает. Он работал с Мин И почти год! Ещё до этого тот работал на компанию. Люди не могут просто взять и прийти в компанию из ниоткуда! Черт, это фотография с студенческой весны, там Цинсюань стоит в шифоновом платье с шлейфом из органзы и призом за первое место. Смеется в камеру. Как жутко это смотрится с датированной тем же днем статьей о итоге дела. Пропавшие девушки и его фото с братом на каком-то официальном мероприятии. Они тогда почти поругались из-за его опоздания и костюма и Цинсюань считал себя самым несчастным человеком на свете. Вот он и ребята из университета на дне рождения кого-то из них — и некролог рядом. А вот та самая версия оценок, которой он обеспечил место начальника отдела Мин И. Цинсюаня трясет крупной дрожью, но отвести взгляд он не может, даже когда пытается. Глаза пробегаются по строчкам и словно не видят, но лучше бы так и было. К концу лестницы он уже просто ведет рукой по стене, по распечаткам, не в силах больше читать. Это кошмарный сон. Это не может быть правдой. Никак не может. Где Мин-сюн? Зачем так жестоко разыгрывать? Это же все-таки розыгрыш? Да? Или это просто кошмар, такой реалистичный? Почему он здесь один? Они же заходили вместе! В лабиринте технического подвала редкие лампы, подсвечивающие инсталляцию и последняя комната, собранная из ширм. Фотографии всех троих в разные моменты жизни. Хэ Сюаня как гордого серьезного лицеиста, как юного баристу в кофейне, как человека на скамье подсудимых, как совершенно изможденного заключенного, как — уже очевидно — Мин И. Ши Уду — серьезный юноша, аферист, владелец компании. Цинсюань — счастливый наивный мальчишка и ребенком, и взрослым студентом. Записи про всех троих. За спиной Цинсюаня становится он. Молча. — Это шутка, да? — даже он не способен так обманываться, но мозг не в силах осознать сразу, даже признавая уже очевидное. Цинсюань едва заставляет себя повернуться. В глазах плещется отчаяние, смешанное со страхом. Он словно меньше, лицо чем-то похоже на то, с каким он осознавал, что про них с Мин И ходят сплетни, только ещё более беспомощное… И напуганное. — Так не может быть. Мин-сюн, не может же? — он сам не слышит, что говорит. Всё это время он… Из-за него… А он ещё таскал «Мин И» по кафешкам и устраивал на должность повыше. Какой же он идиот. Как, наверное, он его ненавидит. — Как же так… — совершенно ошарашенное, детское. Цинсюань уже почти плачет, но в глубине глаз все равно дурацкая надежда не пойми на что. Хэ Сюань медленно качает головой. — Это правда. Шагает ближе к Цинсюаню. Спокойно подводит его к единственной настоящей стене, где идет труба и к ней прикреплены наручники. Браслеты защелкиваются на руках Цинсюаня. Осталось дождаться его брата. Идет следом Цинюсань как ведут, не сопротивляясь, даже не замерев. Словно что-то не срабатывает, не удается напугаться. Не удается сделать не так, как от него хотят. Сколько-то отмирает он только от щелчка наручников. Недоверчиво тянет руку в сторону. Наручники не очень удачны, край впивается в запястье. — Это из-за меня, — тихо, словно голос плохо слушается. — Мин-сюн, как ты вообще со мной мог всё это время? Я же… Это же из-за меня брат… Он бы сам никогда… «Я же причина. Это я во всем виноват. Это моя вина.» — Не ты это сделал, — коротко отвечает Хэ Сюань. Смотрит на него, затем разворачивается и уходит. Ему странно. Он предпочитает не задумываться ни о чем и просто ждать настоящего врага. Ши Уду. Это он виноват, он, он, он! Цинсюань говорит до момента, пока не исчезает вовсе Мин И… Хэ Сюань? Говорит, потому что за себя не страшно. То есть, очень, очень, но за брата страшнее. Если он выяснит где Цинсюань, он же приедет. А что будет после? Вряд ли они просто поговорят. «Прости, я разрушил твою жизнь! — Ничего, зато ты дал мне повышение!» Цинсюань истерически хихикает и затихает, срываясь в беззвучный плач. Почему он был таким идиотом? Если бы он лучше учился и сам прошел хотя бы на платное, такого же бы не было, да? Ши Уду приезжает через несколько часов. Выяснить, что брата нет ни с ребятами из университета, ни дома, ни где-то ещё — зато есть маячок телефона, включающийся после нескольких часов. Мутная фотография… Подвала? Едет как был, сам, а не с охраной, как указано в сообщении: во что умудрился влипнуть Цинсюань на это раз? Возможно, будь он чуть менее на взводе, он бы что-то придумал. Будь больше времени — нашел бы, где взять с собой кого-то, кто не будет задавать вопросов. Но времени нет. Хэ Сюань ждет в темноте, задумчиво проверяя пистолет. Слышит, как открывается дверь, потом шаги на лестнице. Почти не двигается, стоя за пределами собранной комнаты. Ши Уду дойдет, узнает, и Хэ Сюань прострелит ему ноги, а потом заберет. Пусть отрабатывает долг. Хэ Сюань хочет свою месть, свою жизнь и свою свободу от Хуа Чена. Ловушка очевидна, но Цинсюань, уже уставший стоять, с впившимися в запястья наручниками — идеальная приманка для брата. Даже осознавая, что делает, Ши Уду подходит, старается привести его в чувство. Цинсюань одновременно рад и нет: ничем хорошим приход брата для него не кончится. Для них обоих — это очевидно. — Брат, зачем?! Я же мог просто пойти в театральный! — сорванным уже от слез голосом спрашивает Цинсюань, слабо мотая головой в сторону инсталляции. — Не говори глупостей, это сейчас не важно. Сейчас я придумаю, как снять наручники, и заберу тебя, хорошо? Успокойся, — у Ши Уду нет плана, но сейчас он что-нибудь придумает. Вот ведь засранец, нужно было, чтобы он вовсе не вышел из тюрьмы. Хэ Сюань выходит к ним, сразу целясь в старшего Ши. Он не собирается убивать, точно не быстро, он хочет сначала посмотреть в глаза этой твари, заставить его бояться. Но нет. Не выходит. Уду начинает говорить и мир словно застилает алая пелена. Даже Уду не может быть настолько тварью! Он вообще не сожалеет? Даже сейчас, под дулом пистолета? И не боится?! Ярость из алой становится белой, грохочет выстрел. Тело Ши Уду падает с дырой во лбу. Цинсюаня слегка забрызгивает. Вот он умолял в слезах одновременно брата прекратить, а Мин-сю… Хэ Сюаня не стрелять, а вот тело брата сползает на пол рядом. Нет, нет, нет, НЕТ! Он кричал вслух? Говорил, что это неправда, что так не может быть, звал брата? Или это было только в его голове, а звучали только рыдания? В какой-то момент пришлось прекратить, пытаясь хотя бы ртом вдохнуть достаточно воздуха, не выходя из истерики. Хэ Сюань смотрит на труп. Его внезапно крупно продергивает, от запаха и осознания — он убил человека — подкатывает к горлу. Одновременно не унимается ярость — он хотел не так, он хотел долго, он хотел заставить Ши Уду заплатить за то, что он сделал, а не просто убить! Нужно… Нужно. Хэ Сюань смотрит на рыдающего мальчишку, обмякшего у стены. Да. Хэ Сюань разворачивается и уходит. Ему надо подготовится. Цинсюань уже не слышит, как уходит Хэ Сюань. Он вообще уже какое-то время его не видит за собственными слезами. Руки уже откровенно режет кромками браслетов, но сил стоять ровно нет. Сил вообще нет, как весь воздух выпустили. Он не знает, сколько проходит минут или часов до того, как снова слышатся шаги. Сейчас он хотя бы способен их слышать, хоть мир и кажется скрытым под слоем ваты. Цинсюань поднимает невидящие глаза на звук. Хэ Сюань подходит к нему. Смотрит в лицо, потом прижимает к носу и рту платок, пропитанный эфиром. Дожидается, когда мальчишка окончательно обмякнет, и вкалывает ему в шею более сильное снотворное. Расстегивает наручники, поднимает Цинсюаня на руки. В голове будто что-то щелкает, искрит. Как будто что-то в нем поломалось. Как будто? В следующий раз Цинсюань очнется уже в Призрачном городе — том, что существует ниже известного, буквально под землей. В борделе, который готов брать чужих должников на условиях, которые диктуют их владельцы. Хэ Сюань сидит на краю кровати и смотрит на него. Возможно, это называется сумасшествием. Наверное, так. Или пониманием, что уже переступил мысленную черту и терять больше нечего. Не за что и незачем держаться. Он хочет так. Пусть будет так. Цинсюань сначала ничего не понимает. Голова болит. Вроде бы не должна, даже если выпил. Ударился, что ли? Пока он пытается прийти в себя и вспомнить, замечает Мин-сюна… Нет. Не Мин И. Воспоминания затапливают волной, вынуждая, сколь возможно, сжиматься в комок, прячась хотя бы так, хотя бы создавая иллюзию, что можно собраться до точки в пространстве, которой не будет вовсе. Он хочет позвать, сам не зная, зачем — и слова застревают в горле: ни обратиться по старому имени, ни выдавить из себя настоящее. Где он? Что теперь будет? Брат так и остался там лежать? Хэ Сюань смотрит на него. — Я дам тебе выбор, — говорит глухо. — Ты будешь моим. Только моим. Собственностью. Или я оставлю тебя здесь, отрабатывать долги за себя и брата. Черная комната, зеркальный потолок. Кожаные наручи крепко охватывают запястья, руки широко разведены, пристегнутые к изголовью кровати. На стене висят плети и плоские шлепалки, на полке под прозрачными колпаками — секс-игрушки. Перед кроватью входная дверь, справа отделенная стеклянной стеной ванная комната. Назначение этого места предельно ясно. — Убей меня тоже, пожалуйста, — невпопад, совсем беспомощно просит Цинсюань. Смотрит в потолок, на собственное отражение, на фигуру Хэ Сюаня. Не на него самого больше, нет. На это нет сил, потому что тогда он будет звать его по старому имени. Потому что будет видеть того, кто сидел рядом, когда он засыпал под сериалы, когда приходил в гости. Того, кто аргументированно разносил эти сериалы в пух и прах. Учил его прокладывать сеть. Того, кто позвал в кофейню. Почему-то где-то там и проходит граница. До того, как появилось предчувствие. Мин-сюна здесь нет, верно? Цинсюань против собственной логики опускает ещё красные глаза и зря — теперь он даже повторить просьбу не в состоянии, не то, что ответить по существу. Хэ Сюань смотрит на него. Качает головой. — Нет. Или ты будешь моей вещью, или ты останешься здесь. Ждет ответа. Где-то очень глубоко он понимает, что это безумие. Что он невероятно жесток. Что так не должно и не может быть. Но гораздо яснее голос, говорящий: ты уже переступил черту. Уже все неважно. А этого ты хотел, хоть и не позволял себе о таком думать. Уже можно. Просто делай, что хочешь. — Не надо так. Пожалуйста, — словно если попросить, все отменится. Словно это все-таки кошмарный сон. Цинсюань смотрит на сидящего на кровати и пытается придумать ответ. Хоть что-то. Ему дали два варианта, верно? Даже повторили, какие. В голове пусто, сияюще, до звона в ушах. Наверное, вещь лучше, чем остаться? Но он не хочет так, он просто хочет исчезнуть и не думать больше никогда и ни о чем, не слышать в ушах отголосок выстрела, не знать, что мертв брат, у человека напротив испорчена вся жизнь — и это все из-за него. Почему нельзя всё исправить?! Слезы снова начинают литься, скатываясь на кровать. Цинсюань хотел бы ответить, но не способен на это. Хэ Сюань смотрит на него. Потом отворачивается. Ждет еще немного. Встает. — Ты останешься здесь, — говорит ровно и уходит. Спустя пару часов, когда будут согласованы условия и сделана рекламная страничка, к Цинсюаню придет первый клиент. Не освобождать руки. Никаких целенаправленных повреждений. Никакой грязи. В остальном с ним можно делать что угодно, и обаятельный юный мальчишка, тем более девственник, вызывает ажиотаж. Его время уже забронировано на несколько часов, а вскоре и дней вперед. Дальше, чем на неделю, Хэ Сюань бронировать не разрешал. Сначала Цинсюань пытается осмыслить, что ему сказали. Что это значит. Соотнести сказанное с местом, хотя всё и так очевидно. Но не хочется верить. Слишком страшно. Такого не бывает. На первые шаги он вскидывается: к нему ведь вернулись?