Will I make it out alive

В комнату заходит высокий юноша с высветленными волосами. Удивительно красивый, он оглядывается с любопытством, улыбается проститутке на кровати. — Я у тебя первый? Сегодня однозначно да — парень даже одет. Интересно, насколько врала реклама, утверждая, что он девственник? — В каком смысле? — совершенно глупо спрашивает Цинсюань. Словно если он будет отрицать реальность, она изменится. Да и до конца поверить даже так еще не выходит. Дергает рукой. Юноша фыркает, спрашивает едва не по слогам: — Ты девственник? Или в рекламе привирают? Садится на кровать, поглаживает грудь проститутки. Оглядывается в поисках ножниц — если нельзя освобождать руки, иначе его полностью не разденешь. — Да… — Цинсюань дергается от руки, даром, что бесполезно. Снова страшно, но бояться уже нечем, в голове все тот же отрешенный звон и собственную внутреннюю истерику от ситуации Цинсюань изнутри переживает как под стеклом. — Вау, — вслух говорит юноша. Широко улыбается. — Вот это мне повезло. О, вот они! Встает, чтобы взять с полки большие портновские ножницы, поддевает подол и разрезает одежду сначала до ворота, а потом по рукавам. Теперь проститут полуголый, белый такой и стройный, прелесть. Совсем нетронутый. — Не надо, — его не послушал даже Мин И, то есть, тот, кто был под этим именем. С чего бы слушать постороннему человеку. Но он все равно просит. Жмурится, словно от этого исчезнет комната и юноша рядом. Хочется плакать, но уже нечем. — Я тебя купил, — так же широко улыбается юноша. — На час ты мой и я буду делать все, что хочу. Расстегивает и стаскивает с проститута штаны, заодно избавляясь от обуви и носков, разрезает белье — так интересней, чем снимать. Поглаживает стройное тело, щиплет слегка, глядя, как на белой коже вспыхивают и тают розовые следы. Жалко, что нельзя его повреждать. Но пороть можно, а если аккуратно и просто до красноты, то это же не считается следами? Чужие руки и прикосновения… Неуместны. Хочется стряхнуть, спрятаться от них. Собственная нагота вызывает чувство стыда, словно он сам разделся при чужом человеке. Цинсюань дергается сильнее, пытаясь избежать новых касаний. — Стеснительный, — комментирует юноша, оглаживая его бока. — Верю, что правда девственник. Тебя сюда засунули за долги, верно? Красавчик такой. Ничего, ты быстро отработаешь. Я буду твоим постоянным клиентом. Наклоняется, чтобы неожиданно сильно прикусить кожу на плоском животе проститута. Сколько нужно отработать за разрушенную чужую жизнь? Цинсюань не знает. Кажется, от того, как легко с ним говорит юноша, только хуже. Словно с приятелем беседует, а сам… Цинсюань вскрикивает от укуса, притягивает к животу ноги в безнадежной попытке сжаться. Как это может быть реальностью?! Ему страшно. Глупо и жутко все это. На ноги наваливаются с неожиданной силой, заставляя их выпрямить. — Не дергайся, — дружелюбно советует юноша, прижимая его к кровати. — Иначе мне придется сделать тебе больно. Ты же этого не хочешь? — Нет, — что-то смутно подсказывает, что послушание Цинсюаню ничего не гарантирует. Вообще больше ничего и никак не гарантирует, кроме креплений. Крепления гарантируют, что он не сможет сопротивляться. Юноша улыбается ему одобрительно. — Вот и правильно. Будь послушным и я не сделаю больно. Даже постараюсь тебя подготовить. Ясно? Есть что-то милое и вкусное в этой нежной доверчивости. Проститутки такими не бывают, а этот вот совсем свежий, искренний. Юноша даже правда целует место укуса и встает найти смазку. Брать девственника на сухую — это самому страдать. Да и просто не впихнешь же. — Ясно, — Цинсюань беспомощно дергает еще раз руками, проверяя, что шансов нет. Жмурится, смаргивая слезы. А ведь он ничего не сможет сделать, даже если пришедший передумает и решит с ним иначе. И… Его сейчас правда?.. Он даже на порно фыркал, потому что неинтересно, а теперь первый раз вот так… — Умница, — хвалит его юноша. — Молодец. Будешь таким послушным со всеми и тебя не будут обижать. Ну, кто не придет специально для этого. Приносит банку густой смазки — ее тут столько, что даже при очень активной работе на пару месяцев хватит. Заставляет проститута развести и согнуть ноги, устраивается между ними. Прекрасный вид. Стыдно. Почему-то стыдно так, словно он добровольно в это пошел. Словно это его выбор. Впрочем, выбор ему давали, он сам ничего не сказал. Сам виноват, выходит? Цинсюань пытается невольно свести ноги, просто автоматически. Вздрагивает, когда понимает, что уже не выйдет. — Ай-яй. Непослушный мальчик. — Юноша хлопает его по внутренним сторонам бедер, заставляя развести ноги шире. — Я предупреждал, что мне придется сделать тебе больно. Щиплет проститута за бок неожиданно сильно и болезненно, раз, два. Улыбается широко и мечтательно. — Сделаешь еще что-нибудь, что мне не понравится, и я возьму плеть. Будто ждет, что Цинсюань это что-нибудь сделает! А ведь может просто назначить этим чем-нибудь что угодно. Вот, например, как вскрикнул и дернулся Цинсюань от щипков. — Я… Больше не буду, — говорить страшно, молчать еще страшнее. Что вообще говорят в таких ситуациях?! Цинсюань отчаянно хочет домой и спрятаться под одеялом. Пульсируют слабой болью места щипков. — Правильно, — хвалит его юноша. Поправляет положение ног, зачерпывает смазку пальцами. Касается судорожно сжатой дырочки, тщательно смазывает ее сначала снаружи, потом проскальзывает одним пальцем внутрь. Восхитительно узкий. Цинсюань всхлипывает, не зная, больше от ощущений в теле или моральных. Он не хочет, отчаянно не хочет происходящего, но деться все равно некуда. Невольно от страха жмется еще сильнее, делая сложно юноше и неприятней себе. Юноша благостно улыбается, смазывая его изнутри. Втискивает второй палец в судорожно сжатое отверстие, цокает языкам. — Расслабься, — советует. — Дыши глубоко и расслабь мышцы. Можешь потужиться, все равно тебе должны были делать клизму и ты чистый. Будет легче меня впустить. Цинсюань честно пытается прислушаться к советам и одновременно не разрыдаться. Глупое чувство почти благодарности за то, что с ним говорят, тоже вызывает чувство стыда. Словно он этим соглашается, что это все добровольно. И тем, что не дергается. — Умница, — тягуче хвалит его юноша. — Молодец. Хороший мальчик. Ничего, можешь плакать. Ты мне этим не помешаешь. Плавно трахает его пальцами, вынимает их, чтобы набрать еще смазки и медленно, с усилием ввести уже три. Девственный вход плотно обхватывает их. Приятно думать, что он так же обхватит член. Цинсюань с омерзением к себе понимает, что столько в него уже вмещается. Чувствует, как постепенно растягиваются, впуская, стенки. Слезы действительно текут сами. А ведь мог бы и не готовить. От этой мысли пробирает дрожь. Если ему сейчас-то так… интересно, что бы было иначе? — Вот так, — юноша звучит блаженно зачарованно, явно наслаждаясь уже собственным голосом и тем, что говорит. — Молодец. Хороший мальчик. Мы еще сделаем из тебя шлюху. Со временем. Когда ты обслужишь первую сотню клиентов. Думаю, через неделю это уже случится. Пальцы скользят внутри с явной целью, исследуют, пытаются нащупать что-то. Второй рукой юноша расстегивает свои джинсы, поглаживает стоящий член через трусы. Цинсюань вздрагивает от слов. Слова бьют наотмашь. Шлюха? Он? Сотню? Он мотает отчаянно головой, стряхивая слезы. — Нет, нет! Цинсюань вздрагивает, когда пальцы находят нужную точку. Сжимается вокруг них, не давая им несколько секунд нормально двигаться. — Да, — тянет юноша. — Да, хороший мой. — Пальцы с силой вдавливаются в найденное место, растирают его, чтобы стало выпуклым и более заметным. — Чувствуешь? Тебе уже нравится. Девственники — это прекрасно. Они такие наивные, доверчивые и искренние в своих реакциях. Цинсюань с ужасом понимает, что он оказывается прав. Что тело отзывается на то, что с ним делают. Слабеют и без того еще ватные после снотворного ноги, вздрагивает в первый раз еще совсем мягкий член. Это правда? Ему такое нравится? Юноша смеется, совершенно довольный смесью ужаса, стыда, страдания и удовольствия на нежном лице проститута. Высвобождается из белья, подхватывает тонкие ноги под коленями, заставляя поднять их выше, почти прижать к груди, и входит долгим плавным движением. Член у него небольшой, диаметром лишь чуть больше трех пальцев, но заметно длиннее. Головка жестко проходит по чувствительному месту. Цинсюань снова дергается в чужих руках, всхлипывает сдавленно, сжимая ладони. Жмурится. Глубоко. Пальцы до этого ощущались иначе. И снова это чувство… Толком еще ничего не произошло, а Цинсюань уже чувствует себя грязным. Юноша начинает двигаться, быстро набирая скорость, по комнате разносятся громкие хлопки кожа о кожу. В зеркале на потолке все отражается предельно ясно, рисуя картинку ложно добровольного акта — жертва не хочет, плачет, но даже не пытается сопротивляться. Его трахают быстро и резко, юноша кончает всего через минуту с громким стоном, вжавшись в сладкую задницу. И тут же, переждав всего несколько секунд, продолжает, сев на пятки и закинув ноги проститута щиколотками себе на плечи. Так угол еще лучше, головка практически вонзается в чувствительное место. Цинсюань чувствует себя грязным. Уже сейчас, уже просто от того, что тело послушно принимает чужой член, пусть и туго. Он невольно смотрит в зеркало, видя и движения юноши, и собственную похабную позу с разведенными ногами. И как наливается собственный член под стимуляцией. Последнее особенно постыдно. Ладно растянутая задница, это можно было бы списать на просто… Тело. Но то, что ему нравится то, что с ним делают… В него кончают второй раз, юноша выдыхает довольно. Гладит член проститута, не выходя, улыбается благостно. — Оставить тебя таким для следующего клиента? — спрашивает его. — Или приласкать? Медленно покачивает бедрами. Время еще есть, так что в третий раз он тоже его возьмет, а потом все, к сожалению. Хорошо, что здесь не требуется убирать за собой и тратить кусок оплаченного часа на это. — Не знаю! — отчаянно звонкое, напуганное. Нет, конечно, Цинсюань знает это чувство, но есть же разница: неловко, наедине с собой, или вот так, с постыдным ощущением заполненности, под незнакомым человеком… Юноша смеется, щелкает его по уздечке, вызывая вскрик. Решает: — Тогда или кончишь подо мной сам, или останешься радовать следующего клиента своей эрекцией. Плавно покачивается, в этот раз не разгоняясь, стонет, полуприкрыв глаза. Хорошо. Узкая, отлично смазанная дырка туго обхватывает член, будто не желая отпускать, жмется то и дело. Нет, правда, прекрасный мальчик. Надо было сразу на будущее бронировать его. Цинсюань всхлипывает между толчками. Тело откликается на большую осторожность с ним ярче, чем на скупую ласку при растяжке. От движения собственный член трется о кожу и заставляет закусывать губы. Хныкать. Цинсюань практически не стонет, зато всех остальных звуков из него можно достать в количестве. Его трахают практически задумчиво, постанывая, трогая тело. Юноша тянется приласкать сосок проститута, погладить, ущипнуть. Плавный, почти сонный ритм медленно ускоряется, юноша приникает к его шее, целует, оставляя метку засоса. Вжимает в постель, двигаясь все чаще, готовясь снова кончить внутрь. Цинсюань пытается хотя бы мысленно отсраниться, но тело пока слишком «его», чтобы удалось. Острым ощущается каждое движение, каждое касание. Совсем чуткая кожа, на сосках он все же срывается на совершенно беспомощный стон не в сжатые губы. Жмется под ускорившимися движениями только сильней, в какой-то момент выгибаясь в руках и все же пачкая себя же своей спермой, ошарашенный этим. Юноша кончает в него и смеется, совершенно довольный. Мажет пальцами по каплям на животе проститута. — У тебя отбоя от клиентов не будет. Такой невинный и такой горячий. Цинсюань смотрит в сторону, жмурится от накатившей после постыдного удовольствия новой волны слез. Мелко дрожит. Он не хочет. Даже вот так, даже когда это, вроде бы, аккуратно. Цинсюань понимает, что аккуратно, он не дурак всё-таки. Но это же все равно… Разве он заслужил так? Даже с тем, что во всем виноват — вот это? Наверное… Цинсюань почти цепляется за эту мысль, не давая ей ускользнуть. Если он виноват, это будто бы не так страшно. Когда с ним вот так. Юноша поглаживает его довольно и разморенно, зевает. Вздыхает сам себе: — Надо было два часа брать, подремал бы еще с тобой. Но уже поздно, дальше все забито. Уходит в ванную, чтобы ополоснуться, выходит с влажными волосами, приведя себя в порядок. Улыбается заплаканному проституту. — Удачи. Постарайся тут не сойти с ума, а то потеряешь в цене. Будут ходить только любители издеваться над беспомощными телами, и все. Ты этого точно не хочешь. Цинсюань и того, что было, не хочет! И думать про то, что дальше будет так же или хуже — тоже не хочет. А думает. Тело липкое от собственной же спермы на животе. Цинсюань старается не думать, что сейчас ниже. Не чувствовать. Пока выходит плохо — и ощущение растянутости вокруг пустоты сейчас вызывает новый приступ слез. Юноша выходит, почти тут же появляется невысокий толстяк в костюме. Морщится сразу, говорит с досадой: — Ну можно же за собой убирать! Никаких приличий. — Подходит, брезгливо кривясь, рассматривает уже использованную проститутку. Удивленно поднимает брови. — Так ты еще и сам кончил! Горячий мальчик, да? Цинсюань смотрит на него, сгорая со стыда и от омерзения к себе же. Кончил. От того, что с ним делали, хотя он этого не хотел. Но не спорил же. Даже не пытался. Как так можно было? На вопрос не отвечает. Новый клиент хмыкает. — И молчаливый. Но с этим мы еще разберемся, сладенький. Подходит к полкам, изучая ассортимент, заглядывает в ванную. Приносит оттуда презервативы и пачку влажных салфеток, обтирает живот и ляжки проститутки, снова возвращается к полкам, чтобы набрать там целую охапку разных игрушек. Улыбается предвкушающе. — Сейчас мы с тобой поиграем. В охапке у него перышки, изогнутая загогулина обтекаемой формы, вибропули, стальная клетка и маленькая, будто игрушечная, плетка. Цинсюаню почему-то липко уже от слов. И не нравится ничего из предметов в руках мужчины. И сам мужчина. И все это, еще больше, чем до этого. Он отчаянно хочет домой, под одеяло, спрятаться от всего этого или хотя бы здесь забыть, что с ним это происходит. Но не получается. Чувствуется высыхающая влага салфеток, ноет закушенная губа. — Поиграем? — О да, — улыбается клиент. — Отлично поиграем. Облизывается, садясь рядом с проституткой, обхватывает маленький и мягкий член, немного липкий даже после салфеток. Поддрачивает ему, а потом надевает сначала основание пояса верности, продевая в него яички проститутки, а потом верхнюю часть, совсем маленькую. Соединяет их винтом. — Что это? Зачем? — непонимание ситуации вызывает все то же — стыд. Потому что мозг тормозит даже на очевидном. Зачем такое, угадай, Цинсюань, получишь в подарок за правильный ответ сияющее ничего. — Это, милый мой, способ сделать из тебя очень хорошего мальчика, — посмеивается клиент. — Хорошие мальчики ведь не возбуждаются, когда их ебут, правильно? Хорошие правильные мальчики жалобно страдают. А если ты окажешься очень плохим мальчиком, будет только интересней. Снимает костюм, оставаясь только в трусах, и забирается на кровать уже целиком. Надевает презерватив на черную загогулину, делая ее назначение очевидным, щедро смазывает и вводит в мягкий растраханный зад проститутки. Ну вот, внутри опять то, чего там быть не должно. Еще и такое… Словно с настоящим членом было проще. Хорошие мальчики? Хорошие мальчики не оказываются в борделях! Но правильного ответа на вопрос нет. Только, вспоминая прошлого визитера, итог, что он на хорошего уже не тянет. А ведь не должен был… От такого. Цинсюань снова подбирается, сам себе усложняя жизнь. Клиент включает вибрацию и пульсацию кнопками в основании игрушки, подбирает такой режим и силу, чтобы бедненький мальчик подрагивал и вообще реагировал поярче. Облизывается снова, уже откровенно лаская себя через трусы. Он обожает юных и невинных. Этот уже не девственник, но так тоже хорошо. Зато такие очень чувствительны к слатшеймингу. Это умилительно и горячо. Сначала кажется, что ничего. Просто странные ощущения. Потом… Цинсюань понимает, что тело снова отзывается. Беспомощно втягивает живот, подбирается, словно это может помочь, но лишь сильнее дрожит. Сбивается дыхание сначала просто на вздохи, потом на тихие постанывания. Ерзает на месте. Слишком хорошо с чувствительностью и контактом с телом, чтобы выдерживать без отклика долго. Клиент смеется, довольный, глядя, как дрожит и гнется мальчик, как увеличивается запертый член и прутья клетки глубоко врезаются в него. Приклеивает две вибропули к соскам проститутки, а третью прямо к кончику пояса верности. Чтобы мальчик скулил и подвывал, метался на кровати, суча ножками. Хорошо будет! Долго ждать не приходится. Скоро сдержать стоны уже не выходит, как и совсем щенячий скулеж, а Цинсюань не понимает, как легче — пытаться подобраться, сдвинуть бедра или наоборот, пытается приподняться чтобы не так давило внутри, но получая обратный эффект… Невыносимо. — Плохой мальчик, — делает вывод клиент, надрачивая себе. — Очень плохой мальчик. Шлюха такая, смотри, как ты подставляешься. Хочешь кончить? Хочешь, чтобы тебя выебали? Гладит его, щекочет перышком бока, подмышки, ласкает им член между прутьями. — Ну, хочешь? Цинсюань не хочет! То есть… Нет! Он хочет, чтобы это закончилось. Чтобы ничего не было внутри лишнего, из-за того, как он сжимается, ощущающегося даже больше, чем оно есть. Чтобы тело не прошибало жаром и дрожью, не тянуло так в районе паха… Телу мучительно нужна теперь разрядка, но Цинсюань лишь беспомощно мотает головой. Клиент хмыкает и еще немного усиливает пульсацию внутри, так что мальчика практически подбрасывает над простынями. Наверняка скоро разрыдается от гиперстимуляции, это тоже будет красиво. — Смотри, как ты дергаешься, — говорит нравоучительно. — Это потому что у тебя слишком чувствительное тело. Оно жаждет секса и делает тебя плохим. Его надо наказать за это. Перышко скользит по члену, щекочет уретру. От вибропули вибрация передается по всей стальной клетке, стимулируя со всех сторон. Такой красивый, горячий и несчастный мальчик. Клиент облизывается и берет легкую короткую плетку. Она действительно бьет очень слабо, было бы почти неощутимо — если бы удар не пришелся по яйцам. Цинсюань тихо воет, выгибаясь, тело ведет волной. Слезы катятся по щекам, но даже не ощущаются. Он сжимается еще сильнее, еще ярче отзывается на стимуляцию тело. Его трясет, еще больше — от слов. Слишком много. Слишком сильно. Он ведь не такой, почему тело так реагирует?! Он вскидывается от удара с вскриком. Почему ему так? Почему он сейчас такой? Мягкая плеть хлещет по яйцам снова и снова, вырывая крики, клиент стонет, свободной рукой то надрачивая себе, то еще увеличивая стимуляцию. Доходит до оргазма с долгим стоном, пытается отдышаться — а бедный мальчишка на кровати так и мучается с вибропулями и стимулятором простаты, выкрученными уже на максимум. Хочется, чтобы это кончилось, но теперь еще и другого. Телу уже понятно, как можно сделать себе легче, этого хочется, но не выходит, не при этом излишнем количестве стимуляции и клетке. Цинсюань не верит сам себе, что действительно хочется… Хочется… Тело сдается в итоге раньше остатков разума, и это не благо. Цинсюань кончает как есть, с клеткой, и почти с длинного стона срывается в слезы, захлебываясь так же, как до этого, но уже им. Нет, нет, нет, это не он, он не может получать удовольствие от подобного. Господи, он отвратителен. Себе, и вообще. Может, ему тут самое место? Клиент стонет звучно, торопливо раскатывает по себе презерватив, вытягивает из мальчишки игрушку и занимает ее место. — Такой горячий, — бормочет, резкими движениями трахая нежное тело, все еще сотрясающееся в посторгазменных судорогах — и в рыданиях, но на это ему плевать. — Такой сладкий. В клетке кончил, такой плохой мальчик. Ебать и ебать тебя надо. Вот так… Практически складывает его вдвое, прижав колени проститутки к его же груди, навалившись, едва позволяя дышать, и двигается резко и часто, втрахивая его в кровать. Вот так с ним и надо? Цинсюань плохо разбирает, что ему говорят, только общий смысл. Он отвратителен и достоин этого отношения к себе. То, что делают — то, что заслужил. Нет, нет, нет, это все неправда, так не может быть. Правда? Правда ведь? Но говорят другое и слова просачиваются в сознание, пока тело еще протряхивает, а внутри двигается чужой член. Цинсюань хватает ртом воздух, пытаясь то ли вскрикнуть, то ли опять расплакаться. — Сладкий… Клиент долго стонет, красный от усилий, дергается, кончая в узкой заднице. Вздыхает — вот полезная привычка пользоваться защитой, бережет от инфекций, но как хорошо было бы просто залить этого мальчишку спермой, а. Чтобы в конце рабочего дня из него рекой текло. Он устало дышит, приходя в себя — все еще навалившись на проститутку едва не всем весом. Цинсюань вздрагивает от слез. Ощущение слабости во всем теле под тяжестью на нем только усиливается. Он почти затихает, но уже после паузы снова срывается, бьётся, пытаясь вывернуться, словно сейчас это что-то значит ещё. На самом деле, просто уже не думает вовсе, истерика захлестывает волной беспомощности и лишает разума. От себя тошно, мерзко, какая же пакость! Если с ним так правда можно, лучше бы он вообще ничего не понимал. Цинсюань дергается, безнадежно пытаясь высвободить руки. Клиент морщится, слезая с него, отвешивает пару пощечин. — Утихни! — прикрикивает. — Поздно рыдать, когда тебя уже поимели и ты уже несколько раз кончил. Будто ты один тут такой несчастный. Это бордель для должников, ты чужие крики не слышишь только из-за звукоизоляции. Твой хозяин еще добрый, тебя нельзя не только калечить, а даже просто резать или ожоги оставлять. Цени, а не рыдай. Цинсюань слышит только окончание фразы: пощечины почти приводят в чувство, но медленно. Он пытается отдышаться, воздуха мало, но снова и снова срывается на всхлипы и тихие подвывания. Нельзя калечить и оставлять плохо заживающие следы? Добрый? Он его оставил тут — и это добрый? Или Цинсюань заслужил за свою ворованную жизнь и больше? К тому же… Он ведь правда кончил… Клиент хмыкает, кивает удовлетворенно. — То-то же. Уходит в ванную, прихватив с собой костюм. За стеклянной стеной поднимается пар — последнюю четверть часа этот клиент тратит в ванне, отмокая в горячей воде. Выходит раскрасневшийся, морщится. — А, ну да… Снимает с проститутки пояс верности, моет и раскладывает по местам игрушки. Этот уходит, не прощаясь, как будто приходил не к живому человеку, а к вещи. Хочется тоже отмыться. Сжаться под текущей водой, закрыть уши, чтобы не слышать уже сказанного ему, и просидеть так, пока не придет брат и не скажет прекратить тратить воду. Или не позвонят ребята, сказать, что он пары пропустил. Этого никогда не будет и он сам в этом виноват. Во всем. И вообще, ему же сказали — раз ему это хоть немного нравится — так с ним и надо. Может быть, правда, заслужил дважды? Цинсюань как может сжимается на кровати, натягивая то, чем закреплен, в попытке притянуть руки к себе. Он не хочет знать, кто следующий. Не хочет. Он хочет домой. Пожалуйста. Мин-сюн. Третий клиент незамысловато трахает его, обзывая сучкой и шлюхой, но ничего больше. Еще один покрывает легкими укусами едва не с ног до головы и тоже трахает. Следующий пользуется дилдо, почти весь час пытается поднять собственный член, но в итоге даже кончает без эрекции, впрочем, оставаясь совершенно довольным. Лица смазываются, практически не запоминаясь, когда приходит этот человек. Высокий, с широкими плечами и узкими бедрами, грубовато красивый, будто актер. Он входит тихо, прикрывает за собой дверь. Смотрит на прикованную к кровати жертву. В каталоге это был яркий, живой и чистый мальчик. Очевидно, что уже после первого клиента что-то изменилось, но насколько? И насколько интересным окажется результат. Он хочет домой. Какое-то время это всё осмысленное, что может думать Цинсюань, кроме обвинений себя же. Теперь это почти чередование — он не уверен, что точно помнит по одному ли было на фазу — покорность и тихие слезы сменяются бесшумной или яркой истерикой с попытками вырваться или свернуться в клубок, хоть как-то закрываясь. Плакать уже нечем, только хрипло сглатывать, пытаясь отдышаться. С себя хочется снять кожу, вымочить в щелочи, чтобы ни следа не осталось от прикосновений и жидкостей, от самих ощущений. И снова — он хочет домой. От нового скрипа двери он вздрагивает. Мужчина изучает его. Подходит, садится рядом. Руки затянуты в перчатки, прикосновение черной кожи странно холодное, когда он поворачивает лицо жертвы к себе, ловит взгляд. — Ты помнишь, какое сегодня число? — спрашивает спокойно. Цинсюань вздрагивает. Прохлада возвращает к реальности, как и то, что человек в комнате рядом, а не на нем или виден только в зеркало. И пока ничего не делает. — Двадцать третье? — он потерялся во времени, двадцать третье было, когда был выпускной. Должно быть уже другое, прошло много часов, даже когда он просто проснулся. Но он не знает, сколько. — Двадцать четвертое, — поправляет мужчина. — Восемь вечера. Твой рабочий день начался в два часа дня и будет продолжаться до шести утра. После этого тебе дадут восемь часов на сон, а затем снова пойдут клиенты. Рассматривает его. Пока еще в полном рассудке, легко вернулся. Вряд ли это надолго. Но стоит быть достаточно бережным. Эта жертва явно ценна для своего владельца, и если оказаться тем, кто необратимо сломает ее, можно в лучшем случае потерять доступ к этому красивому телу, а в худшем — иные, более серьезные последствия, которые невозможно предугадать, не зная владельца. Цинсюань замирает, глядя сквозь говорящего. Еще несколько часов этого. Он не выдержит. Ни сегодня, ни дальше. Рука у кожи, которая не касается тела, только лица, почти заземляет. Цинсюань мелко вздрагивает. Если еще немного так продолжится, снова почувствует себя целиком и провалится в новую истерику. Это только один день. А сколько их будет? Мужчина задумчиво рассматривает его, затем кивает самому себе. Встает, чтобы подойти к полкам, осматривает арсенал. Кое-что сразу поправляет, приводит в порядок — его раздражают неправильно лежащие вещи. Оглядывается на жертву, мысленно прикидывает, что можно сделать. Выбирает инструментарий — веревку, небольшой набор разнообразных ударников, возвращается с этим к кровати. Складывает ноги жертвы вместе, начинает связывать щиколотки. Он никуда не торопится — он забронировал три часа, до самого перерыва, и собирается полностью их использовать. Цинсюань дергается было, но быстро затихает. Всхлипывает уже совсем беззвучно. Пока не пытаются снова взять, можно пытаться продышаться. От того, как тело перекладывают как удобно, оно ощущается почти чужим. Цинсюаню страшно, что подвижности станет еще меньше, до замирающего дыхания, но силы, чтобы глупо биться, снова схлынули. Мужчина аккуратно, плотными красивыми витками связывает его ноги от щиколоток практически до колен. Пропускает веревку внутри обвязки, регулируя ее и делая еще плотней, берет жертву за щиколотки и плавно выводит их вверх, заставляя закинуть ноги выше головы. Привязывает к изголовью. Бедра жертвы плотно сомкнуты, защищая яички, а зад невольно приподнялся, удобно подставленный любым воздействиям. Цинсюань теряется. Сначала от происходящего, потом — в пространстве. Так еще страшнее, но именно поэтому он не дергается, позволяя загнуть себя в нужную позу. Сердце колотится, отвратно быстро возвращаются в полной мере сознание и ощущение тела. Мужчина взвешивает взятые ударники, звучит тяжелый шлепок — себе по бедру вначале. Затем деревянное весло, легкое за счет дырчатого узора, опускается на ягодицы жертвы. Сначала удары совсем легкие, мужчина примеряется, ищет нужную силу воздействия, ориентируясь на реакцию. Сначала Цинсюань вздрагивает от звука. Потом даже от первого удара, который все равно, даже ожидаемый, оказывается внезапным. Потом это какое-то время почти убаюкивает: воздействие всего на одну, пусть и почти настрадавшуюся точку. Он хотел бы и дальше молчать или хотя бы просто плакать, но как только удары набирают достаточно силы, они сопровождаются вскриками. Определенная тональность криков мужчину удовлетворяет — без срывов на истерические рыдания, но объемные, страдальческие. Такие и немного более сильные удары проходят по выставленным ягодицам и бедрам, вверх и вниз, чуть более легкие достаются раскрытой сейчас складке под ягодицами. Чем ярче становится кожа, тем более легкие удары — боль меняет оттенок, мужчина аккуратен, чтобы не довести до предела раньше, чем сам насытится. Когда касаются не руки и не чужое тело к телу — легче. Так, что удары сначала даже не кажутся болезненными, а потом благодаря силе оказываются как раз на грани переносимого. Тело привыкает. Цинсюань даже почти успокаивается, можно же сосредоточиться только на этом, не на мыслях, пока от него больше ничего не хотят… Это, оказывается, так ценно. А потом тело начинает отзываться, тем же самым, чем реагировало на грубую и не очень ласку, на толчки внутри… Цинсюань жмурится, мотает головой. Нет, нет, он не может даже от этого! Мужчина замечает изменившуюся реакцию, останавливается. Подходит, чтобы совершенно спокойно проверить член жертвы, рука в перчатке сжимает его аккуратно и равнодушно, будто это прикосновение врача, а не клиента проститутки. Убеждается в наличии эрекции. — Ты мазохист, — говорит спокойно. — Так бывает. Это хорошо — тебе будет здесь легче, чем было бы многим. — Я…это же ненормально, — Цинсюань всхлипывает. Отвечать на обращенное он перестал несколько клиентов назад. Да им и не было надо. Сейчас он, пожалуй, даже ждет, что ему ответят согласием. Да, ненормально. Он сам — ненормален. Раз его телу… — Ему? — нравится. Мужчина пожимает плечами. — Не более чем то, что мне больше нравится причинять людям боль, чем заниматься с ними сексом, — отвечает спокойно. — Это редкость, но так бывает. Отходит, чтобы сменить инструмент, воздух свистит под розгой. Ягодиц она, правда, касается без свиста и почти нежно. Еще один вскрик. Нет, это не должно нравиться. Не должно отдавать волнами теплоты по мышцам. Цинсюань в этом уверен. Это потому что он оказался поломанным, изначально неправильным? Всегда таким был? Но это же никак раньше не проявлялось… С губ срывается более искренний стон, чем, возможно, все до этого. Этот приправлен стыдом, но в куда меньшей мере — омерзением от себя. Мужчина сечет его, сначала мягко, затем немного жестче, и еще немного — так, чтобы звучал громко, чтобы невольно вертел задом, но и подавался под розгу тоже, а в криках, болезненных и объемных, подтоном слышалось яркое, чистое желание человека, впервые познавшего удовольствие за пределами боли. Красивый. Выразительный. Ярко реагирует. Если будет время, можно будет проверить, что у него с остальной болью. Щеки и зад горят, кажется, одинаково. Каждый удар теперь отдается сладким спазмом, выкручивающим мышцы. Цинсюань не думал, что еще осталось, чему так отзываться, но это совсем другое, не такое, как до этого. За это тоже мучительно стыдно, но иначе. Не за то, что делают это с ним, только за свою реакцию. Он и всхлипывает, и кричит, и, почти задыхаясь, выстанывает выдохи. По животу с члена стекает несколько капель. Мужчина очень спокоен, только размыкаются губы, дыхание становится тяжелее. Алые вспухшие полосы равномерно покрывают все доступное пространство, когда он все же откладывает розгу. Подходит, снимая перчатки, прохладные руки касаются иссеченных ягодиц, но, против ожидания, не сжимают, в прикосновении вообще практически нет эротики, только странная смесь исследования, желания помочь — остудить горящую кожу, и почти благоговения. Он впервые встречает того, кто потенциально способен кончить от одной только боли. От боли, которую дарит он. Первые прикосновения, которые скорее успокаивают. Цинсюань затихает на несколько мгновений, прежде чем беззвучно расплакаться, одновременно пытаясь скрыть, что вздохи ещё совсем сбивчивые, даже беспомощно растерянные. Ему правда понравилось? И что кроме такого он заслуживает тогда? Но прикосновения всё ещё почти утешают, позволяя балансировать на грани новой истерики и доверчивого минутного облегчения, пусть тело теперь и требует снова, вызывая отвращение к себе… Мужчина касается алых ягодиц, даже не гладит — перекладывает руки, то ладонями, то тыльной стороной кистей. Кивает сам себе вскоре, надевает перчатки снова и аккуратно выправляет гениталии жертвы между его бедер, подставляя под любое желаемое воздействие. Яички и самый кончик члена видны теперь сзади, зажатые между все еще плотно сомкнутых ног. Но вместо маленькой мягкой плети, которая уже им доставалась от другого клиента, мужчина снова берет розгу. А вот так — страшно. Очень. Очевидно, что будет дальше, но Цинсюань боится даже не столько боли, — она всё-таки смазывается, хоть и не сильно, но все-таки. Её он просто устал бояться, — сколько того, что ему может понравиться и это. Тогда он на себя даже если кожу снимет и простирает, смотреть не сможет. Всего себя между молекулами мылом не протрешь. Мужчина кладет розгу на бедра жертвы, проводит вдоль них, проверяя, насколько она будет задевать гениталии при обычных ударах. Едва-едва, и его это не удовлетворяет. Он обходит кровать, становится в ногах, самым кончиком розги касается округлых, беззащитно выставленных яичек. Улыбка жертве не видна, и хорошо — она настолько хищная, что могла напугать. Розга поглаживает нежную кожу мошонки, затем слегка похлопывает по ней. Смещается, чтобы задевать и головку члена тоже. Это все еще больше похоже на хлопки, чем на удары, но со временем они становятся сильнее. Это не может нравиться. Не должно. Никак не должно. Но по телу от паха предательски разливается жар. Цинсюань неловко пытается дернуться, смазывая один удар, но деться некуда, подвижности в позе не хватает, зато открытости — весь он. Жаркая дрожь доходит до плеч, мысли путаются, обжигая самой идеей, что может быть сильнее. И что это может быть не хуже, чем сейчас. Он тихо постанывает, кусая губы — в начале, постепенно начиная звучать громче. В другой позе член бы уже не просто стоял, а слегка вздрагивал бы сам. Так — просто усиливаются ощущения. Розга ложится на нежные места аккуратно — мужчина прекрасно помнит про длительные повреждения, а всерьез бить по яйцам равно рисковать как минимум очень плохим синяком или водянкой. Нельзя. Но все же сильнее. Еще сильнее. На доступном пределе — десяток ударов, не больше, и он переходит на прежнее место. Свистит разрезаемый воздух, пугая, но рука замедляется в конце. Удар оставляет багровый, мгновенно вспухший след, но не более, и проходит там, где не задевает гениталии. Интересно, как это ощущает жертва. Цинсюань уже страдальчески вскрикивает после каждого удара, срываясь на стон на конце звука. Больно, жгуче, но хорошо. Но выкручивает удовольствием, почти ничем не перекрываемым. Даже стыд временно отошел на край сознания. Цинсюань бы гнулся, будь у него такая возможность — только не знает, от боли или от удовольствия. Удар просто по коже добивает до края, вынуждая переступить за него. Цинсюань кончает с долгим звенящим стоном, срывающимся на жалкий совершенно всхлип. Жертва очень хорошо ощущает. Мужчина крупно вздрагивает, замирая, пережидает собственный специфический пик удовольствия, не сопровождаемый ни эякуляцией, ни даже эрекцией, все только в голове и в том, как на миг почти болезненно сводит все мышцы в теле. Садится на край кровати — ноги ватные и не держат. Первые несколько мгновений в голове чистейшая блаженная пустота. Нелепо, но сейчас Цинсюань чувствует себя так легко, что даже не пытается укорять себя за то, как хорошо ему эти секунды… Или несколько минут? Это потом наваливается постепенно комом. Даже в таких условиях он умудрился кончить! Что это о нем говорит? Ничего хорошего. Если даже такое его телу нравится — как он может жаловаться, что это против воли? Что он этого не выбирал и здесь насильно? И от чего ему так хорошо, от того, что отхлестали по члену? Он отвратителен. Но даже в этом состоянии сознания тело расслаблено — уже сдалось окончательно, добирая странного, но почти отдыха в ощущениях. Мужчина сидит еще некоторое время, затем говорит: — Спасибо. Ты потрясающая жертва. Встает, салфетками обтирает розгу от пота и попавшей на нее спермы, вешает на место. Туда же отправляется весло и не потребовавшиеся ударники, но на этом мучения жертвы не заканчиваются. Просто вместо чего-то крупного мужчина берет шипастое колесико на ручке — такие используют для работы с кожей, намечая линии будущих швов. Очень легкое прикосновение, последовательность слабых уколов по горящей коже. Воздействие на грани чувствительности — и на грани переносимого для замученного, но все еще нежного тела. Невыносимо даже касание воздуха, не то что прохладных шипов. Цинсюаня продергивает всем телом, до рваного вздоха и брызнувших слез. Слишком много даже этого, чтобы не задрожать под прикосновениями металла. Тело, только что бывшее почти невесомым, снова тяжелеет, напрягаются уже слишком очевидно мышцы. Цинсюань не выдержит ещё раз. Нет. И — от такой малости? Впрочем, сейчас размер воздействия он совершенно не понимает. Он даже где он понимает чудом. Похоже на истерику и одновременно плато оргазмов из-за гиперчувствительности. Раньше он видел такое только у женщин. Действительно потрясающая жертва. Колесико проходит по пылающим ягодицам и бедрам, вычерчивает невидимые линии. Тело под ними дрожит так крупно, что иногда зубчики впиваются в кожу почти до крови, а иногда едва касаются. Мужчина отводит инструмент в сторону, ждет, пока дрожь или утихнет, или он убедится, что этого не дождаться. Дрожь не проходит, лишь становится слабее. Цинсюаня продолжает протряхивать, без дополнительного воздействия из стонов унося реакицю во всхлипы и новую порцию слез. Спазмы проходят по грани, почти снова скручивая тело, но едва-едва недостаточно. Цинсюань одновременно хочет, чтобы все прекратилось, и… чтобы прекратилось иначе, дав разрядку и в этот раз. Мужчина кивает сам себе, видя реакцию. Новая, очень легкая линия уколов пересекает натянутую кожу на яичках. И еще раз. И еще. Накрывает волнами. Цинсюань не уверен, считать ли это одним разом. Все сливается в одну линию мучительного удовольствия, вынуждающего все же пытаться выгнуться даже в такой позе, но заканчивающегося полной дезориентацией и ощущением, что тела нет вовсе. Как он тихо скулит, Цинсюань даже не слышит. Жертву продолжает размазывать, даже когда семя больше не течет, а у тела едва остаются силы дрожать. Мужчина жестоко улыбается. Колесико с силой проходит по мокрой, беззащитно открытой головке члена, шипы глубоко вдавливаются в плоть. Ограничения на потерю сознания у этой проститутки не было. Цинсюань уже не знает, на каком свете, когда колесико прокатывается и там. Тихий сдавленный стон, прежде, чем тело обмякнет, а сознание провалится в благословенную темноту. У чего угодно есть предел. А вот теперь мужчина все-таки расстегивает брюки, отложив инструмент. Чувствует себя безумцем — ново для него, почти пугающе и хорошо. Вообще обнаружить у себя эрекцию достаточно ново. Он почти сразу кончает, забрызгав семенем алые ягодицы, и не чувствует себя удовлетворенным. Что ж, бессознательные — новый для него кинк. Что только ни обнаружишь в себе даже после сорока. Сомкнутые бедра дают неожиданно больше стимуляции, чем уже слишком растраханная дырка. Самому от себя несколько неприятно, но это не повод уходить от оплаченной жертвы неудовлетворенным. Цинсюань приходит в себя уже один. Ноги ноют, как и задница. И бедра. И руки. И всё тело. А ещё… Тот мужчина сказал, это только половина даже сегодняшнего дня? Цинсюань хочет расплакаться снова, но уже нечем. Просто нечем. И шевелиться сложно, да и очень ограниченно возможно. Сначала он лежит, глядя на собственное отражение на потолке. Грязный. Весь, даже с тем, что тело обтерли. Не в этом же дело. Он закрывает глаза, почти проваливаясь в подобие транса. Вспоминает, как дышать: сначала срываясь на сухие всхлипы, потом затихая. Через полчаса к нему заходит новый клиент. Потом следующий. Следующий. Еще один. Свеженькую проститутку трахают, впервые берут в рот, потом в горло, сунув кляп-расширитель. Заливают спермой всего — во второй половине чаще бронируют часы те, кто любит грязное, откровенно использованное, потому что у большинства здешних проституток нормальная уборка и уход только после рабочего дня, и если до перерыва еще есть шансы получить достаточно свежее тело или самому наскоро привести его в порядок, то во время второй смены подобное практически невозможно. Клиенты зовут его шлюхой и блядью, проходятся по тому, какой он красивый, какая уже растраханная у него дырка, как он скулит и стонет. Трахают чаще, чем бьют, но и бьют тоже. Вымучивают эрекцию, уже сухие оргазмы. Отвешивают пощечины, когда он реагирует не так, как им хочется. Шестнадцать часов почти бесконечны, но наконец за последним клиентом закрывается дверь и новый не входит сразу. Почти полчаса паузы, а затем дверь открывается снова. На пороге стоит Хэ Сюань. Цинсюань не хочет ничего ощущать. Не хочет видеть. Слышать. Чувствовать кожей и всем телом. Во рту мерзкий привкус. Тело ноет только сильнее, болит целиком, тем более анус. И до последнего ещё реагирует, вызывая омерзение, вторящее сказанному за сегодня. Слез уже не осталось, только беззвучные спазмы, застревающие в горле. От звука открывающейся двери Цинсюань вздрагивает всем телом, ловя фигуру в отражении. Здесь удушливо пахнет потом и спермой. Хэ Сюань щелкает выключателями, первым для принудительной вытяжки, вторым для нормального яркого света, а не рассеянного «томного», который горит по умолчанию. Проходит в ванную, оглядывается. Вытирает влажный пол, включает воду, убеждается, что сразу идет теплая. Затыкает ванну пробкой. Выходит снова в спальню, стягивает черную косуху и выцветшую до серого футболку — сейчас он максимально не похож на Мин И, который всегда ходил в приличном. Начинает возиться с первым наручем. Цинсюань толком не успевает разглядеть, кто зашел. Свет сверху слепит, вынуждая зажмуриться. Он рефлекторно дергается от коснувшейся запястья при расстегивании руки. Только не ещё, он не выдержит больше. Хэ Сюань сжимает его запястье, удерживая. Это оказывается даже легче, чем ожидал — Цинсюань совсем слабый. Удобно. Значит, расстегнуть один наруч, обойти кровать, расстегнуть второй. Поднять Цинсюаня на руки и отнести в ванную, чтобы опустить в пока полупустую ванну. Цинсюань дергается от каждого прикосновения. Совершенно безнадежно, но отчаянно. С трудом наконец понимает, что больше не пристегнут, и осознает, кто с ним рядом. — Мин-сюн? — он помнит, помнит, что зовут не так, отчаянно хорошо запомнил. Но с губ слетает все равно почти облегченное, с надеждой: это все ужасный сон и он просыпается. Хэ Сюань поджимает губы, лицо становится жестче. Он встает, снимает душ со стойки, переключает воду на него и поливает грязного Цинсюаня с головы до ног. Мог бы запомнить настоящее имя. Это не так сложно. — Я… Прости, — беспомощное, то ли за имя, то ли вообще. Цинсюань не чувствует воду. Точнее, ощущает её как отсутствие воздуха, мягко обволакивающее. — Я… — он не знает, что пытается сказать. Растирает бездумно запястья. Спутавшиеся волосы липнут к спине и плечам. Он смотрит на Хэ Сюаня как побитый щенок. Не пытается ни встать, ни сам обтереться. Разве он и это заслужил? Хэ Сюань кладет душ в ванну, берет шампунь и начинает мыть Цинсюаню голову. Совершенно спокойно и молча. Это была часть договора с борделем — он полностью самостоятельно ухаживает за отданным в аренду человеком. В комнате сейчас приберут, все вымоют, продезинфецируют, сменят постельное белье и оставят еду для Цинсюаня, но ухаживать никто другой за ним не будет. Цинсюань затихает вовсе. Сейчас не больно. Ну… Почти. Тело все ещё ноет, вход щиплет вода, но все равно. Парадоксально — этот человек его и отдал сюда! — хочется цепляться за руки и прижиматься. Просто потому, что Мин И — из жизни до этого ада. До того, как мир рухнул. Только это не Мин И. Это Хэ Сюань. Но сейчас для измученного Цинсюаня разница размыта. Хэ Сюань промывает грязные, запачканные спермой волосы, дотягивается до бутылки с бальзамом, наносит его. Надевает на Цинсюаня плотную полиэтиленовую шапочку, чтобы волосы не мешали купать его дальше. Мочалка, мягкий гель для душа — скорее очищающее масло без запаха. Хэ Сюань вынимает пробку, вода, смывшая большую часть грязи, уходит в слив. Цинсюань выглядит маленьким и совершенно беспомощным на дне большой ванны, мокрый и скользкий от пены. Хэ Сюань обмывает все его тело, включая крайнюю плоть и щель между ягодицами, но руки нигде не задерживаются. Точно так же можно было бы мыть вещь. Цинсюань не дергается и не мешает. Даже прикосновения вызывают лишь вопрос, не противно ли М-… ему его касаться. В какой-то момент прорывает в очередной раз, и он начинает беззвучно вздрагивать, несмотря на то, что слез уже нет. Он отвратителен. Но он же не был таким? Он же ничего не сделал. Не знал. Но должен был? Он виноват? Губу в какой-то момент он всё же прокусывает до крови, пытаясь успокоиться. Почему он… Да. Не подумал. У него просто не осталось жидкости в организме на слезы. — Эту воду можно пить, — говорит Хэ Сюань, в ладони давая Цинсюаню воду из-под крана. Она не слишком вкусная, но не опасная — во всем Призрачном городе такая. Хэ Сюань живет неподалеку и точно так же ее пьет. Цинсюань пьет с рук с той доверчивостью, какую сложно ожидать от человека после событий последних двух дней. Выпивает до капли, хорошо хоть не пытается слизнуть последние. Только теперь понимает, насколько хотел пить. Жмурится, чтобы не попытаться тут же выплакать столько же, сколько выпил. Хорошо, водный обмен не настолько быстр. Хэ Сюань дает ему еще и еще, пока не убеждается, что Цинсюань напился вдоволь. Только после этого возвращается к купанию — снова берет душ, смывает пену. Снимает шапочку, чтобы распутать и сполоснуть волосы от излишков бальзама. Выключает воду и отходит за огромным пушистым полотенцем — это лежало в шкафу, предназначенное для работника, а не для клиентов. Заворачивает в него Цинсюаня. Цинсюань совсем доверчиво жмется ближе к нему, окончательно потерявшись. Возможно, не вода бы — шарахался наоборот, а так… Так похож на мокрого уличного котенка больше, чем на себя. Слова, услышанные за день, крутятся в голове, лишая словно бы права на собственные чувства по поводу произошедшего. Снова складывает в слезы. Хэ Сюань обнимает его. Не думает, просто держит очень крепко, прижав к себе. Потом встает, взяв на руки, переносит в комнату. Там успели прибраться, влажный пол блестит в резком свете, сильно пахнет апельсинами. На раскладном столе в углу картонная одноразовая посуда — глубокая миска с яичным супом, лоток с баоцзы. Хэ Сюань опускает свою ношу на стоящий рядом такой же раскладной стул. — Ешь. Требуется несколько мгновений, чтобы Цинсюань прекратил цепляться за отпустившего его Хэ Сюаня как утопающий за соломинку и еще несколько — чтобы вообще понял, что от него хотят. На еду смотрят растерянно, словно не понимают, что с ней делать. Хэ Сюань смотрит на него. Ждет реакции. Потом вздыхает раздраженно, ногой выдвигает из-под стола второй стул, садится и зачерпывает ложкой суп. — Открой рот. Значит, накормит его так, раз Цинсюань за сутки разучился пользоваться ложкой. Цинсюань моргает еще раз. Пытается встряхнуться. — Я могу сам… прости, — хочется извиняться, долго, много, словно это хоть что-то отменит. Но рот открывает. Хэ Сюань засовывает ложку ему в рот. Может, Цинсюань и может поесть сам, но пока на это не похоже. Цинсюань проглатывает суп и пытается перехватить ложку. Это глупо, но за такую слабость и растерянность стыдно сейчас едва ли не больше, чем до этого за все, что было. Хэ Сюань отдает ему ложку, не мешая быть самостоятельным. Наблюдает — надо, чтобы Цинсюань все съел. У него и так только один прием пищи в день будет, это мало, поэтому нужно, чтобы хотя бы в этот один он ел досыта и больше. Цинсюань ест, правда, вкуса еды не чувствует. Только то, что руки все еще ощутимо подрагивают, поэтому выходит медленно. В горло еда лезет только с видимым усилием, подташнивает. — Не спеши, — коротко приказывает Хэ Сюань. — Это нужно съесть целиком, но не обязательно за один раз. Смотрит на Цинсюаня. Потом в стену. Ему… странно. От всего. — Прости, — Цинсюань повторяет шепотом. Но ест дальше. Если остановится — больше ничего не полезет. Каждые пару ложек вскидывает тревожный взгляд на Хэ Сюаня. Суп кончается и Цинсюань тянет руку за баоцзы. Хэ Сюань не останавливает его. Просто изучает выкрашенную в черный стену, следит за неровностями краски — ее явно клали кистью, а не накатывали валиком. Ждет. Когда Цинсюань доест, нужно будет дать ему время на туалет и снова пристегнуть к кровати. Спать он будет уже так. — Прости, — повторяет зачем-то, прежде чем занять рот булочкой и уткнуться взглядом в пол. — Пожалуйста, — он не знает, зачем повторяет. Интересно, Хэ Сюань рад тому, что сейчас с ним? Должен же радоваться, наверное? Хэ Сюань коротко пожимает плечами, кивает на оставшиеся баоцзы: — Ешь. Он не знает, что чувствует и что думает. Он вообще ничего не знает. Но эту неделю Цинсюань так или иначе отработает здесь. Договор аренды заключен на неделю с обещанием продления. Точка. Цинсюань берет следующую булочку. Сглатывает. Ничего не закончится. Это становится очевидным с каждой булочкой, с каждой минутой. Не плакать. Не плакать. Это ничего не изменит, только больше будет болеть и так гудящая голова. Хэ Сюань дожидается, когда он доест. Велит: — Встань. Обхватывает вокруг талии, не давая полотенцу соскользнуть, страхует за локоть, но заставляет Цинсюаня хотя бы часть веса попробовать удержать самостоятельно. Сначала ноги подгибаются, и сначала не падает Цинсюань только благодаря поддержке. Потом хоть немного выравнивается. Тело слушается лучше, чем когда Хэ Сюань только пришел, но сейчас ощущается совсем чужим. Хэ Сюань отводит его снова в ванную, перехватывает, чтобы открыть дверь в кабинку туалета. — Или зови, или выходи сам потом. Помогает не упасть и не утопить полотенце, разворачивается и выходит. Садится на стул. Через несколько долгих минут достает телефон. Можно делать что-то осмысленное, пока ждешь. Выходит Цинсюань сам, хоть и держась за стену. Шаги неуверенные, как и весь вид. Цинсюань догадывается, что будет дальше, до желания не выходить из кабинки просто чтобы не встречаться с тем, что будет. Но все равно приходится. Хэ Сюань поворачивается к нему, смотрит. Можно было бы что-то сказать, хотя бы просто велеть лечь, но Хэ Сюань вместо этого встает, подходит к нему. Направляет к кровати, сесть на край, лечь. Тянет одну руку к наручу, собираясь снова пристегнуть Цинсюаня к изголовью. Действовать намного проще, чем говорить. — Нет, нет, пожалуйста, не надо, не снова, пожалуйста, — на фоне того, что было до, Цинсюань действительно серьезно сопротивляется. Он не сможет еще раз выдержать это даже сутки. Хэ Сюань заставляет его лечь. Коленом прижимает плечо, пристегивает руку к изголовью. Так же силой выпрямляет и пристегивает вторую. — У тебя семь часов, — говорит достаточно громко, чтобы перекрыть мольбы. — Потрать их на сон. Разворачивается и уходит. Цинсюань дергается, пытаясь освободиться. — Пожалуйста! — влетает уже в закрывающуюся дверь. В пустой комнате он плачет громко, но все тише. Семь часов? Минимум один ушел на истерику. Он виноват в том, что случилось, и что происходит. Только он.