Will I make it out alive

Хэ Сюань договаривался на свободный доступ к камерам в комнате и теперь иногда подключается к ним. Это… тоже странно ощущается. Ненавистью. Мрачным удовлетворением. Банальным возбуждением. Чем-то еще. В начале смены более приличные клиенты. Те, кому интересно и поговорить, и даже пожалеть вчерашнего девственника. Ласковая женщина, игрушками доведшая Цинсюаня до гортанных стонов. Пожилой мужчина, предпочитающий простой и неприкрытый садизм, заставивший жертву орать и рыдать от боли. Смешливый юноша, который много целовал его и рассказывал, какой Цинсюань красивый, а потом оттрахал его на удивление большим собственным членом, заставив дважды кончить под собой. Клиенты, похожие и непохожие друг на друга, после перерыва снова более простые, кто приходит просто выебать или избить, без всяких выдумок. Хэ Сюань заранее покупает заживляющий гель, досадуя, что не сделал этого вчера. Когда у Цинсюаня заканчивается смена, Хэ Сюань просыпается по будильнику перед работой. Два часа на бордель, потом собственная жизнь, где все еще есть работа, теперь в Призрачном городе, долги и обязательства. Между последним клиентом и Хэ Сюанем в этот раз проходит чуть меньше времени. День превращается в одно сплошное цветное пятно разных оттенков. С ним говорят и сначала он даже слышит, что именно ему говорят. Цинсюань кричит, плачет, стонет и жалко поскуливает. Клиенты прикасаются, берут его: все по-разному, но от количества и форм он прекращает чувствовать тело своим еще к середине дня. Он заслужил — бьется в голове одновременно объяснением безумия вокруг и с ним, отчаянием и единственной мыслью, что остается к вечеру. Нет, не единственной. Он хочет, чтобы это закончилось. Можно вместе с ним. Он не может так. Просто не может. К приходу Хэ Сюаня от сознания остается еще меньше, чем вчера, но зато и на звук Цинсюань реагирует ярче, разворачиваясь как может. Хэ Сюань смотрит на него. Щелкает выключателями, как и вчера. В груди почему-то тяжело. Он подходит, чтобы расстегнуть наручи. Цинсюань дергается от его рук как и вчера, даже сильнее, чем вчера, глаза в этот раз после включения света не открывая. Он не хочет смотреть. Он ничего не хочет, просто не быть, совсем, до последней мысли. Хэ Сюань снова удерживает его силой, заставляя не мешать себе. Освободить, взять на руки, унести в ванную. Уложить на дно, облить теплой водой, заткнуть ванну пробкой и вообще пустить воду набираться. Дать в ладонях, чтобы мог пить. Внутри тягуче странно. Истерика становится тихой, до беззвучных слез, но сколько-нибудь трясти Цинсюаня прекращает, только когда его поят. Тогда он продолжает только всхлипывать, мелко вздрагивая, но дышит и пьет. Сейчас его не трогают. Если будет как вчера, больше сегодня и не будут. Вот бы было как вчера. Хэ Сюань поит его вдоволь, как и вчера. Потом точно так же начинает купать, сняв с себя куртку с футболкой, промывает волосы. Ему мучительно странно, и он не хочет искать более точных слов для собственных чувств. — Пожалуйста, — Цинсюань просит, снова не зная, о чем. Чтобы его отпустили? Простили? Все же убили из специфического милосердия? Не уходили от него, не бросали здесь одного? Волосы мокрые и тяжелые. Вода успокаивает, как и чужие руки, единственные из всех сегодня прикосновения, которые ничего от него не хотят. — У тебя восемь часов, — тихо и очень ровно говорит Хэ Сюань. — Один я буду здесь. Потом ты будешь спать. Смывает пену с волос Цинсюаня, снова наносит бальзам, как и вчера. Длинные волосы нельзя так часто мыть, но здесь нет выбора. Без ежедневного мытья они все время будут пахнуть спермой. Потом только сбривать. «Потом»? У него разве будет «потом»? Однажды. Хэ Сюань отказывается думать дальше. — Не уходи, — просит открыто. Зачем ему это? Сам не знает. Просто с ним спокойнее. Когда он тут — кажется, что это сон и он вот-вот закончится. Цинсюаня опять накрывает приступом слез. — Час — не уйду. Хэ Сюань надевает на него полиэтиленовую шапочку, выпускает воду из ванны, чтобы искупать. Мочалка, гель для душа. Начать оттирать слабое, почти бессильное тело, переворачивая его при необходимости. То, насколько Цинсюань кукольный, тоже вызывает странные чувства. Час. Час, в который ничего не случится. В который будет только… Хэ Сюань. На час больше, чем ничего. Цинсюань понимает, что все равно в конце этого часа будет отбиваться и пытаться цепляться за него, хоть и не заслужил, но это будет через час. Смыть пену с тела, снять шапочку, смыть излишки бальзама с волос. Достать полотенце, закутать в него, отнести в комнату, где уже снова поставили еду — примерно то же самое, хотя пахнет иначе — другой бульон, другая начинка у булочек. — Ешь. Хэ Сюань думает, что к концу недели они оба привыкнут к этому распорядку. Цинсюань ест, в этот раз глядя на Хэ Сюаня совсем безотрывно. Словно он исчезнет, когда Цинсюань отведет взгляд. Словно то, что он здесь, что-то меняет. Хэ Сюань не может долго выдерживать этот взгляд, но и ничего не запрещает. Просто смотрит в стену и ждет, пока Цинсюань доест. Потом туалет, отвести в кровать. Решает — если останется время из обещанного часа, правда посидит с ним, или уже пристегнутым, или до того, как это сделать. В этот раз за него цепляются активнее, стоит подойти к кровати. Цинсюань помнит, что будет дальше. Он не хочет. Не надо. Пожалуйста. — Пожалуйста, нет, — Цинсюань ловит руки Хэ Сюаня, глядит почти отчаянно. Хэ Сюань укладывает его силой. Это легко — Цинсюань совсем слабый. Пристегивает руки, хотя еще есть немного времени. Проговаривает вслух: — Я буду с тобой еще десять минут. Но ты будешь лежать. Если его не пристегнуть, все эти десять минут за Хэ Сюаня будут цепляться, а ему это не нравится. — Не уходи, пожалуйста, — словно не верит ни слову или десяти минут мало просит Цинсюань. Кусает и без того обкусанные губы. Интересно, а он бы стал его трогать? Нет, ему бы никогда такое не было нужно. Тем более, что они столько общались раньше, он бы легко мог… Мысль глупая до нервного смеха, слабо отличающегося от слёз. Хэ Сюань садится на кровать рядом, кладет руку на локоть Цинсюаня, слегка сжимает. Больше никаких прикосновений, только это. И действительно пока не уходит. Ставит на часах таймер — десять минут. Это будет на две минуты больше суммарного часа, но он уже пообещал. Цинсюань облизывает губы. Смотрит так же — словно от его взгляда время остановится и будет хотя бы не страшно. Что все замрет в этой точке и так и останется. Хэ Сюань смотрит на собственную кисть. На тонкую руку Цинсюаня. На черный наруч, не только охватывающий запястье, но и скрывающий почти всю кисть. Когда часы вибрируют, обозначая конец таймера, встает. — Спи. Я приду завтра. — Пожалуйста! — еще минуту хотя бы. Лучше больше. Не оставаться здесь одному. Не в комнате, где ему говорят все эти вещи, где он сам — вещь. Цинсюань дергается бессмысленно. Хэ Сюань молча выходит из комнаты, не оглядываясь. Это тяжело. Раздражает, насколько на самом деле тяжело. Он встряхивается, как мокрая собака, и идет на работу. Снова будет временами смотреть на телефоне трансляцию с камер. Снова поздно ляжет спать, проснется по будильнику и придет ухаживать за своей «собственностью», сданной в аренду борделю. Очень странно знать, что Цинсюань, младший господин Ши, здесь именно на таких условиях. Странно и мрачно приятно.