Will I make it out alive

Дни сливаются в один. Точнее, сливались бы, если бы не появления Хэ Сюаня. Кошмар наяву продолжается: желающих молодого красивого мальчика больше, чем окон в «расписании». Приходят те, кого уже видел, и новые люди. Каждый как минимум касается всего, как максимум… Пока как максимум — трахают или бьют. К концу недели Цинсюань уже не считает тело своим. Оно плохо слушается, больше реагируя на клиентов, чем на владельца. Слова врезаются в память. Шлюха. Красивая игрушка. Грязный мальчишка. Заслужил. Существуешь, чтобы тебя драли. Тебе это нравится, да? Слова мешаются в ком с липкостью тела, с запахом спермы и пота, въедаются в кожу и мысли. Цинсюань хочет умереть, домой, не видеть и не слышать, потерять чувствительность… Но больше всего он хочет, чтобы вернулся Хэ Сюань. Возвращение Хэ Сюаня — гарант нескольких часов передышки. Того, что аккуратные руки вернут немного в сознание, что с него смоют всю грязь… Гарант того, что несколько секунд в мире будет Цинсюань. Он ждет, пытаясь считать про себя, прикидывать время, никогда не угадывая. Между адом и мелкими пересменками клиентов жизнь Цинсюаня превращается в зависимое ожидание. Седьмой день. Хэ Сюань еще три дня назад сказал, что заберет «собственность» из борделя. Не разрывая контракт, позже вернет снова, но сейчас у мальчика, который в каталоге значится цветом Цин, будет отпуск. Привычный уже ритуал — прийти, снять куртку и футболку, отстегнуть Цинсюаня, отнести в ванную. Одно отличие — сегодня Хэ Сюань пришел с небольшой сумкой, которую бросил в ногах кровати вместе со своей одеждой. Сегодня к нему льнут уже не очень понимая на каком свете. Взгляд фокусируется с трудом, едва цепляясь за предметы. Только на него смотрят с узнаванием и неуверенно улыбаются. Просить прекратить это Цинсюань перестал. Просит раз за разом только остаться Хэ Сюаня. Тело не слушается совсем, ноя от статичного положения, от всего вынесенного от грубых ласк до незаметных побоев. Но несмотря на это Цинсюань практически счастлив. Пришел Хэ Сюань. Это хотя бы час покоя. Вымыть голову. Потом тело. Хэ Сюаню не нравится, насколько бессильным стал Цинсюань, он даже тянется к нему и цепляется с заметным трудом, совсем слабо. Завернуть в полотенце, отнести за стол, чтобы поел. Отвести в туалет — с каждым разом Цинсюаню все сложнее держаться на ногах. Оставшись ненадолго один, Хэ Сюань открывает сумку, вынимает купленную для Цинсюаня одежду — белье, мягкая футболка, «плюшевый» спортивный костюм, носки и кроссовки. Складывает на кровати все, кроме обуви. Цинсюань смотрит на вещи с недоумением, да и то только потому, что следит, не отрываясь, за Хэ Сюанем, словно боится, что тот исчезнет и комнаты, стоит отвести взгляд. Смотрит. Переводит взгляд назад на Хэ Сюаня. Не двигается, не тянется к вещам. Разве это имеет к нему отношение? — Одевайся, — велит Хэ Сюань. Сажает Цинсюаня на кровать, но не так, как обычно, дает трусы — белые плавки. — Я заберу тебя с собой на несколько дней. Не навсегда. — …заберешь? — в голосе недоверчивое, совсем детское счастье, словно вторую половину не услышали. Цинсюань заставляет себя взять плавки и натянуть на себя. Заберет. Он его заберет. Сегодня больше ничего не будет. И завтра тоже. — Спасибо, — голос скачет и вдрагивает. Хэ Сюань молча дает ему футболку. Странно. Счастливый такой. Собственное состояние Хэ Сюаню очень не нравится. Футболку надевают, путаясь в ней, немного быстрее, чем могут сейчас. Вдруг Хэ Сюань передумает! От мысли скручивает живот ужасом. А ведь он может передумать в любой момент. Следующую вещь Цинсюань берет сам, слишком сильно сжимая плохо слушающиеся почему-то пальцы. Хэ Сюань следит, как надевают носки и спортивный костюм, помогает с обувью. — Идем. Скорее всего, его опять придется поддерживать. К счастью, здесь недалеко. За него снова цепляются, слабее чем до этого, но только потому что сил не хватает. Цинсюань улыбается нервно, но счастливо. Его отсюда заберут. Хэ Сюань его отсюда заберет. Сколько же он здесь был? Он то жмется к Хэ Сюаню как все тот же доверчивый котенок, то вздрагивает от каждого шага. Хэ Сюань ведет его, обнимая за талию. Здесь, в Призрачном городе, можно позволить себе подобное даже на улице. Дом-муравейник, лифт, маленькая квартира. Хэ Сюань подводит его к кровати. — Можешь отдохнуть. Но я хочу, чтобы ты заново научился ходить сам, без поддержки. — Я… да. Хорошо, — Цинсюань порывается сразу встать, но оседает обратно. Виновато улыбается. Придется действовать медленнее. Цинсюаню это не нравится, страх, что он разочарует, стоит у горла. Он ложится и делает то, что не мог в борделе — сворачивается в комок. — Я пойду на работу, — проговаривает Хэ Сюань. — Ты останешься здесь. Я тебя запру, чтобы ты никуда не ушел и к тебе никто не вломился. Цинсюань кивает, не разворачиваясь из клубка. Какое облегчение, что можно лежать вот так… Снова начинает колотить, но это не страшно. Не страшно. Да. Цинсюань убеждает себя, ещё находя силы почти ровно дышать. Хэ Сюань морщится — в уличном на кровать, но только садится рядом, чтобы снять с Цинсюаня кроссовки. — Дай одеяло вытащить, — ворчит. Укрывает его, прямо как есть, в спортивном костюме, подтыкает одеяло. — Спи. Проснешься — в холодильнике есть еда. Для Цинсюаня сейчас ночь, а в Призрачном городе все равно нет естественного света, а с ними и окон. Хэ Сюань щелкает выключателем, оставляя только слабую подсветку из желтой диодной ленты по контуру кухни, выходит и запирает дверь, в том числе тот замок, которому изнутри тоже нужен ключ. Так Цинсюань точно не сможет уйти. Цинсюань пугается темноты. Боялся только совсем маленьким, а теперь опять. Теперь страх имеет форму и запах, имеет данные в ощущениях ужасы. Цинсюань невольно вцепляется в запястье, пытаясь осознать: нет, это не «рабочий день». Он у Хэ Сюаня — которого, по аналогии, хочется звать сейчас Хэ-сюном: пугающий компромисс прошлого и настоящего. Хэ Сюань вернется. Он обещал. Но там он тоже уходил. И потом было то, от чего хочется снять кожу, не быть вовсе. Цинсюань с удивлением понимает, что последние несколько минут растянулись на вечность, а он расцарапал себе руки и шею, словно правда пытался стянуть кожу. Глупо как. Все равно ведь не поможет. Он и так как с оголенными нервами… Надо включить свет, чтобы кошмар отступил. Так будет легче. Когда Хэ Сюань приходит — всегда светло. Чтобы дойти, требуется усилие, на котором силы не заканчиваются совсем, но близки, а вот сознание уже держится плохо. Тело измотано, разум и того хуже. Он, все так же придерживаясь за стену или что на ней, подходит к холодильнику, пытается отломить кусок булочки: больше не влезет. Берет в итоге всю. Вкус другой, не как в борделе. И булочка другая. И от холодильника пахнет едой. Он захлопывает дверцу и закрывает глаза. Пытается дышать. Все хорошо. Его забрали. Все хорошо. Не хорошо: Хэ Сюань сказал, что его вернет. Он не хочет. Он больше не выдержит. Возможно, не попадись ему на глаза нож у мойки, он бы не попытался вовсе. А теперь — очнулся только когда до тела дошло, что края раны жгутся. Полоснул удачно: даже крови не так много, но накрывает все равно страхом и слезами. Он не хочет. Не так. Он вообще ничего этого не хочет, он просто хочет чтобы все закончилось. Чтобы не было плохо. Чтобы все оказалось кошмарным сном. Сил, чтобы сунуть руку под кран, хватает, хотя его и покачивает. Дальше он просто садится у мойки на пол, бездумно укладывая руки так, чтобы не перепачкать костюм еще больше. И на кровать теперь нельзя. Он же не хочет испортить постельное? Логичные мысли и истерика идут параллельно друг другу, перекрывая то слезами, то отрешенным взглядом в пространство и на руки. Кажется, он так и сидит до возвращения Хэ Сюаня. Хэ Сюань совершенно спокойно работает — очень странно снова стать бариста, только теперь в городе, существующем вне закона, странно и больно, зато за это платят, а работы для айтишника-недоучки здесь не нашлось, — заходит в магазин, чтобы купить продукты на неделю, возвращается домой. Включенный свет сам по себе его не беспокоит — конечно, Цинсюань ведь не проспал весь день, а когда встал, включил. А потом он смотрит сначала на кровать — пустую, потом в сторону кухни. Роняет тяжелый пакет с продуктами. От ужаса встают дыбом волоски на загривке, но через мгновение Хэ Сюань понимает — живой. Идиот. Цинсюань поднимает голову на звук. Кровь остановилась достаточно быстро, но перебираться на кровать он побоялся, остался сидеть на полу кухни. Да и вставать, когда сполз, потому что не удержался, было сначала сложно, а потом уже и тут ничего… — Прости. Я уберу. И застираю, — ну да, точно, он же не вытер и штаны испачкал… Хэ Сюань быстро подходит к нему, садится на корточки рядом. Заставляет выпрямить руку, смотрит на длинный порез, благо, неглубокий и не задевший вены. Прикрывает глаза. Идиот. Оба. Как Хэ Сюаню вообще в голову пришло оставить его не прикованного. — Прости, — повторяет Цинсюань, сначала попытавшийся дернуться в сторону от резкого движения. — Я больше не буду, — улыбается неровно, виновато. Не будет. Пока разума больше импульса. — Больше ты и не сможешь, — ровно поправляет его Хэ Сюань. — Сиди. Встает сам, достает аптечку из подвесного шкафа, оттуда обеззараживающее, поверхностный антибиотик-спрей, марлевые салфетки и бинт-самоклейку. Сесть обратно, обработать рану — она слишком длинная и может открыться от неудачного движения, плюс меньше всего хочется возиться с воспалением и прочими возможными последствиями. Забинтовать. — Не надо, — просит, отодвигаясь, пока не ловят наконец, Цинсюань. Сам не знает, чего боится: что вернут? Возможно. Цинсюань, закусив губу, смотрит на то, как обрабатывают ему руку. Снова начинает беззвучно плакать: то ли потому, что ему больно от обработки, то ли от этого неясного страха, то ли потому что Хэ Сюань вернулся и страшно как раз стало меньше. Напоследок Хэ Сюань обматывает бинтами его запястья, создавая импровизированные напульсники. — Когда ты это сделал? — уточняет. Если прямо с утра, то его надо накормить, напоить, выкупать, подождать у туалета, и только после этого укладывать. — Ты ушел, и я встал включить свет, без него страшно. И булочку взять. А потом. увидел нож, — Цинсюань смотрит в сторону, заставляя себя говорить не односложно. — Я не знаю, как так вышло. Я не хотел этого… Наверное. Понятно, с утра. — Сядь за стол, — велит Хэ Сюань, одновременно поднимая его и направляя. Достает кружку, наливает воду из-под крана, ставит перед Цинсюанем. — Пей. А самому надо разложить продукты и приготовить что-нибудь съедобное для них обоих. Цинсюань садится, как сказано. Забирает кружку, выпивает ее также быстро, как пил с рук в борделе. Смотрит перед собой. Хэ Сюань злится? Наверное, должен. Цинсюань был одной проблемой, стал другой. А ведь мог его не забирать. Цинсюань представляет и его передергивает. Нет, еще одного дня он бы не вынес. — Еще хочешь? — спрашивает Хэ Сюань, не оборачиваясь. Готовить что-то полноценное нет никакого желания, так что он достает замороженные цзяоцзы, ставит сковородку на огонь. Поджарить на масле, потом плеснуть на сковороду столовую ложку воды, накрыть крышкой, и через пару минут можно будет есть. Цинсюань не знает. Наверное, должен? Кивает, не замечая, что к нему не повернулись, хотя ни жажды, ни вкуса воды не чувствует. Мир вообще почему-то резко начинает казаться нарисованным, словно вещи теряют объем. Цинсюань держит кружку и чувствует её форму. Это помогает хотя бы слышать вопросы. Хэ Сюань смотрит на него, подходит, чтобы взять кружку и налить еще воды. — Я приготовлю цзяоцзы, поешь и ляжешь спать, — проговаривает, поставив кружку перед Цинсюанем. — Ты устал. — Я устал, — Цинсюань легко выпускает из рук кружку и повторяет согласным эхом. Выпивает воду большими глотками. Наверное, есть он хочет всё-таки. Должен, по крайней мере. Но спать… Это в темноте. Цинсюань вздыхает. Надо было на полу поспать. — Что? — спрашивает Хэ Сюань, услышав этот вздох. Снова не смотрит, занимаясь пока сковородкой с маслом и распаковкой пакета замороженных цзяоцзы. Не слиплись, отлично. — Темнота. Я сегодня не смог заснуть из-за нее, — Цинсюань чувствует себя ужасно. Его уже забрали из борделя, почему он еще что-то от Хэ Сюаня хочет? Имеет вообще какие-то желания и страхи? — Я зажгу настольную лампу, — спокойно обещает Хэ Сюань. Это несложно, тем более, что электричество включено в арендную плату. Высыпает цзяоцзы на раскаленную сковороду, переворачивает палочками аккуратно, поджаривая с разных сторон. — Спасибо… — ну вот, опять почти сказал «Хэ-сюн». Что за желание цепляться за то, что уже ушло в прошлое, вместе со студентом Цинсюанем и Мин И? Цинсюань разглядывает кружку. Хэ Сюань плещет воду на сковородку к поджаренным цзяоцзы, быстро накрывает крышкой, пока руки не обварило взвившимся паром. Достает посуду, соевый соус и уксус, ставит все на стол. Вскоре перед Цинсюанем оказывается тарелка с пахучей едой. Хэ Сюань передает ему палочки. — Ешь. Ест Цинсюань ровно, словно не чувствует вкуса. Смотрит на Хэ Сюаня глазами побитой собаки, повторяет попугаем: — Прости. Хэ Сюань передергивает плечами. — Проблемы ты создал в первую очередь себе. Доедает сам, велит: — Вставай. Тебе нужно искупаться, в туалет и спать. Так как у тебя забинтована рука, купать тебя снова буду я — не хочу намочить повязку и ее переделывать. Цинсюань медленно кивает. Все понятное. На секунду даже кажется, что он все еще в борделе, просто сменилась комната… Но ужас уходит так, как появился. Совсем глупости. Хэ Сюань ведет его, поддерживая, раздевает. У него душевая кабина, а не ванна, но здесь тоже можно сесть на пол. Искупать, вытереть, сказать: — Выйдешь, когда закончишь, — потому что санузел совмещенный, и выйти. Оставшись один, Хэ Сюань сначала находит наручники, закрепляет их одним браслетом на раме кровати, а потом идет на кухню замывать кровь. Цинсюань все еще двигается неуверенно, но все же лучше, чем до этого. Чудом убеждает себя не сопротивляться раздеванию — в одежде спокойнее. Выходит даже не совсем по стеночке, хоть почти тут же на нее опирается. Хэ Сюань реагирует на открывающуюся дверь, бросая тряпку, подходит к Цинсюаню. В обхват талии подводит к постели, сажает на нее. Вручает Цинсюаню чистые трусы. — Спать будешь в белье. Одеяло у меня одно. Одно? То есть, рядом с Хэ Сюанем? Эта мысль отчего-то не пугает. После этой недели Хэ Сюань и сам не пугает — пугает его отсутствие и шанс его расстроить. Цинсюань натягивает трусы и сдвигается по кровати. Хэ Сюань берет его руку и спокойно направляет к открытому браслету наручников. Защелкивает поверх импровизированного напульсника — он как раз нужен был, чтобы было удобней и кожу не стирало. Вот здесь Цинсюань дергается, мотая головой и притягивая к себе руку. Безнадежно, но весьма отчаянно. Начинает дергать ею и выкручиваться из браслета. Хэ Сюань прижимает его к кровати, силой обездвиживая — прикованную руку и противоположное плечо, фактически нависая сверху. — Тихо, — требует. Приказывает уже жестко: — Смотри на меня. Цинсюань несколько раз дергается совсем заполошно, но затихает, фокусируя с трудом взгляд. Страшно. Прикованная рука, тяжесть тела на теле. Даже с Хэ Сюанем страшно. — Здесь тебя никто не тронет, — ровно и внятно проговаривает Хэ Сюань. — Но ты порезал себя. Поэтому у тебя больше не будет возможности себе навредить. Понятно? — Я больше не буду! — даже сам себе не верит. Он не знает, будет ли. Не может предсказать. Очевидно, что Цинсюань не может этого обещать, поэтому Хэ Сюань только молча смотрит на него. Ждет, пока Цинсюань смирится с тем, что будет пристегнут, и затихнет. Цинсюань затихает быстро: сил и без того было мало. Скорее даже обмякает в руках, все еще вздрагивая. — У тебя свободна вторая рука, — проговаривает Хэ Сюань ровно, отпуская его и садясь рядом. — Ты прикован иначе. Под тобой другая кровать. Вокруг есть цвета, а не все черное. Напоминает, что здесь отличается от борделя. Цинсюань кивает, приступами и мелко. Можно вообще ни о чем не думать, просто слушать голос Хэ Сюаня. Так легче. Словно во всем мире остался только голос, ничего больше. Похоже, его не слышат. Точнее, не понимают. Хэ Сюань касается свободной руки Цинсюаня, подводит ее к груди. Гладит запястье, акцентируя — оно свободно. Отпускает, чтобы встать и уйти на кухню, прибираться. В том числе домыть полы. Цинсюань ловит отпустившую руку, прижимает обратно. — Не уходи! — взгляд наконец фокусируется. Так же легко руку выпускает, но пальцы дрожат. — Мне надо вымыть посуду и пол, — спокойно отвечает Хэ Сюань. — Спи. Уходит, больше не позволяя себя остановить. Цинсюань сворачивается клубочком, как может, и затихает. Шум от движений на фоне успокаивает достаточно, чтобы он хотя бы легко задремал. Кажется, он уже узнает шаги Хэ Сюаня, не глядя. Хэ Сюань приводит в порядок кухню, ставит стирку, купается. Затем приходит спать — в халате, который оставляет у кровати, с чуть влажными волосами. Одеяло достаточно большое, чтобы не требовалось прижиматься друг к другу, но все равно чувствуешь, что не один. Это мешает. Возможно, проще будет купить завтра плед и уйти спать на пол. Цинсюань окончательно засыпает только когда Хэ Сюань возвращается, и то не сразу. Еще и во сне придвигается настолько близко, насколько вообще возможно с пристегнутой рукой. Вздрагивает во сне, всхлипывает совершенно внезапно. Сны у него сейчас не лучше, чем была неделя. Чудо, что хоть не кричит. Хэ Сюань лежит ровно, глядя в потолок. Потом вздыхает, придвигается ближе, поворачиваясь к Цинсюаню, обнимает его. Глупо, что тот, кого неделю насиловали по шестнадцать часов, так стремится к человеческому теплу. Всю эту неделю Цинсюань плачет, когда уходит Хэ Сюань, просит остаться. Вздрагивает от шума и внезапно всхлипывает, боится темноты. Жмется и ластится, когда тот рядом. Постоянно извиняется и снова ластиться. С Хэ Сюанем спокойно. Цинсюань просит не возвращать его. Ведет себя тише воды, ниже травы, послушен, когда от него хотят что-то. Цинсюань благодарен Хэ Сюаню, словно он только спаситель и тонет в чувстве вины. Он виноват в том, что произошло. Страх перед возвращением смазан: только ужас перед местом, все в борделе смешано в ком, от которого при попытке разобраться веет ужасом и только.